Текст книги "Фантастические тетради"

Автор книги: Ирина Ванка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 37 страниц)

Ночь выдалась самой долгой и беспокойной в истории "крымского" особняка. Матлин уложил Гренса в спальне, а сам... то валялся на диване в гостиной, то слонялся по темному саду, время от времени, заглядывая к Гренсу, который мирно и безмятежно сопел поперек кровати в обнимку с подушкой. Затем снова шел бродить по дальним аллеям, чтобы шорох листьев не нарушил сна странствующего страдальца. Он даже заглянул от скуки в лабораторию Ксара, где всегда был день-деньской, чтобы отдохнуть от затянувшейся ночи. А когда первые лучи "солнца" коснулись крыши и макушек деревьев, он поднялся в спальню и обнаружил Гренса, безжизненно висящем в петле, притороченной к крюку для люстры. Тонкая веревка так глубоко въелась в шею, что голова грозила вот-вот отвалиться, а цвет лица был как раз в тон недавним густо-сиреневым предрассветным сумеркам. – Вот так... – произнес шепотом Матлин, – а на что ж ты еще, Феликс, мог рассчитывать? Он постоял немного в своей меланхолической отрешенности, прошелся по гостиной до журнального столика, на котором лежали ножницы для нарезки каминного хвороста, подпихнул под крюк табуретку, валявшуюся вверх тормашками, установил на ней маленький стульчик, валявшийся рядом с табуреткой, осторожно поднялся на это хрупкое сооружение и перерезал веревку. Тело Гренса с шумом рухнуло на пол. Матлин спустился вслед за ним, развернул его лицом вверх и наклонился к самому уху, будто не хотел быть услышанным кем-то, незаметно присутствующим между ними: – Вот так всегда... торопишься, торопишься и не представляешь себе, как долго потом приходится возвращаться...

___________________________________________________________________________ ___________________________________________________________________________

Третья тетрадь: СЛЕД МАДИСТЫ

Сначала была любовь... После – не было ни черта, Но потом появился Бог, И игра была начата, И тогда появилась твердь, И ветра, и моря, и люди, Но за ними ходила смерть, И опять ни черта не будет... (Шутка.)

УЧЕБНИК ВВЕДЕНИЕ В МЕТАКОСМОЛОГИЮ "Зеркальные часы Хаброна" (19-я Книга Искусств. Астарианские хроники)

"... Через бесконечное и безначальное время-пространство, сквозь память ушедших и будущих поколений, тебе – неистовой силе, твоей бездонной памяти о будущем, сжигающей за собой мосты... от нас, плебеев бытия, тех, кто не забыл дороги к своей первобытной родине. Тебе... идолу судьбы, к чьей святыне никто из нас не смеет прикоснуться... Забвенье ведет тебя так, как нас хранит наша память, и каждый шаг отныне нас будет отдалять друг от друга. На этом месте в пятисотый цикл восхода Синей звезды будет навсегда захоронено то, что являлось величайшей гордостью и роковой ошибкой пятой цивилизации астариан, – Зеркальные часы Хаброна".

На этом самом месте, где были захоронены Зеркальные часы, мы будем вынуждены снова вернуться к теории информационных полей, которая должна была наскучить даже самому терпеливому читателю. Но иначе никак не понять, что скрывает под собой этот, не лишенный пафоса, некролог: "...пятисотый цикл ...пятой цивилизации, двадцать пятое мутационное поколение...". С какой стороны ни подступись – непременно упрешься во что-нибудь пятикратное. И чем трагичнее сюжет апокалипсиса, тем больше в нем можно выявить "пятикратных" закономерностей. Ничего удивительного. "Пять" в просторечье и есть число мадисты, символ "оркариумного тождества". Любые совпадения пятикратных циклов, как замечено на основе исторического опыта, точка наиболее вероятных проявлений мадисты. Эта закономерность имеет массу логических объяснений, почти нумерологических, вникнув в которые действительно начинаешь верить, что каждое число являет собой нечто большее, чем просто число. Так же как инфополя иногда являют собой нечто большее, чем средство информационных накоплений. В "Первой тетради", во фрагменте учебника, посвященном ЕИП и ИИП речь шла о том, что эти два монстра имеют свойство накладываться друг на друга (по достижении ИИП достаточных размеров и насыщения). Согласно шкале Дуйля, это происходит на 7-й ступени, последней ступени Ареала. В этом смысле Дуйль явно переборщил, заявив о Е(И)-информационных прорывах в сетях, имея в виду глобальные масштабы подобных прорывов. До этой напасти, к счастью, пока что никто не дожил и мы таких вещей в "Первой тетради" не касались. Наложения ЕИП и ИИП друг на друга начинаются, чуть ли не сразу, с возникновением ИИП, очень медленно и постепенно. Настолько постепенно, что на 5-й ступени они Дуйлем еще просто не берутся в расчет. И совершенно напрасно, потому что именно эти первые попытки взаимодействия полей могут дать достаточно убедительную картину информационных перспектив Ареала. Наложение происходит не чисто механически – "блин на блин", а по своей сложной, почти генетической, немного хиромантической схеме. Одни участки стыкуются сразу, от первого же удачного соприкосновения. Другие – после длительных притирок и то не до конца (рис.1). Но есть в этом процессе участки, которые не стыкуются вообще. О них и пойдет речь.

Рис.1 (С1/1)

Факт свершившегося наложения инженеры-информационщики выявляют сразу по мощному дублирующему инфопотоку, который во много раз превосходит возможности искусственных каналов и до предела насыщен "подробностями" на заданную тему, теми что в И-полях прежде не находились. В местах подобных стыковок обычно возможен прямой выход в ЕИП, не чреватый неожиданными последствиями. Только не следует думать, что фактор стыка есть критерий истинности информации, добытой интеллектуальными усилиями разумного Ареала. Абсолютно не так, потому что день рождения сегодня далеко не у каждой мамы, а тетя Жанна действительно родила зеленого человечка, и ей теперь наплевать, что тонкие параллельные миры отказываются признать отцовство. Информационщики утверждают, что стыковки – всего лишь критерий идентичности в постановке вопроса и методах его решения с обеих сторон. Что процесс стыковки в действительности хаотичен и больше похож на прощупывание друг друга информационными полями различной природы, который когда-нибудь, возможно, окончится полным слиянием в обоюдном экстазе, возможно, разделом сфер влияния, а возможно, и смертельными укусами. Сейчас же речь пойдет в основном об инфопустотах – местах, в которых никакого стыка быть не может. Инженеры, исследовавшие эту тему, когда-то давно построили для себя схему, помогающую спрогнозировать появление подобных пустышек. Схема получилась удивительно похожей на круглый пирог, в середине которого находилась главная начинка – основы всех известных в то время информационных направлений, в том числе элементарных наук, сродни таблице умножения. От этой середины во все стороны расползались "развития элементарных наук" с постепенными усложнениями, утончениями, переплетениями, которые порой заканчивались на самой "корочке пирога" внушительным "волдырем" из "подгоревшего теста", что свидетельствовало о невозможности дальнейшего развития данного конкретного направления. Схема была чрезвычайно абстрактной, но, вычисляя по ней возможные пустошные информационные тупики, инженеры мрачно шутили по поводу постулатов идентифологии: "Если предположить, что информационная картина мира идентична его физической картине – несчастна та цивилизация, которой выпала судьба обосноваться вблизи внешней границы ареала". И как в воду глядели. Потому что со временем у внешней границы ареала действительно было обнаружено кое-что особенное. Да не просто особенное, а именно сродни инфопустоши, чем-то напоминающее гигантские пузыри, природа которых не имеет ничего общего с физической природой ареала. К примеру, внутри такого пузыря удивительным образом нарушены элементарные пространственно-временные закономерности, и предмет (скажем, космический корабль), каким-то образом завалившийся в такую пустошь, не имеет ни малейшего шанса выбраться из нее. Это явление сродни пятой фигуре "философской геометрии" – оркариуму, оттого оно и получило название "оркапустошь". Но до пятой фигуры мы еще дойдем. Цивилизациям, которым повезло соседствовать с такими явлениями природы на окраине ареала, повезло особо. Повезло удивительно и необыкновенно. Практически все они неважно кончили. Немногие успели эмигрировать в более спокойные места обитания. Считанные единицы сумели кое-как приспособиться, но среди них нашлись такие любители нетрадиционных ощущений, которые мало того что приспособились основательно, но еще и доставили исключительное неудобство пустоши своим неумеренным исследовательским аппетитом. К их числу, безусловно, стоит отнести цивилизации Хаброна (Бог знает, сколько их было на самом деле). Однако в настоящее время потомки хабронитов успешно существуют и великолепно себя чувствуют, даже несмотря на то, что, в отличие от посредников, не отказывают себе в удовольствии вплотную заниматься мадистологией. А по всему внешнему контуру ареала, трудно сказать как давно, существует единая сеть их исследовательских лабораторий "Астари", занимающихся изучением структуры внешнего космоса, внешнекосмических аномалий и еще кое-чего...

Соседство хабронитов с оркапустошью было замечено вовремя, на 5-й ступени Ареала, когда "возврат" (по мнению Дуйля) практически невозможен. Но тем не менее это еще одна цифра "пять" в нашей печальной нумерологии. Пустошь была вычислена теоретически по циклическим повторениям определенных астрофизических конфигураций, предшествующих аномалиям подобного сорта. Таких аномалий ранние мадистологи пугались больше, чем самих проявлений мадисты. Несмотря на чрезвычайную разреженность астровещества в этой части ареала, Хабронская пустошь оказалась буквально облепленной со всех сторон "осколками" физических тел, при сильном удалении похожих на пыльную оболочку. Все эти тела были неподвижны относительно пустоши, и внешняя их сторона казалась практически безопасной, зато на внутренней стороне творилось нечто совершенно необъяснимое. Но древние хаброниты пренебрегли техникой безопасности, и на одном из таких "осколков" создали уникальную астрономическую лабораторию, позволяющую наблюдать картины, которые ни с какой другой точки ареала наблюдать невозможно, – внутрипустошные метаморфозы, чем-то похожие на Летаргические дуны Фидриса. В миллиарды раз увеличенные сюжеты, связанные с трансформацией физической природы, которые, к сожалению, детально не описаны ни в одном астарианском источнике. На этом же месте некоторое время спустя возникли так называемые "Зеркальные часы Хаброна" – суператтракцион, который вызвал интерес всего Ареала, но никакого разумного объяснения не имел. "Часы" визуально напоминали гигантский диск размером с диаметр небольшой планеты, который вращался в контуре границы оркапустоши, шлифуя ее своей внутренней плоскостью и создавая мощнейший поток временных искажений, который фокусировался на внешнюю плоскость. Участник аттракциона занимал позицию с внешней стороны, как фигура на шахматной доске, – в другой позиции тут же дублировалась его фигура, но уже с временным коэффициентом. Фигура перемещалась – менялся временной коэффициент дублера, строго индивидуально для каждого. И самое примечательное в этой игре было то, что дубль-структура оказывалась идеально настроенной на свой прототип. Она не только реагировала, но и с удовольствием вступала в контакт. Игрок сегодняшний мог задать любые вопросы своей проекции из далекого будущего, а проекция, как правило, снисходительно на них отвечала. И чем выше был временной коэффициент, тем снисходительней была проекция. Однако большой достоверностью такие прогнозы из будущего не отличались. Интересен был сам эксперимент со временем, а не его практическая польза. Эксперимент, который некоторые осведомленные невежды тут же представили как естественный природный временной антигравитант (АВ!), но до него мы тоже еще дойдем. Практическая же "польза" дала о себе знать по прошествии времени. Как, впрочем, и любители баловаться временным антигравитантом без учета антигравитанта пространственного (АП!) лишь по прошествии времени поняли, как жестоко они заблуждались. Каждое существо, хоть раз побывавшее в "Зеркальных часах", претерпевало чудовищную метаморфозу психики... деформацию "субстанции личности". Как это выглядело на практике – ни одна хроника тех времен толком объяснить не в состоянии. Вроде бы как "раздвоение призрака" – пустая оболочка с непредсказуемым поведением, то ли еще похлеще. По свидетельствам очевидцев тоже понять невозможно. С каждым годом "призраков" Хаброна становилось больше, и сама цивилизация рисковала превратиться в цивилизацию-призрак, если б каждая подобная тварь не имела маниакального стремления вернуться обратно в "Часы", где вскоре бесследно исчезала. Это явление впоследствии толковалось по-всякому. Слагались легенды о том, что по границе Хаброна до сей поры слоняются неприкаянные существа, для которых остановилось время. Что будто бы оркапустошь растет за счет энергии "расщепления времени и пространства", поэтому заинтересована наплодить "призраков" как можно больше. Кто-то для собственного успокоения внушил себе, что от "Зеркальных часов" не осталось даже обломков, что диск, замедлив вращение, угодил в самую сердцевину пустоши, а это значит, что его вовсе в природе не существовало. Еще много чего говорят на эту тему без малейших попыток логически объяснить происшедшее. Единственное, что известно наверняка, это то, что "Зеркальные часы Хаброна" были первым зафиксированным, общепризнанным и имеющим массу свидетельств явлением, которое по лингвистическим аритаборским традициям принято называть "мадистанс", а в просторечье именуется мадистой.

Глава 1

Самая чертовщинка здесь начиналась в полдень. Безразлично, ливень на улице или солнцепек. Главное, чтобы в комнате, кроме Шурки, никто не присутствовал. Стоило скрипнуть половице в коридоре – чертовщинка прекращалась, вернее сказать, затаивалась на время, пока скрип половиц не удалится на кухню и не закроет за собой дверь. "Седьмой день работы вируса "полтергейст", – записал Шурка в блокноте и выжидающе уставился на монитор, который не проявил ни малейших признаков жизни. – Ну, извини, – сказал он, – давай начинать, я уже здесь. Шурка перелистал страницы блокнота. "День первый" – эта зараза еще не называлась ни вирусом, ни полтергейстом. В первый день ее не стоило даже описывать в блокноте. Что-то есть... что-то мешает работать, рябит по экрану, роется в архивах, перебирает меню, изучает... "принюхивается", выстраивает длинные предложения из "козявок" с вопросительными знаками на конце. "Троянец," – подумал Шурка и попытался от него избавиться, но даже после форматирования диска вирус не исчез и шаг за шагом продолжил осваивать содержимое компьютера, поражая своим терпеливым упорством. Будто внутри завелся кто-то живой и самостоятельный. Окончательно добило Шурку то обстоятельство, что компьютер невозможно было отключить. Даже после того как шнур был выдернут из розетки, чертовщинка немного растерялась, но от этого не утратила яркости изображения. Ни о чем подобном Шурке слышать не доводилось. К часу дня все безобразия прекращались, до полудня следующих суток. На второй день работы "полтергейст" обрел дар общения и его вопросительные "козявки" сменились вполне осмысленной попыткой вступить в контакт. Но дискета с записью контакта не читалась, и присутствие в комнате любого постороннего лица действовало на вирус отпугивающе. "Какой сегодня день? – спрашивал "полтергейст". – Какое число? Год? Какая погода на улице?" "7 ноября 1917 года", – набирал Шурка на текстовой панели. "Полтергейст" удивлялся. "Да брось, я вполне серьезно. Который теперь час? Минуты? Секунды?.. Нет, батенька, твои часы отстают на целое столетие. Чем занимаешься? А что, половину Москвы под снос пустили? Это война прошла или подземные гаражи строят? По Садовому кольцу вереницы котлованов. Это зачем?" "Где это?" – спрашивал Шурка, и буквы на экране сменялись планом изучаемой части города с высоты птичьего полета. Затем проекция резко падала вниз и обозначала квадрат, в котором можно было разглядеть надписи на касках строителей и их ядовито-оранжевые комбинезоны. "Всю Москву расковыряли", – писал вирус поверх картинки. "Наверно, меняют трубы, – отвечал Шурка. – Впрочем, я этим не интересуюсь". "А чем ты интересуешься?"

– Лучше б ты такими делами не увлекался, – советовали Шурке на работе. Летают какие-нибудь идиоты, фотографируют местность. В принципе, есть такая аппаратура... Проверь, не встроена ли у тебя в монитор антенна с питанием... но с другой стороны... – ...С другой стороны, – уточняли другие знатоки, – это дорогостоящее удовольствие. Просто так развлекаться не будут. Ты спроси, что им от тебя нужно?

Третий и четвертый день работы вируса особым разнообразием друг от друга не отличались: "Восход солнца во столько-то..." "Ну и что?" "Ничего. Интересно. На каких частотах работают каналы телевидения?" "Не знаю". "Вот на таких-то..." "Ну и что?". "Ты еще не рассказывал мне о своих друзьях". "Я с вирусами о личной жизни не разговариваю".

– Нет, это типичный "говорун", – успокоили его на пятый день работы "полтергейста". – Кто тебе его засадил, вот в чем вопрос! Теперь он так и будет болтать с тобой с двенадцати до часу. – А ну-ка, покажи! – выскочил за Шуркой в коридор еще один коллега-доброжелатель и, соблюдая методы строжайшей конспирации, перелистал его желтый блокнот с нехитрыми и бессмысленными диалогами. Точно могу сказать, что это не "говорун"! Похоже, тебя хакеры зомбируют. И не почувствуешь ничего! Только в один прекрасный день выполнишь все, что прикажут. Это совершенно точно, слышишь? – Еще один маньяк, – подумал Шурка, но с этого момента в душе его поселилось беспокойство, и полудня следующего дня он дожидался в некотором леденящем оцепенении.

"Меня зовут Шура Бочаров", – представился он вирусу на шестой день работы. "Очень приятно", – ответил вирус. "Так вот, господин "очень приятно", мне не очень-то приятно что-то делать, не имея понятия, для кого и зачем. Либо мы вносим полную ясность в наши отношения, либо позвольте откланяться...". "Полтергейст" некоторое время переваривал информацию, а Шура нетерпеливо барабанил пальцами по полировке стола. "Я нуждаюсь в твоей помощи, – написал вирус на экране. – Дело очень деликатное. Боюсь, что никто лучше тебя с ним не справится". "С этого надо было начинать, – ответил Шура. – Итак..." "Встретимся?" "Встретимся? – удивился Шура. – Как и с кем?" На экране появилась проекция города и ухнулась вниз, застыв прямо над крышей дома. Только после того как картинка уплыла в сторону, Шурка, наконец, узнал свой собственный подъезд, затем дорогу, по которой он обычно топает до метро, срезая подворотнями. Одна за другой промелькнули таблички с надписью станций; "птичка" вылетела на загородное шоссе и стремительно понеслась. Но что это за шоссе и что за лесисто-дачная местность, Шурка сообразить не успел. Изображение затормозило на повороте с трассы, где, кроме километрового столбика, никаких указателей не имелось, и несколько раз скользнуло по размякшей от дождя грунтовой дороге, уходящей в лес. "Встретимся здесь завтра утром... Что скажешь?" Но Шурка не знал, что и сказать. "Как я узнаю тебя?" "Я сам тебя узнаю, не думаю, что там соберется толпа..." "Личная безопасность..." "Гарантируется!" "Почему бы тогда не встретиться где-нибудь поближе? Может... в районе "Сокола" в одиннадцать?" "Извини, – ответил "полтергейст", – это невозможно". "Черт возьми, зачем я тебе нужен?!"

В тот же день у Шурки здорово разболелась голова. "Не поеду, – решил он и успокоился, даже улегся спать раньше обычного, – определенно не поеду. Да я и в бреду не вспомню, где он показал мне этот перекресток! Да ну..." Геннадий Степаныч сильно удивился, вернувшись с работы и обнаружив сына в постели. – Па, тебе завтра нужна машина? Нет? Не понял... Мне надо кое-куда прошвырнуться. Это недолго. Да, я сплю. Рано вставать... "Определенно не поеду, – решил он окончательно, – пусть скажет, зачем. Пусть скажет, кто такой. В конце концов, кому надо?.." – Шурка накрыл голову подушкой, но тут же подскочил, будто его цапнуло за ухо что-то ядовитое, и в одних трусах побежал на кухню, где Геннадий Степаныч, еще не снявши пиджака, принимал лечебную порцию кефира. – Папа! 152-й километр... Грунтовка идет от шоссе через лес... Там ведь должен быть указатель? Это же дача Альбы? – Угу, – булькнул в кефир Геннадий Степаныч. – Ты точно помнишь, что это 152-й километр? – Да, – подтвердил отец, – указатель они перенесли, когда делали объезд... Кстати, нам пора бы его проведать. – Ясно. Мне все ясно, – сказал Шурка и, вернувшись в свою комнату, повалился на кровать. – Нет, это точно, что завтра я никуда не поеду.

В восемь утра его разбудил стук входной двери. Елена Михайловна, проводив мужа на работу, просунулась в дверь Шуркиной комнаты. – Ты выспался? Завтракать со мной будешь? Шурка вскочил с постели с необыкновенной легкостью, будто вовсе не спал минуту назад, а только и делал, что дожидался приглашения к завтраку; накинул халат, заперся в ванной, но вместо того чтобы принимать душ, сунул голову под кран с холодной водой и держал ее так до первых признаков обледенения. – Куда ты собрался ехать на машине? – поинтересовалась Елена Михайловна, выкладывая на тарелку горячие бутерброды. – Уже никуда. – А куда собирался? – К Альбе. – Он звонил? – Послушай, кроме Наташиных родственников, у него кто-нибудь есть? – Не знаю... – Но вы же подруги! Неужели она ничего тебе не говорила? О его отце, в конце концов, что-нибудь ты должна была слышать? – Должна, – согласилась Елена Михайловна, – но не слышала. А что это ты вдруг хватился?.. – Вспомни, все же при вас было. Зачем из этого делать тайны? – Какие тайны, Шурочка, о чем ты? – Как ты думаешь, кто может интересоваться Альбой, если не родственники? – А кто им интересуется? – Елена Михайловна застыла над чашкой с кофейником в руках. – Тетя Наташа раньше лета здесь не появится, правильно? – Она бы позвонила нам, – уверенно ответила Елена Михайловна, и струйка кофе так же уверенно устремилась в чашку, – обязательно позвонила б. Родственников у них здесь не осталось. А кто может им интересоваться? Кто-нибудь из старых клиентов? Разве что... но ты их предупреди, пусть сначала говорят с папой. – Альба уже достаточно взрослый. – Нет, лапочка, – возразила Елена Михайловна, – сначала пускай приедут сюда. Я отвечаю перед его матерью. – А его теоретический отец, вообще-то, может знать о его существовании? Елена Михайловна улыбнулась. – Видишь ли, дорогой. Тетя Наташа мечтала иметь ребенка еще задолго до появления Альберта. В таких ситуациях женщины иногда делают глупости и совершенно неважно, кто его отец, знает ли он об этом... Возможно, это была случайная компания... – Возможно, тетя Наташа так напилась... – Шура! – возмутилась мама. – Что ты говоришь! Ешь быстренько, мне надо собираться. Елена Михайловна замерла у подоконника, вглядываясь в утренние сумерки двора. Эта привычка у нее появилась с приобретением первой машины и не пропала даже после того, как для машины был куплен гараж. Но раздражение сына она почувствовала спиной, по лязгу ложки в стакане и нервным поерзываниям на табурете. – Может быть, конечно... может быть, – согласилась она, – иногда, говорят, одного стакана вина достаточно, чтоб ребенок потом на всю жизнь... Но ты, – обернулась она к Шурке, – не имеешь права рассуждать... В конце концов, это не наше дело. Главное, что все устроилось. Так что ешь и не ломай себе голову. Если тете Наташе этот отец не нужен – Альберту он не нужен подавно. Мы его семья. – И на портрете точно не он? – переспросил Шурка. – Ну что, ты не знаешь Альку? – всплеснула руками Елена Михайловна. – Точно не он? – Он тебе еще не то наплетет, а ты уши развешивай. – Ну, мам... – Ну что "мам"? Я сто раз тебе говорила, что не знаю этого типа. – Может, просто не узнаешь? – Да ну, имя редкое. Я бы запомнила. Да и Наташа бы от меня не скрывала.

Глава 2

– Ну, давай же, – Шура постучал по крышке монитора, – не злись на меня. Прости, ладно, прости, я не узнал эту местность сразу. Глубоко извиняюсь. Уже половина первого. Прием! Он еще раз перелистал блокнот. "Седьмой день работы "полтергейста". 12.30. Гробовое молчание. Партия с чертовщинкой переходит в эндшпиль". Он закрыл блокнот, зашвырнул его в ящик стола, тяжело вздохнул и вывел для себя шахматную партию. Но не успел Шурка сделать первый ход, как "полтергейст" ожил и обозначил на экране первую реплику: "Ты хочешь сыграть со мной?" "А что? – удивился Шурка. – Почему бы не сыграть?" "Боюсь, что против меня у тебя нет шансов". "Это как сказать. Вообще-то, я играю на первый разряд". "Играй ты хоть на гроссмейстера. Поверь, мальчик, против меня у тебя нет шансов даже с форой". "Да кто ж ты такой?" – напечатал Шурка и застыл с поднятыми над клавиатурой руками. "Здесь так принято, – спросил "полтергейст", – обещать и обманывать? Или это твоя собственная игра?" "Здесь принято, господин "очень приятно", здороваться, представляться, говорить сразу, что надо и сколько это будет стоить". "Послушай, Шура Бочаров, то, о чем я собираюсь тебя просить, – ничего не стоит. Но я заплачу ту цену, которую назовешь. Торговаться не буду". "Да ну, я не о том, – сконфузился Шурка, – вернее, я не то хотел сказать". "Ты испугался..." – появилось на мониторе, и Шурка, прежде чем оправдаться, вежливо ждал вопросительного знака, пока до него не дошло, что никакой вопросительной интонации в этих двух словах не содержится. "Тебя интересует Альберт Белозерский?" Ответ был утвердительно лаконичен, хотя и не слишком решителен. "Зачем?" "Познакомиться". "Не знаешь, как пролезть через охрану?" "Знаю. Хочу, чтоб ты представил меня ему как своего человека". "Ах, вот как... Зачем он тебе понадобился? Вы родственники?" "Что это меняет?" "Пойми, я отвечаю за него головой". "Я отвечаю за него головой не в меньшей степени, именно поэтому прошу твоей помощи. В противном случае мне придется действовать самому..." "Понял, – остановил его Шурка, – это шантаж, поэтому выбора не остается. Теперь послушай мои условия: сейчас я в квартире один. До вечера никого не будет. Звонить в милицию тоже не собираюсь..." "Хорошо", – ответил "полтергейст", и шахматная доска вернулась на полную ширину экрана.

Шурка отпрянул от монитора. "Соображает быстрее, чем я печатаю", – подумал он, но вдруг представил себе, как какая-то нечистая сила уже устремилась к нему по всем проводам и, того гляди, материализуется прямо в комнате. Его заранее продуманный и взвешенный план вошел в фазу сплошного страха перед неизвестным, которого он никак не мог предусмотреть. Точнее, сделал все возможное, чтобы исключить его напрочь. Этот неожиданный провал чуть было не заставил его бежать из квартиры. В последний момент он, совладав с собой, ринулся на кухню, вытащил сигаретную заначку и сделал несколько попыток прикурить от зажигалки для газовой плиты, пока звонок в дверь молнией не прошелся по нервам. От этого разряда поджались внутренности, и Шурка, пытаясь засунуть сигарету обратно, поломал ее в мелкую крошку. – Давай, Шура, давай, – подталкивал он себя и, сделав глубокий вдох-выдох, повернул замок.

На пороге стоял человек выше среднего роста, совершенно не по сезону закутанный в шерстяное пальто и в шляпе, надвинутой на брови. "Полтергейст, воистину, – мелькнуло в голове у Шурки, – рожа загорелая, будто с юга приехал. А вырядился-то... Чего это я, дурак, перетрусил?" "Полтергейст", не вынимая рук из карманов, оглядел хозяина квартиры. – Бочаров Александр, – сказал он, – ты удивительно похож на свою мать. – Ты знаешь маму? – обалдел Шурка. – Мы вместе учились, – ответил гость, проходя в полутемную прихожую и затворяя плечом дверь. Шурка оценил юмор. Даже в таком полумраке гостю на вид никак нельзя было дать больше тридцати. – В институте, – уточнил гость, оглядываясь по сторонам, – и с отцом твоим, и с матерью Альберта. – Пардон, а... – Мне пятьдесят пять лет, – ответил он, и Шурка, вместо того чтобы возмутиться, почтительно попятился. Его фамильярное "ты" отныне отпало само собой, будто в прихожей стоял не вчерашний "полтергейст", а дядя... старый друг семьи, который на редкость хорошо сохранился. Может, от травяных ванн, может, от жестокой диеты – не Шуркино это дело. – Проходите, – произнес он подчеркнуто учтиво, но гостю, похоже, было наплевать на светский этикет. Он вошел в комнату, не снимая пальто и шляпы, поспешно и с удовольствием, будто боялся не получить приглашения дальше прихожей. "Взгляд еще может быть... – думал Шурка, следуя за ним, – даже на шестьдесят... Но все остальное – ни за что не поверю. Какая-то анатомическая дисгармония". – Да-да, именно в этой комнате, – вспомнил гость, – мы отмечали твое рождение. Здесь стоял стол. Вон там, в углу – только что купленная кроватка. Там она и осталась потом стоять. – Он повернулся к Шурке и улыбнулся с некоторой отцовской нежностью, будто перед ним не взрослый человек, а только что выбравшийся из кроватки младенец. Но эта улыбка выдала его с поличным. "Феликс", – стрельнуло в голове у Шурки. – У тебя была большая синяя коляска, по ней мы издалека узнавали маму с папой, если они выгуливали тебя в парке... – Вы Феликс? – робко спросил Шурка. – ...а здесь висела свадебная фотография и вся наша "банда" на пороге загса. Но обои уже не те. Свет не тот, наверно, оттого, что деревья под окнами выросли. Все уже не то. – Феликс, – настаивал Шурка, – это вы? Гость грустно опустил голову. – Приятно, что здесь меня помнят. – Нет! Невероятно. Вы тоже на этой фотографии? Не может быть! Я хорошо ее помню... Но Феликс ничего не ответил, а лишь поглядел на фрагмент обойных узоров так, будто фотография все еще висела на прежнем месте. – Сейчас, – Шурка вылетел из комнаты и кинулся к шкафу, где на самом дне, в нижнем чемодане, были добротно погребены старые семейные архивы. Когда он вернулся, задумчивый гость стоял в том же ностальгическом забытьи, перед той же стеной, в той же позе, не вынимая из карманов рук. – Вот, посмотрите, если не верите. Вас здесь нет. Всех остальных я знаю. Никто никогда не говорил о вас. – Да, – согласился Феликс, – я поверил бы тебе на слово. Но и тебе бы стоило поверить, а не приглашать меня сюда. Меня интересует только Альберт. – Вы его отец? – Нет. – Альба сказал однажды: "Когда-нибудь Феликс ко мне вернется". С ним часто так бывает: нафантазирует что-нибудь – так оно и случится. То есть я хочу сказать, что та услуга, о которой вы просите... я сделаю это бесплатно... Я не мог даже представить себе... – Хорошо, – остановил его Феликс, – скажи, почему вы психбольницу называете дачей? – Это не совсем то, – смутился Шурка, будто почувствовал за собой вину, то есть это очень хорошая больница. Они заплатили большие деньги... тетя Наташа с мужем. Она вышла замуж. Если хотите... – Я знаю их телефон, спасибо. Меня интересует Альберт. – Сейчас, – засуетился Шурка, – я переоденусь и поедем.