Текст книги "Фантастические тетради"

Автор книги: Ирина Ванка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 37 страниц)

Глава 6

Первые часы "жизни" в человеческом облике Али не был похож ни на человека, ни сам на себя, скорее на ту статичную галлюцинацию, которую Матлин однажды наблюдал в своем особняке. Его тело с трудом восстанавливалось и делалось прозрачным. Сам же он пребывал в состоянии полусна-полубреда. Матлин с Суфом не рисковали общаться с ним в таком состоянии и бережно оттранспортировали тело в консервационный отсек наполняться красками жизни... и с удовольствием изолировали его там от всех возможных выходов. Но мадиста консервации не поддавалась и КМ-обеспечением для прохода герметичного контура пользовалась только с одной целью – чтоб никто из свидетелей не догадался, что "оно" мадиста. Экспедиция оказалась на самой границе фактурной зоны Акруса и, так как корабль после прохода зоны оказался крайне разбалансирован, некоторое время ушло на то, чтобы привести его в нормальный режим и поставить на маршрут. Как раз к тому времени Али очухался, принял эстетичный вид, выбрался из своего заточения и, как привидение, шатающейся походкой гулял по отсекам. Болф обнаружил себя при проходе первой же пограничной сферы, на самых дальних подступах к фактурным системам. Это было слабое место навигатора Суфа – засветить себя на границе, которую мог незамеченным пройти даже новичок. Вовсе не оттого, что он не видел границы, а только потому, что ему ни разу не пришло в голову остановиться и проанализировать ситуацию, как это сделал бы любой разумный гуманоид Ареала. Но, в составе экспедиции не числилось ни одного разумного существа, и через минуту полета Суф вынужден был оправдываться перед службой внешнего контроля. Они абстрактно представились "миссией Ареала" – это был дежурный вариант, означавший лишь то, что визитеры не намерены сообщать о себе подробностей. Удивить пограничников Ареалом не получилось. Кто ж еще мог забрести в их запертую зоной обитель? Матлин поздравил себя с прибытием в четвертую ступень фактуры и узнал между делом, что в последние несколько столетий по этому сектору внешней зоны ни один корабль Ареала не проходил. Суф реабилитировался тем, что поразительно легко нашел общий язык с пограничниками. Может, оттого, что 4-я ступень любой фактуры была ему до какой-то степени родственной. Его неумеренная общительность пополам с неуместной откровенностью дала свой результат: сектор прохода бонтуанского корабля-похитителя с четким маршрутом и пунктом прибытия обошлись ему в четверть часа дружеского общения и в одно большое убедительное "спасибо", которое он произносил уже на местном языке. Бонтуанец прошел прямым курсом к одной из древнейших планет цивилизации, которая располагалась в системе аналогично Земле: с той же массой, с тем же удалением от светила, наклоном оси и цикличностью вращения. В фактурном каталоге Акруса конкретно этой планеты Матлин не изучил. Орбитальный наблюдатель над ней не транслировал, и ему даже в голову не пришло поискать планету, похожую на Землю. Даже внешнее сходство акрусиан с человечеством его на такую мысль не натолкнуло. И теперь все время пути он предвкушал неведомые антимиры, битком набитые зловещими тайнами, самой зловещей из которых был он сам. Конечно, из ознакомительной астрофизики Матлин прекрасно знал, что однородные структуры во всем ареале не редкость. Более того, благодаря постоянному внутреннему движению, присущему каждой диалектически осмысленной вещи, однородные структуры, находившиеся некогда в тесном единстве, могут разлетаться на очень дальние расстояния, как расколовшиеся материки планеты. Но сердце колотилось – это был первый в его жизни визит в настоящую, неродную ему фактуру.

С орбиты планета казалась безжизненной. С кристально чистой атмосферой и барашками-облаками. Создавалось впечатление, что обитатели внезапно ее покинули. Пустые многоярусные города тянулись по всему материку, с орбиты напоминая рваную тряпку, и трудно было понять, один это город или много слившихся агломератов. Остальная часть суши представляла собой архипелаг, зеленым кольцом опоясавший планету, а полюса были накрыты толстым слоем льда, проникнуть под который можно только по туннелям с главного материка. Вся жизнь планеты была сконцентрирована вокруг нескольких баз, (которые фантасты называют космопортами), рассчитанных на прием легких аппаратов средней и малой дальности. Здесь как раз наблюдалось оживление, все остальное представляло собой закрытый для деятельности заповедник, музей. Вновь прибывшие путешественники спустили Перру в один из таких космопортов и двинулись пешком через близлежащие городские кварталы, стараясь не нарушать разрешенного туристического маршрута. Дорога уводила их на нижние ярусы. Строения внизу казались гораздо более древними и ухоженными, но кое-где красовались развалины, приближаться к которым категорически запрещали расставленные вокруг силовые поля. Похоже, разрушены эти строения были очень давно, что само по себе представляло историческую ценность. Нельзя сказать, чтоб архитектура нижних ярусов слишком напоминала земную, но некоторое сходство было. Интересным был принцип построек: местами они заканчивались крышей, но чаще на верхние этажи накатывались новые ленты дорог, площадей, а дома верхних ярусов поддерживали мощные сваи, образующие внизу декоративные арки. Под арками пространство напоминало зимний сад с тенистыми зарослями и скамейками для прохожих. Путешественники зашли под купол такого павильона, в два этажа висячих зарослей и бритых газонов. Под нижним этажом располагалось озеро, гладкое как зеркало. Вокруг него было достаточно оживленно. Несмотря на холодную погоду, совершенно голые люди – взрослые, дети разгуливали по берегу озера, забредали в него по горло, но почему-то никто не плавал. Матлин испытал желание показать им пример, нырнув с какого-нибудь обрыва, но местные отдыхающие и без того косились на них, вырядившихся на пляж, как на северный полюс. А Али, который всю дорогу добропорядочно помалкивал, уже улыбался до ушей голой и совершенно лысой даме весьма преклонного возраста. Им пришлось вызвать Перру и воспользоваться ее услугами, чтобы преодолеть водоем, который оказался системой из нескольких озер, соединенных водопадами и протоками. Спуститься на грунт удалось лишь глубокой ночью. Внутри павильонов скорость полета была строго ограничена. Но путешественники не торопились. У нижних этажей каскада было безлюдно. Там они и устроились на отдых. Желание Матлина искупаться было так велико, что даже не летняя температура воздуха его не остановила. Но поплавать не удалось и он, так же, как отдыхающие верхнего озера, лишь постоял по горло в воде и, разве что, пару раз дернул руками-ногами, чтоб окончательно убедиться – вода легче его тела и не держит на поверхности. Он зачерпнул горсть воды и понес на химический анализ в Перру, но Суф воспротивился: "Этому может существовать миллион объяснений, – заявил он, – не стоит загружать "пряник" порожняком, он тебе это припомнит..." Когда взошло "солнце" – перед ними, как прежде, лежали сплошные города...

Общая информатека никакой информации о Короеде не дала: либо такого человека в природе не существует, либо уточняйте цели его присутствия. Цели присутствия Матлин и сам узнать бы не отказался. Они не стеснялись опрашивать каждого встречного, не видали ли они... не слыхали ли они... Особенно тех, кто был похож на местных завсегдатаев и не проявлял к ним, в частности, к Матлину, подозрительного интереса. Те с интересов рассматривали черно-белую фотографию Короеда со всех сторон и на свет. Но ничего определенного сказать не могли, кроме того, что искать методом выборочного опроса ничем не примечательное существо – дело бессмысленное. Впрочем, Матлин это и сам понимал. Возможно, они так и не узнали бы ничего, если бы не чудовищное везение: один из случайно спрошенных оказался бывшим служащим космопорта и догадался предположить, что если цель пребывания здесь "этого Короеда" неизвестна и если он точно не местный, следует прежде всего выйти в "справку" космопортов по всей зоне и разыскать некоего экспедитора Лэя-Матри-Биорга, который должен знать такие вещи наверняка. Если он не знает – можно с чистой совестью возвращаться обратно. Бывший служащий был настолько любезен, что тут же сам связался со "справкой" по устройству, висящему у него на поясе, и замахал руками: – Он здесь, он здесь! Торопитесь на верхнюю палубу старого порта. Там любого спросите: экспедитор Лэй-Матри-Биорг. Трое пришельцев спешно погрузились в "пряник" и, подняв его за павильонный купол, рванули так, что чуть не пролетели мимо указанного места. Не прошло и пяти минут, как они промчались через весь материк.

На пассажирской палубе порта топталось человек двести. Трудно было понять, чем они занимались: то ли встречали кого-то, то ли провожали, то ли просто проводили время. Народ снизу прибывал, но какого-либо ярко выраженного лидера в этом скопище не наблюдалось. Первый остановленный ими – юноша с большим цилиндром в руках, услышав имя Лэя-Матри-Биорга, притормозил, поддерживая коленом цилиндр; указал пальцем в самый центр толпы и побежал дальше. Тут-то и произошло то, что окончательно развеяло все сомнения Матлина. Из толпы прямо на него выскочил мальчишка лет девяти и застыл, как вкопанный. – Феликс Матлин? – воскликнул он на чистейшем русском языке. – Вы еще живы? Пока к Феликсу Матлину возвращался дар речи, мальчишка кинулся наутек, да так шустро, что проследить траекторию его движения было невозможно. Матлин выскочил на перила площадки, с которой были видны все лифты и спусковые панели, но все, что ему удалось разглядеть, – это маленькую фигурку, улепетывающую в направлении подземной трассы. – Стой!!! – изо всех сил заорал он. – Остановись! – их уже разделяла почти стометровая высота яруса. Как мальчишке удалось спуститься вниз с такой скоростью, Матлин не понял, да и не время было... Точно также он впоследствии не понимал, каким образом ему удалось сорваться с перил. Лишь пролетев метров двадцать вниз, вспомнил, что на нем нет ремонтного жилета со страховочным "карманом". А еще через двадцать метров его начало тошнить, и он принял решение тормозить любой ценой, обо что попало, но дальше аварийной планки манжета реакция не сработала. Все, что успела для него сделать защитная система костюма, это отшвырнуть его в сторону за три метра до камней нижней площади. Он еще разглядел впереди силуэт убегающего мальчика и даже попытался броситься за ним, но на ноги встать не смог: вся левая часть тела оказалась переломана. Он не почувствовал боли и еще несколько раз пробовал встать, пока не наткнулся на вязкое страховочное поле, как раз на том месте, куда должен был приземлиться изначально. Это сработала страховка Суфа и, если б он не хватал манжет был бы в полном порядке. Он уткнулся лицом в каменную плиту... его очень сильно тошнило.

Матлину так и не удалось ни на минуту потерять сознание. К своему жесточайшему отвращению, он помнил все до ничтожных подробностей: переполох, который произошел на верхней площадке из-за его нетрадиционного способа перемещаться по ярусам; его погрузку и транспортировку в некое подобие гостиницы. Впрочем, он не исключал, что это, может быть, КПЗ в своем цивилизованном варианте или камера для психбольных. Он наблюдал, как спаивали его кости очень интересным "паяльником", издающим шипение и запах жареной курицы; как стягивали его порванные сосуды, отсасывали гематомы. Возможно, пытались давать наркоз, но наркоз на него не действовал так же, как боль. С ним еще много чего делали интересного, но, не дождавшись конца процедур, он уснул. Может, на нервной почве, может, от обычной усталости и спал, пока Али с Суфом его не разбудили. Было утро следующего дня. – Извини, – сказал ему Суф, – знал бы сразу, что ты выкинешь такой идиотский номер – подключили бы синхронную страховку... – Ты слышал, что сказал пацан? – Да, Али перевел мне. – Он сказал, что мне давно уже следует быть покойником. – Безусловно, он был прав, – согласился Суф, и Матлин заскрипел зубами от ярости. – Только не вздумайте поругаться! – вмешался Али. Обе конфликтующие стороны выдержали паузу, свирепо взирая друг на друга. – Я уже сам говорил с ним, – продолжил Суф. – С Лэем (мать его...) Биоргом? – Матри-Биоргом. Если ты намерен иметь с ним дела, произноси имя полностью. И вообще, здесь так принято, даже если имя содержит адрес и род занятий, – будь любезен... – Ладно, ладно, кто он такой? – Мрачный тип, – Суф изобразил на лице гримасу отвращения, – зануда. Но, кажется, он тоже тебя узнал.

К вечеру того же дня мрачный тип Лэй-Матри-Биорг сам стоял на пороге его покоев. Он оказался человеком лет 45, среднего роста, чуть полноватым с милой наружностью провинциального бухгалтера, не чуждого никаким человеческим слабостям. Ни страха, ни отвращения это существо у Матлина никоим образом не вызывало. – А... – протянул Биорг, – я не верил ни ушам, ни глазам своим до последней минуты! Передо мною действительно Феликс Матлин? Я не сплю и не нахожусь в плену безумных иллюзий? – весь этот монолог он произнес на чистейшем русском языке, без какого-либо даже намека на акцент. – Присаживайтесь, – пригласил его Матлин. – Благодарю вас, покорно благодарю. Надолго ли в наши края? – Мне хотелось бы повидать Короеда и я тотчас же вас покину. – Как жаль, право же, как жаль. Не стоило бы так торопиться, – его подчеркнутая театральность начинала действовать на нервы, – тем более, того, кого вы пожелали видеть, здесь нет. Но я, пожалуй, взялся бы устроить вам встречу с Лоином Гренсом. Мне кажется, она доставит вам удовольствие. – Меня интересует Андрей Короед. – Ни секунды не сомневаюсь, что это достойнейшая личность, но, кажется, мы с вами с трудом понимаем друг друга. Я бы, с позволения сказать, настаивал на вашей встрече с Лоином Гренсом. В противном случае, я отказываюсь понимать причину такого визита. – Откуда вы меня знаете? – Господин Лоин Гренс знает о вас все. – Это он вез меня сюда? – Точнее, он пытался это сделать, но после неудачи бесконечно об этом сожалел. – Что ему от меня понадобилось? Биорг сделал удивленное лицо. – Ему от вас? Спаси Господи! Ровным счетом ничего. Ему нужно было всего лишь от вас избавиться, отвязаться. Это вы, позвольте заметить, пристали к нему, как банный лист. – Вы хорошо говорите по-русски. – Это мой третий родной язык. – Прошу вас, будьте внимательнее и уточните: избавиться или отвязаться? – Право же, – удивился он еще больше, – не вижу разницы. Он всего лишь хотел, чтобы вы оставили его в покое. – Прекрасно. Ведите меня к нему.

Поздней ночью на транспортный этаж здания гостиницы, вышли двое и, преодолев пешком несколько пролетов вниз, уселись в длинную белую машину. Машина поднялась над дорогой, со свистом пронеслась до конца улицы и нырнула в туннель на оживленную подземную магистраль, о существовании которой праздные туристы, падающие с перил космопортов, возможно, не догадывались. По крайней мере, это наводило на мысль, что подземная часть города не заканчивается прозаическим подвалом. Спустя несколько часов, машина вонзилась в круглую дыру, служащую воротами павильона, из которого торчали лифтовые шахты, приглашающие спуститься еще ниже. Лифт работал, как стандартный технопарковый лифт Ареала: по любой траектории – вниз, вбок, по диагонали, как в детской игре с шариком, который должен прокатиться по доске препятствий и шлепнуться в нужную лунку – ни за что не уследишь, как он до этой лунки докатится. Биорг прямо из кабины отомкнул тяжелую дверь, за которой показался широкий, залитый светом коридор, похожий на холл дорогого отеля. Пол был устлан ковровой дорожкой, на стенах висели светильники дневного света. Здесь же, в керамических вазах, росли обычные комнатные растения: фикусы, кактусы, ни чем не отличающиеся от своих собратьев, выросших где-нибудь в Калифорнии или в московских столовках. – Прошу вас, точно следуйте за мной, – Биорг провел его мимо зала с фонтаном, по мраморной лестнице в коридорный тупичок, в который выходили двери двух апартаментов. На одной из них красовалась полированная деревянная коробка, похожая на почтовый ящик. Биорг тихонько постучал по ящику и, приоткрыв дверь, просунул голову внутрь. – Господин Лоин Гренс, к вам посетитель. Но в комнате было темно и тихо. – Зайдите, Феликс, подождите там, а я тем временем разыщу его, – он почти силой впихнул Матлина в комнату и закрыл дверь.

Нащупав на стене выключатель, Матлин успокоился. Люстра осветила комнату с высоким потолком, на стенах которой вместо окон размещались яркие витражи со сценами охоты и пасторальными пейзажами. Посреди стоял стол, заваленный горой исписанных бумаг, а вокруг были, то ли расставлены, то ли разбросаны кресла и стулья. К комнате примыкала небольшая столовая, совсем маленькая спаленка за тяжелой занавеской с колокольчиками и туалетные комнаты, выложенные светлой плиткой. Окинув все это взглядом случайного посетителя, Матлин вернулся в гостиную и сел на диван, стараясь совладать со своим подлым желанием сунуть нос в чужие рукописи. Тем более, что из-под груды бумаг торчала плоская портативная машинка с русским алфавитом. Просидев еще с четверть часа, он, со скуки, отправился рассматривать витражи, но тут из коридора послышались шаги, и дверь распахнулась настежь. – Феликс! Ты жив! Господи, как я рад! Как я безумно рад, что ты нашелся! На пороге прихожей собственной персоной стоял Андрюха Короед, и его бледная физиономия переливалась всеми оттенками счастья. Он размашистой походкой подошел к Матлину и обнял его. – Феликс! Скажи хоть слово! Скажи, что я не сплю, что это действительно ты! – Знаешь, дружище, – пробормотал Матлин, с трудом унимая дрожь в голосе, кажется, я сам не вполне в этом уверен...

УЧЕБНИК ВВЕДЕНИЕ В МЕТАКОСМОЛОГИЮ Искусство. Естество. Бонтуанские ментальные оболочки.

Возможно, адаптация терминов не очень удачна. Искусство в Ареале имеет смысл, несколько отличающийся от земного аналога. Может, дело только в моем неправильном понимании, но ничего более подходящего в своем словарном запасе не нахожу. Искусство в Ареале следует понимать дословно как "опосредованное творение", вторичное, производное. Ему противостоит термин "непосредственное творение". По аналогии с Искусством, переведу его как "Естество". Естество – то, что не имеет автора-создателя; то, что произвела на свет сама природа; и, наконец, то, что сделано неизвестным автором. Даже если это вещь вполне ручной работы, но до тех пор, пока неизвестно, чьих именно рук, сама вещь и всякий способ ее мировоззренческого осмысления относится к категории Естества. Для человеческого менталитета такое толкование абсолютно бессмысленно, даже смешно. Не только для человека, в пределах всех родственных и схожих фактур. В Ареале этот смысл возник в результате необходимости четко разграничить Искусство и Естество в не родственной среде, где не подскажет чутье и не сработает инстинкт. Эти же категории являются исходным уровнем познания (чего угодно) и в общей арифметике бытия используются в связке с такими же исходными категориями: "первичное" и "вторичное". В продолжении этого ряда есть еще "третичное", "четвертичное" и т.д. Невозможно представить, сколько всего степеней опосредованного. В конце этого списка может померещиться сам черт рогатый. Но начало выглядит вполне логично: 1. Первичные творения – Естество – предискусство 2. Вторичные творения – Искусство – творения Естества 3. Третичные творения – 1-ое Постискусство – творения творений Естества 4. Четвертичные творения – 2-ое Постискусство – и т.д.

Каждая вещь, каждое явление, суждение, знамение... (от странствующего астероида до человеческой цивилизации), имеет в этой шкале свое заслуженное место. От правильного определения своей категории зависит многое, если не сказать, все. Возникает вопрос, каким образом можно ее определить, нам, находящимся внутри системы? Первична или вторична цивилизация, к которой мы принадлежим? Возникла ли она естественным образом или ее произвели искусственно? Отвечу: по косвенным признакам. Надо представить себе, чем искусственная фактура может отличаться от настоящей и оглядеться по сторонам. Земля в этом смысле представляет собой настоящий ребус. Здесь с одинаковым успехом можно найти признаки, говорящие о том, что эта цивилизация имеет ярко выраженное естественное происхождение: явные исторические циклы, мощные рывки в развитии и т.п.. Можно найти аргументы в ползу абсолютной вторичности: допустим, многорасовость, гуманитарно-техногенный дисбаланс и т.д. На первый взгляд, казалось бы, истину следует искать посередине, но нет "Между Искусством и Естеством середины не бывает, – гласит аритаборская пословица. – Между Искусством и Естеством могут быть только бонтуанцы, а там, где есть бонтуанцы, никогда не будет ни середины, ни равновесия." И с этим невозможно не согласиться: цикличность развития фактуры с непрекращающимися кризисами дисбаланса может свидетельствовать о бонтуанских влияниях. Собственно, бонтуанские влияния вычисляются в первую очередь именно по таким смешанным вариантам и по ряду других характерных деталей, одна из которых будет рассмотрена прямо сейчас. Речь пойдет о явлении, которое по аналогии с ноосферой Вернадского, можно назвать ментасферой. Это нефизический и нематериальный в нашем понимании аспект, некий единый для всего человечества "банк данных" идей, образов, пережитых событий, интерпретаций – то, что передается с языком и без языка, со способностью видеть окружающий мир в одних и тех же красках, с нажитой системой ценностей и мировоззрений; то, чему не всегда способствует фундаментальное образование и то, на что иногда пагубно влияет излишне оригинальный менталитет. В истории философии, начиная с античной и кончая современными попытками интерпретировать немецкую классику, можно найти много других удачных терминов, но ни один из них до конца не отражает сути явления. К тому же, ментасфера по смыслу стыкуется с понятием И-инфополя, а при более детальном рассмотрении является для Земли внешним защитно-преобразующим фильтром от ИИП. Иначе это называется бонтуанскими И-информационными оболочками, которые имеют цель защиты и коррекции развития. Создание подобных оболочек происходит всякий раз по-разному. Иногда яйцо появляется раньше курицы, иногда курица раньше яйца, – все зависит от того, о каких конкретно "яйцах" идет речь. Процесс этот обоюдный, творческий с обоих сторон. Обитатели бонтуанских фактур по ходу развития получают дар влияния коллективного сознания на физические процессы и такого же рода обратную связь влияния физических процессов на коллективное сознание. Сознание индивида-фактуриала обычно слишком слабо для самостоятельной деятельности в ментальных оболочках. Даже если отдельные уникумы предъявляют конкретные результаты своих сознательных манипуляций, это оказывается сплошной иллюзией. Вероятнее всего, они находят способ (иногда непроизвольно) манипулировать коллективным сознанием. И, чем сильней и насыщенней эта так называемая ментальная оболочка, тем сильнее ее воздействие на фактуру. Это и принято называть "бонтуанской интеллектуальной чумой". На ранних ступенях "чума" может оказаться увлекательной и стимулирующей. По крайней мере, бонтуанские фактуры в Ареале, если можно так выразиться, котируются (как ребенок-аристократ, с детства владеющий французским языком и изысканными манерами рядом со своими сверстниками из заводских трущоб). Но для развития фактуры на поздних ступенях эта самая оболочка может оказать дурную услугу – стать настоящими кандалами развития. Она имеет худшее свойство выморочных аристократических семейств – зацикливание на самой себе и захиревание от постоянных кровосмешений. Если не расширять в нужном темпе ее границы, она, следуя законам генетики, накапливает и передает вредный, саморазрушающий "генофонд". Рвать извне этот замкнутый круг может быть опасно для цивилизации, особенно перенаселенной. Изнутри же для этого требуется прорыв колоссальной мощности, на который планетарная цивилизация вряд ли способна. Прочие фактуры отличаются от бонтуанских именно отсутствием защитных оболочек. В них не доминирует коллективное сознание, по сравнению с бонтуанскими собратьями, они тормозят в развитии, больше подвержены разрушающим влияниям извне. Если в их среде каким-то образом возникает общая похожая ментасфера – она не столь сильна, более контактна с инфополями и развивается естественным путем изнутри. На это уходит несравнимо больше времени и сил, но в итоге получается, скорее, проводник ИИП, чем фильтр, и "кровосмесительными" болезнями он не страдает. Одна из первооснов бонтуанских манипуляций с ранней фактурой – так называемая "коррекция развития", которую можно считать сбоем в генетически заложенной последовательности развития Естества. Такая прививка может оказаться эффективной лишь в случае, если время ее проведения рассчитано с ювелирной точностью и долгий послепрививочный карантин проходит под контролем. Малейшая неточность дозы и "больного" становится проще усыпить, чем вылечить. Отчасти, именно этим и объясняется существование закрытых бонтуанских заповедников, внутри которых ничего интересного для Ареала нет. Но все, что ни делается, – делается во благо. Так называемое "бонтуанское Искусство" имеет вполне конкретную цель. Дело в том, что выращивание управляемого коллективного сознания в итоге дает набор стойких (типично бонтуанских) мировоззренческих канонов, позволяющих фактуриалу решить неразрешимую задачу осознания себя в окружающем его мире в той же степени, что и осознания окружающего мира внутри себя. В конечном итоге, это формирует способность цивилизации как ментальной общности адаптироваться на стадии Ареала, где, как правило, выживают лишь отдельные индивиды. Это, по мнению бонтуанцев, лишает иммунитета перед такими вещами, как "старость", "смерть", "тупик" и тому подобные категории бытия. Перед ними уязвим индивид, но не уязвима общность индивидов. На стадии фактуры это благое начинание частенько деградирует в банальную религиозность, "ментальную прику*", так называемую точку отсчета. Она возникает, подчас, непроизвольно и может с полным правом относить себя к категории Естества, но перспективы ее трансформации на уровнях Искусства, вызывают множество противоречивых догадок.

Глава 7

– Ты не помнишь совсем ничего? Ни меня, ни Биорга? Ни... – Не трудись перечислять, ничего абсолютно. Удивленный Гренс прошелся взад-вперед по комнате, размахивая рукавами халата. – Даже не знаю, с чего начать. Надо, наверно, начать с того, что извиниться перед тобой. Это из-за меня, только из-за моей глупости ты влип в эту авантюру. Может быть, еще, конечно же, по совершенно нелепой случайности... В дверь осторожно просунулась голова мальчишки, того самого, за которым таинственно воскресший "покойник" безуспешно гнался у космопорта. Гренс сердито топнул на него ногой. – Засранец! Что ты себе позволил в разговоре с дядей Феликсом! Но мальчишка, ничуть не смутившись, вошел в комнату с огромным подносом, и, водрузив его на стол, принялся расставлять содержимое надлежащим порядком. Фужеры, чашки, вазы с фруктами и бутылки с вином, дымящийся фарфоровый чайник... Матлин искренне восхитился силой этого необыкновенного ребенка. Даже ему, взрослому человеку, все это поднять на одном подносе было бы нелегко. – Это мой сын, – объяснил Гренс, когда мальчик удалился. – Что? – Не удивляйся. Поживи здесь с годик-другой – перестанешь удивляться всему. Пришлось его усыновить, чтоб дать ребенку нормальное воспитание. Здесь это принято. Могу ли я тебя спросить, Феликс, представляешь ли ты, где сейчас находишься? – В каком смысле? Понятия не имею, что это за берлога. Думаю, километра полтора от поверхности грунта... – В смысле более глобальном. – Зона Акруса, протофактура. Ты это имеешь в виду? Глаза Лоина Гренса слегка округлились. Несколько минут он сосредоточенно гремел посудой, разливая в чашки горячий напиток и сваливая на пол остатки рукописей. – Слава Богу, – произнес он, наконец, – ты избавил меня от самых тяжелых объяснений. Признаюсь, с полгода им удавалось морочить мне голову, будто я на Земле. Не знаю, что ты называешь Акрусом и протофактурой, но слишком хорошо помню свой стресс, когда узнал, что все это – совершенно чужая планета. Теперь я вдвойне рад, что тебя нашли. – Ты собирался в чем-то покаяться? – Да, да! Именно так, друг мой, я поступил как последняя свинья. Ты всегда называл меня эгоистом и был прав! – Он размашистым жестом преподнес Матлину фужер, наполненный белым вином и уселся напротив него в кресле. Ну, что мне прикажешь делать с твоей амнезией? Просто не верится, никак не верится, что ты смог это забыть. Мне до сих пор снятся кошмары... – он осушил свой фужер, вставил в зубы сигарету и долго метался по карманам халата в поисках зажигалки, пока, наконец, не прикурил, не забылся в клубах дыма и не выдавил из себя первого основополагающего слова "прости". – Прости. Я должен буду рассказывать с самого начала, с детства, если позволишь... Собственно, в какой-то степени, твой провал памяти мог бы быть выгоден мне, но Феликс, ты был моим единственным другом, с кем мне еще говорить, если не с тобой. Со второго класса, с тех пор, как тебя перевели в нашу школу, ты знал обо мне больше, чем кто– либо. В отличие от тебя, я помню все: то, как мы сидели за одной партой, как ты учил меня умножать в столбик... Собственно, это неважно. Да, это тебя уже вряд ли заинтересует. Все началось, дай Бог памяти, классе в пятом, когда я первый раз убежал из дома. Из-за отца. Кажется, он тогда сильно накричал на мать и влепил мне затрещину. Это у нас и раньше случалось, но... именно после того побега у матери появилась навязчивая идея, что когда-нибудь я убегу из дома навсегда или отец забьет меня до смерти. Все это чуть не закончилось военным училищем, но, в конце концов, мать меня пожалела. Я засиживался на продленке допоздна, ходил в какие-то дурацкие кружки юных следопытов, где занятия проходили по вечерам, только для того, что поменьше маячить дома... – Он здорово тебя бил? – Это не то слово. – Ты никогда не говорил мне об этом. Гренс пожал плечами. – Это не самая приятная тема для разговора. После моего побега он прямо-таки взбесился, решил, что я связался с уличной шпаной, пью, курю, ворую... Отец у нас всегда был немного с приветом – трудное послевоенное детство... Но суть не в этом. Суть в том, что мне надо было каким-то образом выжить, и я нашел выход. Припоминаешь, о чем идет речь? – Какая-нибудь секта? Гренс снисходительно усмехнулся. – Феликс, мы росли в советские времена, хоть это ты можешь вспомнить? Какая там секта для пионеров? Ты помнишь кирпичный трехэтажный домик через дорогу, напротив твоего двора? – Дворец пионеров, который давно снесли? Там ты занимался в своем историческом кружке? – Да, да! Наконец-то! Все мои кошмары прекратились после встречи с Георгием Павловичем... – Помню Георгия Павловича. Ты говорил о нем, ну и что? – Вроде бы, по официальной версии, он был бывшим преподавателем университета, потрясающе интересный мужик. Я был от него без ума. – Ну, как же, как же! Это из-за него ты чуть не завалил выпускной экзамен? Гренс расхохотался. – Реформы Столыпина – не смеши меня. Я был маленьким самоуверенным идиотом! Феликс, ты же не будешь отрицать, что историю я знал лучше всех наших преподавателей вместе взятых? Матлин утвердительно закивал головой: без вопросов, он сам об этом не раз говорил несчастному маленькому, до неприличия начитанному Короеду, чтобы успокоить его после очередного конфуза. Он прекрасно помнил все этапы их плодотворного сотрудничества на экзаменах и контрольных, когда он себе в удовольствие решал для своего соседа по парте оба варианта по математике, зато учебника истории мог не открывать вообще. Андрюша Короед так же, в свое удовольствие, весь школьный курс истории излагал ему в самых увлекательных подробностях на уроках, на переменах и при каждом удобном случае, даже тогда, когда его совсем об этом не просили. – О, да! – Матлин в знак признательности приложил руку к сердцу. – Твоих заслуг никто не отрицает. – Чем мы только с Георгием Павловичем не занимались, – продолжил Гренс, начиная с антропологии и палеографии и кончая герменевтикой и футуристической лексикой. Для тебя это, наверное, как для меня "зона Акруса". Но и это неважно. Когда выяснилось, что наш дядя Жора никакого отношения к университету не имел, он не имел даже диплома историка... Удивительный был человек, он был для меня всем... Если ты можешь это понять. Он был моей семьей, моим домом, я пропадал у него круглые сутки. Ему даже удалось расположить к себе моего отца! Он относился ко мне, как к сыну... Только с ним я и мог чувствовать себя человеком. Ну, что же... Почему ты ничего не ешь? Давай-ка, не церемонься. Разговор будет долгим. – Кем был этот Георгий Павлович? Гренс пожал плечами. – Я очень часто сам себе задаю этот вопрос. И, представь себе, не нахожу достойного ответа. После школы мы больше не виделись. Он уехал в Краснодар к сыну. Мы переписывались до армии, он приглашал на лето в гости. Потом... представить себе не могу, что произошло. Он перестал отвечать на письма. Я ездил туда, но... – Что "но"? – Да нет, не подумай ничего особенного, такого адреса в Краснодаре не существовало никогда. Даже ничего похожего. – Он так и не объявился? Гренс растерянно помотал головой. – Ни он, ни родственники, ни знакомые. Куда я только ни обращался. Как сквозь землю... Словом, с тех пор мне ничего о нем не известно. До армии я валял дурака, а когда вернулся – успешно провалил экзамены в университет. Ты не можешь этого не помнить. – Да, разумеется. – Подло! Гадко! Представь себе: сдать на "отлично" все экзамены, и под корень завалить иностранный. И это после армии. Ты сразу поступил, тебе меня не понять. Нет, надо было идти в американскую армию наемником – тогда бы не было проблем с английским. – Были бы проблемы с комсомолом. – Феликс! Ты возвращаешь меня к жизни. С кем бы я еще здесь так славно побеседовал? – Я помню эту печальную историю, конечно, мои самые глубокие соболезнования... Пожалуйста, продолжай. – Но ты не знаешь самого главного. В тот момент, когда я выходил из аудитории с проваленным английским, ко мне подошел мужик и пригласил выйти на лестницу поговорить. Первое, что мне пришло в голову, – мужик университетский и сейчас начнет с меня требовать взятку, мне не хватало каких-то полутора баллов, можешь себе представить? – И что же? – Он предложил мне работу. Хорошую работу за хорошие деньги с длительной командировкой. Это было связано с архивами и анализом древних рукописей. Всему, чего я еще не умел, меня предполагалось обучить на месте. Что за архивы, рукописи и куда эта длительная командировка, говорить отказался, не уполномочен, видите ли, это большой секрет. Только, говорит, в случае полного согласия с моей стороны. В конце концов, мы распрощались. Почему, если это действительно серьезная работа, не обсудить все сразу? Какие там могли быть секреты в древних рукописях? С другой стороны, я же не девочка, которую можно, в случае чего, продать в гарем. Зачем-то я ему действительно понадобился. Словом, на следующий день я уже сожалел о своем отказе. – И ты не попытался разобраться? – Послушай, откровенно тебе скажу, после экзамена мне было не до этого. Я рассчитывал получить фундаментальное образование. Я и на следующий год рассчитывал, но ситуация повторилась до мелочей. Ты об этом ничего не знаешь... Этого я не рассказывал никому: я опять завалил английский в той же самой аудитории, тому же самому преподавателю, более того, ту же самую тему, что и год назад. Можешь себе представить мое настроение, когда я, выходя из аудитории, узрел того же самого типа, который сделал мне то же самое предложение, только с гораздо более виноватым видом. Будто он считал себя причиной моего провала. Я был так взбешен, что не стал с ним разговаривать, но в течение года видел его не один раз: то мы случайно сталкивались в метро, то в магазине, то вообще черт знает где. К тому времени с фундаментальным историческим образованием я окончательно решил покончить. Но прошел год и, словно бес попутал, опять потащил документы в университет и все повторилось. Поверь, я не то что читать, я думать по-английски научился, а тут – словно внезапное отупение: та же аудитория, тот же билет, будто я вернулся в тот же день два года назад и уже не сомневался, что преподаватель меня завалит. – И преподаватель?.. – Тот же мерзкий тип с рожей пьяницы, и фамилия у него соответственная... на кучу дерьма похожа. То ли Калов, то ли Галов, будто они его с улицы притащили, – всю дорогу в носу ковырялся и гремел бутылками в дипломате. Абсолютно то же самое во всех деталях и я не сомневался, что мой работодатель опять стоит у дверей. Как думаешь, что я сделал? – Наверное, здорово струсил. – Так и есть! Не то, что струсил – меня почти парализовало с испугу. Я был уверен, что спятил, что должен немедленно сдаться в психушку. Тут я и сказал ему, что согласен, только ради того, чтобы выиграть время и смыться из Москвы, но он... Ты не представляешь себе, как он был счастлив, сколько наговорил мне на радостях всякой ерунды и, в числе прочего, проскочила одна небезынтересная информация: что Георгий Павлович очень гордился бы мной, узнав о моем мудром решении, что он сам рекомендовал меня на эту работу. – Это и заставило тебя всерьез согласиться? – Безусловно. Только это. Я рассчитывал увидеть его. Мне было обещано хорошее вознаграждение при условии, что я сохраню в тайне местонахождение архива. Я согласился, что меня доставят туда с завязанными глазами. Мне так безопаснее, а им спокойнее. Но уже потом, познакомившись с Биоргом, я понял, почему они не дали мне поступить в университет. Именно они были виноваты в моих провалах. Биорг открыл мне глаза. История, которую мы изучали с Георгием Павловичем, оказалась историей без белых пятен. Например, официально практически ничего не известно о цивилизации этрусков – я же могу защитить по этрускам диссертацию, и подобных примеров колоссальное множество. Я почувствовал свое рвение к истории полным идиотизмом, особенно, когда понял, что мое "подпольное" образование имеет роковой смысл – без "белых пятен" истории цивилизация развивается иначе. Одним словом, я понял главное – надо соглашаться, выбора у меня нет. – Ты не догадывался, куда тебя завербовали? – Биорг сказал, что архив находится в подземном бункере. Там я должен буду находиться безвылазно до полного завершения работы. – Кто этот Биорг? – Смешной человек, – Гренс задумался, подбирая ему точное определение, он, некоторым образом, мой импресарио. Ценный кадр: знает всех, все, что угодно, может достать, пробить. У нас здесь шутка такая ходит: если не знаешь, в чем смысл твоей жизни, спроси у Биорга, он знает все. Короче, с полгода мы с ним суетились. Он взял на себя все проблемы: транспорт, питание, проживание, материалы для работы. И действительно, мне даже не пришлось ходить по библиотекам. Всю литературу, которая могла понадобиться, он добывал сам. Я лишь просматривал историографию и говорил: теперь мне нужно еще то, другое, третье, такого-то автора – сякого-то... хватали все подряд. Трудно сориентироваться, когда туманно представляешь себе предмет исследования: социальная история, психогенетика цивилизации... искали все, что могло помочь. Несколько раз он ездил за литературой за границу. Энергичный мужик, все доставал моментально. В итоге одна из комнат его квартиры оказалась до потолка завалена книгами, многие из которых я даже не успел просмотреть. И вот настал день отъезда. Этого дня ты, разумеется, тоже не помнишь. – Никак не могу понять, причем здесь я? – Ты же хотел все подробно и по порядку. Изволь. Так вот, поздно вечером накануне отъезда Биорг должен был позвонить, чтобы уточнить время и место встречи, но позвонил лишь в два часа ночи и очень извинялся. Говорил, что возникли неожиданные сложности с перевозкой багажа, и очень просил прийти пораньше, помочь погрузить. Договорились, что я буду у него к семи утра. Сам знаешь, как ходит транспорт в нашем районе по утрам. Я, приготовившись идти пешком до метро, вышел в пять, и встретил тебя у твоего подъезда. – Ты хочешь сказать, что встреча была случайной? – По правде, мне не стоило к тебе тогда подходить. – Что я делал у своего подъезда в пять утра? – Ты шел домой... Не знаю, стоит ли об этом? – Ну же, не тяни. – Ты был в стельку пьян. Вернее, не то чтоб в стельку, но вид у тебя был, будто ты не спал три ночи. Увидев меня, ты решил, что еще недостаточно прогулялся и ничего страшного не произойдет, если я приду с другом, который поможет грузить багаж. А я решил, что мне сам Бог тебя послал, и рассказал тебе об этой подозрительной командировке. Ты взялся выяснить, что это за "архивное место". Я еще передал тебе письмо к родителям. Видишь ли, Феликс, как только я встретил тебя, мне стало намного спокойнее, хотя и следовало гнать тебя прочь. Матлин рассмеялся. – Разве я не выполнил своего обещания найти "архив"? Гренс недоверчиво поглядел на него. – Значит, кое-что ты все-таки помнишь? – Нет, считай, что программа поиска сработала подсознательно. Итак, мы прошли пешком до метро... – Ты раскошелился на "мотор" и как раз, когда открывалось метро, мы уже звонили в дверь Биорга. У тебя заиграли часы – было ровно шесть утра. Биорг не удивился, увидев тебя, будто ожидал от меня какой-нибудь пакости. "Заходите, – говорит, – что ж поделать?" Открыл дверь и отправился в сторону дальней комнаты. Мы зашли в коридор, и как только дверь за нами закрылась, я сразу почувствовал что-то не то. Коридор оказался непривычных размеров, будто мы попали в другую квартиру. Я хотел нащупать выключатель, но не смог дотянуться до стены, она как будто исчезла. Потом я неожиданно далеко услышал твой голос. Ты кричал: включи свет, скорее включи свет! Я кинулся открывать входную дверь, но и ее на месте не оказалось. Руки проваливались во что-то вязкое. Вокруг кромешная темнота. Я совсем перестал ориентироваться и вдруг заметил, что не касаюсь ногами пола. Тело сворачивается, как в воде. Потом до меня уже дошло, что это невесомость. В тот момент я, кажется, потерял сознание или заснул, а ты все время норовил меня растормошить... – Если это была "твоя" камера – тебе и полагалось в ней спать до посадки. Все нормально. На меня спячка не действовала? – Ни капли. – Естественно. Эту камеру делали для тебя, и мое присутствие в ней не предусматривалось. Так что мучился ты по моей вине. Я эти "гробы" знаю, они все с одного "конвейера". – Да, Феликс, – покачал головой Гренс, – ты здорово спутал все карты. Ты даже не можешь себе представить... Одно дело я, поставивший на себе крест, и другое дело ты. Пережить все это на трезвый, относительно трезвый рассудок... Возможно, она и к лучшему, твоя амнезия. – Надеюсь, я вел себя достойно? – Не то слово! – вдохновенно воскликнул Гренс. – Не то, что достойно, можно сказать, героически! Пока я бездарно болтался вверх тормашками, ты отчаянно пытался выбраться. Можешь гордиться собой. Но все твои попытки были неудачны. Это оказалась какая-то странная невесомость, она все время стягивала нас к центру, а ты пытался прощупать стены, говорил, что они мягкие и вязкие, но чем глубже, тем тверже. До твердого вещества не хватало сил дотянуться – отбрасывало в центр. Мы даже лежали таким способом, на спине друг у друга. Было такое ощущение, что летаешь привязанным к кровати. Это, между прочим, твоя фразочка. – Сколько времени это продолжалось? – Дня три, не больше. Мы ориентировались только по "пиканью" часов. Удивительно, что они работали. Ты был уверен, что в этом доме физическая лаборатория, а я говорил, что мы давно уже в космосе и дергаться бесполезно. Но почему-то ты был уверен, что мы сами должны найти выход отсюда, иначе пропадем. Ты считал, что неизвестность хуже всего, а я говорил, что бывают настолько скверные новости, что лучше уж неизвестность. Но ты выбрался и оказался прав. – Выбрался? Каким образом? – Ты применил принцип реактивного движения и использовал меня в качестве "горючего", – Гренс с пафосом поднял бокал, – за твое здоровье! Если б этого способа не изобрели до тебя, я мог бы сказать, что лично знаком с гениальным физиком. Собственно, у нас была возможность выбраться вдвоем. Стены контейнера не были жесткими, нужно было лишь как следует оттолкнуться друг от друга и рваться изо всех сил. Но и еще, конечно же, то, что ты называл тогда "верой в успех этого безнадежного мероприятия". Но у меня, как видишь, ни веры, ни силы не оказалось. Я был чертовски рад, что тебе это удалось и, как дурак, надеялся, что ты вот-вот вернешься, чтобы вытащить меня отсюда. Я не позволял себе даже думать, что, возможно, не так уж все и благополучно. Прождал почти сутки, а когда очнулся здесь, в фойе у фонтана, – Гренс указал пальцем в сторону того самого фойе, Биорг уже в ярости метал икру. Орал, что мы сами во всем виноваты, что стены контейнера пересекать нельзя – это для человеческих организмов верная гибель и что ты по собственной дурацкой инициативе отправился на тот свет, только не мог понять, каким образом тебе это удалось. Но, поверь, он тебя об этом еще не раз спросит. А мне за то, что я притащил тебя и попустительствовал твоим глупым экспериментам, придется весь контрактный срок пребывать в гостинице и никаких телефонных звонков, никаких писем, чтобы по штемпелю на конверте ни один из моих бестолковых приятелей не вычислил, где я. И, знаешь, все это выглядело так убедительно и правдоподобно. Даже контейнер они объяснили, как бактериальный карантин – в архив, дескать, допускаются лишь совершенно стерильные существа, Гренс от души расхохотался, вспоминая, как ему здесь по десять раз в день меняли халат и перчатки, пока он не научился обманывать архивный тест-пропускник, – перед работой – душ, после работы – душ. Я думал с меня слезет кожа. Попробуй хоть одну молекулу притащить с собой из гостиницы! Я уже раньше сообразил, что работать придется с архивом какой-то инопланетной миссии, посетившей Землю миллионы лет назад. Черт меня возьми, почему я сразу не догадался, что речь идет не о Земле? Ведь все, абсолютно все подталкивало меня к этому! – Гренс тяжело вздохнул, будто его запоздавшее прозрение способно было что-либо изменить. – Это все? – Что касается тебя? Мы больше не виделись. Когда вскрылись махинации Биорга, он признался, что ты выпал из контейнера на одной из остановок и, судя по всему, принял свою долгую мучительную смерть. Когда они спохватились – спасать тебя было поздно. Это так? – Чистая правда. – Он сказал, что контейнер был снабжен оболочкой секретной самозащиты. Все, что каким-то образом выпадает из него, должно самоуничтожаться. У человека это начинается с разрушения памяти, мозга, нервной системы и заканчивается разложением тканей. Весь процесс занимает около часа. Если б ты выбрался на корабле – они попытались бы спасти тебя, но на перевалочном пункте у тебя шансов не было. – Неужели я похож на говорящую галлюцинацию? Они недооценивали моих шансов. – О, Феликс! Твоя галлюцинация уже не раз посещала меня. Ты был моим самым тяжким грехом. Ты даже не можешь себе представить, как я счастлив, увидеть тебя. – Ты уверен, что это все? Гренс непонимающе поглядел на своего гостя. – С момента старта с Земли у меня отсутствует гораздо больший отрезок памяти... – Но, Феликс, оболочка контейнера... – Я знаю про эти оболочки не меньше тебя. Разрушение памяти идет в сторону прошлого, без разбора. Я не помню, где я напился в тот день, я и предыдущих дней не помню – это неважно. До того момента, как я выбрался на перевалочном пункте, прошло около месяца полета. – Неужели ты мне не доверяешь? – обиделся Гренс. – Андрей, я только хочу выяснить... – Подожди. Какой месяц? Там никакого месяца быть не может. Это абсурд! Кто тебе это определил? По какому ритму? Клянусь, я больше ничего о тебе не знаю. Гренс подскочил к своим черновикам, сваленным на пол и стал что-то черкать на них жирным карандашом. – Сколько времени, ты сказал? Месяц? – Он погрузился в расчеты и очень скоро предъявил Матлину свой чертеж, на котором был изображен странный треугольник, разбитый на внутренние сектора, которые были аккуратно спроецированы на одну из граней неровными отрезками. – Эх ты, милый мой технарь. Куда у тебя девался фактор скорости, хотя бы по формуле Энштейна? Ты даже представить себе не можешь расстояние отсюда до Земли... – Это я-то не могу себе представить? – Вот он, твой месяц, – Гренс указал пальцем на один из спроецированных отрезков, – ты болтался в космосе не более трех суток. Матлин разложил перед собой чертеж и попытался воспроизвести формулу Эйнштейна, припоминая, какой разлет в пространстве могли иметь Акрус и Галактика два года назад – все приблизительно! В этом ареале, – ворчал он про себя, – ничто не может быть точным, даже расстояние от точки А до точки Б на листе бумаги. – Не трудись, – остановил его Гренс, – формула Эйнштейна не универсальна, это мне точно известно. Здесь "девятеричная доминанта". Так называемая "формула девятки": грубо, но просто. Это касается и сжатия времени. Я в этих тонкостях физики ничего не понимаю – здесь же все просто. Вот смотри, – Гренс склонился над чертежом и стал водить пальцем по треугольникам, объясняя, откуда что взялось. Похожую науку моделирования в геометрических фигурах Матлин где-то когда-то уже проходил. Он даже вспомнил, что существуют "геометрии" зон с иными числовыми доминантами, где расчет времени моделируется с квадрата, пятигранника и т.д. Но никакой практической пользы эта наука ему не давала. "Я кретин, – подумал он про себя, – по этим доминантам можно было самому еще в ЦИФе вычислить координаты Галактики, и не приблизительно! Ведь Ксар мне называл точный отрезок отсутствия памяти, до сотых долей секунды. Если б я догадался вернуться в технопарк и переговорить с Серым... Если б я догадался вычислить эти три дня..." – Я крайне бестолково представляю себе эту систему, – признался Гренс, но древние акрусианские астрономы успешно ее использовали. И это еще не все. Самое интересное, что искривление времени в последствие выпрямляется. Этого не знал даже сам Эйнштейн. – Гренс перешел на шепот, будто Эйнштейн подслушивал его за дверью, – поэтому я вместо подписанного контракта могу застрять здесь на гораздо больший срок. – Можешь не объяснять. Кое-чему я здесь все-таки научился. – Тогда, может быть, именно ты поможешь мне разобраться кое в чем остальном? Должны же мы хоть что-нибудь иметь с наших неприятностей. Или ты вольный человек и сможешь в любой момент сам вернуться обратно? – А разве я не нашел тебя сам? – Тогда тем более я должен знать все, что знаешь ты. – Полагаешь, между нами, инопланетянами, секретов быть не должно? Гренс схватил его за обе руки и задрожал от волнения. – Если у тебя есть "секреты", открой мне их. Поверь, мне есть, чем тебе отплатить...