Текст книги "Фантастические тетради"

Автор книги: Ирина Ванка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 37 страниц)

За эту самую чрезмерно проявленную гениальность Суфу и влетело от Матлина по первое число, как положено. Многоденежный проект подвис, так как Суф не был отпущен для его реализации, а был отослан куда подальше. И все было бы прекрасно, но перспектива повышения, зависшая над карьерой Суфа, оказалась намного более серьезной и жизнестойкой. Его единственного из всей ранее предполагаемой компании взяли в дело. То самое, о котором когда-то говорила Наташа; где деньги из одного кармана брюк переваливаются в другой, минуя налогооблагающие отрасли современной индустрии. Речь шла о ремонте самолета, доломанного в одном из подмосковных авиаклубов. Старенькой модели "Як" для обучения начинающих авиалюбителей с туго набитыми кошельками, которым это, вроде бы, и ни к чему, разве что для обострения жизненных впечатлений. "Мода такая пошла, – объяснили Матлину работодатели, – обучатся, пару раз сядут за штурвал и больше их в клубе не видно. Вроде как сам себе чего-то доказал... и хватит. А машин не хватает". Деньги на проект были, но самолет не летал, не ездил и даже разбору на запчасти не подлежал. Кому пришла в голову идея поставить его "на крыло" разве что самому законченному фантазеру. Суф на технические описания вверенного ему металлолома отреагировал спокойно: "Надо взглянуть. Если там есть чему лететь – значит, полетит". Звездный час Суфа приближался с каждой секундой неумолимо и неотвратимо, как вечное стремление человека в неизведанные глубины космоса. Но, оставшись с ним наедине, Матлин зарубил подобные стремления на корню: "Учти, голубчик, эта штука должна взлетать только после разгона по полосе и, не дай Бог, она получится с вертикальным взлетом..."

Под большое "честное слово" Суф был допущен к работе и справился с ней на удивление быстро, без фокусов, не привлекая лишнего внимания. Но на завершающем этапе нарвался на неожиданный казус, совершенно для него противоестественный. У напарника Суфа были права на управление этим типом самолетов, но Суфу, как главному механику этого безнадежного проекта, первому пришла в голову мысль вскарабкаться за штурвал и предпринять испытательный облет. Ему тут же объяснили, разумеется, всю глубину его неправоты и Матлин даже не попытался бы заступиться, если б ни одна фраза, произнесенная с нескрываемым высокомерием: "Видишь ли, парень, мастерить машину – дело одно, а управлять ей – несколько иное. Летная практика – это то, без чего о самостоятельных полетах не может быть и речи. Как-нибудь в другой раз тебя покатают..." Матлин сам удивился, как ему хватило терпения дослушать это до конца. Суф поразительно спокойно все воспринял. Тем более сам проболтался, что никогда не летал на самолетах. Но возмущение достигло глубины души: – Это у кого нет летной практики? Что ты можешь знать о его летной практике? А вдруг она у него побольше, чем у всего вашего клуба? Что ты вообще о нем знаешь? – Не надо, Феликс, он прав, – остановил его Суф и добавил на языке, непонятном для окружающих. – Дурак всегда прав, потому что только дурак способен узреть истину, – этим аритаборским словозаворотам в свое время обучил его Матлин и никак не ожидал, что они пригодятся Суфу именно на Земле.

Всю дорогу домой Суф был молчалив и задумчив, будто решал для себя один принципиальный вопрос: обидели его смертельно или еще можно жить... Обидеться Суф умел, но был на редкость отходчив. Самой большой обиды хватало лишь до смены темы разговора. Это касалось всего на свете, кроме одного, святая святых, его "летучего" достоинства безотносительно зоны Акруса или неба местного аэроклуба. Вызов попал в самую десятку: – Почему они считают, что я разобьюсь? – удивлялся он. – Я же ездил на машине. Меня этому никто не учил. Собрал, поехал и все нормально. – Вот и я думаю... – согласился Матлин. – Сам разобьешь – сам же починишь. Только как я им объясню, почему ты остался жив? На машине Суф действительно разъезжал даже по городу, даже иногда соблюдая правила дорожного движения и всего раз нарвался на инспектора ГАИ за "лефт-трефик", предпринятый им на загородном шоссе со скоростью сто километров в час. Он терпеливо выслушал все претензии к себе, а когда понял, что просто так ему уехать не придется, воспользовался КМ-лифтом Перры, не забыв захватить с собой машину. К сожалению, свидетелей не оказалось, можно только предполагать, какова была реакция инспектора. Вероятнее всего, он был озадачен. – Почему я должен разбить самолет, – недоумевал Суф, – если эта машина специально сделана для того, чтобы лететь? – Давай договоримся: если тебе дадут возможность полетать одному – попроси у них парашют и твори, что хочешь. Только, если что, постарайся, чтобы парашют раскрылся, ради меня... – Не надо одному! Я же не собираюсь угонять эту рухлядь. Пусть будет кто-нибудь – и мне спокойнее, и соблазна меньше, и вообще... – ухмыльнулся Суф, – я сейчас на Перре не вполне уверен, что один... А ты говоришь, на самолете... – Как это? – Помнишь, мы катали твою подругу? Индикатор машины показал присутствие в салоне четвертого. Как думаешь, кто бы это мог быть? – Али, прохвост! Кто же еще? Но в самолет он с тобой не полезет – его от высоты тошнит. – Теперь каждый раз, садясь за управление, я вынужден сам себя пересчитывать. А как прикажешь пересчитывать себя за штурвалом? Еще не хватало, чтобы его вытошнило прямо на доску приборов. – Ты же в курсе, что он держится за меня... – Один момент, – усомнился Суф, – мы в тот раз даже за орбиту не выходили... А когда выходили – у меня в глазах не троилось. – Ерунда какая... Ты хочешь сказать, что он прицепился к Наташке? Индикатор реагирует только на его человеческое состояние. Или ты хочешь сказать, что он взял моду прятаться от нас под сиденьем салона? – Я ничего не хочу сказать о тех вещах, в которых не разбираюсь. А вот тебе следовало бы посмотреть, как выглядит "раздвоение призрака", прежде чем тащить его сюда. Матлин схватился за голову. – Что ты мелешь! Не пугай меня, не то я "выйду из игры" раньше, чем он. – А я и не пугаю. Просто надо было смотреть, когда предлагал шестирукий. Ты у нас здесь главный мадистолог: возишься с ним – вот и возись, только не забудь спросить, от чего у меня двоится в глазах.

Глава 22

Для решительного разговора с Натальей Матлин выбрал не самый удачный день. И тот факт, что в собственном подъезде он наткнулся на шедшего к нему обидчика Суфа, никак не повлиял на решительность его намерений. Наталья встретила его зареванной. Впрочем, это состояние в последнее время было для нее характерно. – Чего тебе? – рассердилась она. – Что тебе еще надо? Я знаю все, что ты скажешь. Ты это говорил уже миллион раз. Весной мы поженимся. На свадьбу придешь, а теперь убирайся. – Нам надо поговорить сейчас же, срочно. Ты даже представить себе не можешь, что я тебе скажу. – Полиция нравов! Опять будешь наставлять меня на путь истинный? – Нет. Только на технику безопасности общения с мадистой. – Это ты здесь главная мадиста! И Суф твой – мадиста! Господи, когда вы, наконец, уберетесь отсюда в свой ареал! – Наташка попыталась выпихнуть Матлина за дверь. – Матюша, скоро я решу, что ты ревнуешь. – Не смеши! Нам надо поговорить, пока не поздно. Иначе ты наживешь себе проблему, от которой без моей помощи не отделаешься. – Да, я это сделаю тебе назло! Только тебе назло!

Но спустя час, как только Матлин успел вернуться домой, она позвонила и, заходясь рыданиями, сообщила, что покончит с собой, что такая жизнь для нее невыносима, что этот "засранец" опять от нее прячется и что есть у нее самые худшие предположения насчет обещанных ей проблем.

Весь вечер они просидели у Матлина на кухне. Наташка курила одну сигарету за другой и несла полную ахинею о летающих драконах; о том, что лучше всех понимает, что Али никогда на ней не женится; о том, что понятия не имеет, зачем он мучает ее и что ему от нее нужно... – Он чаще тебя беспокоит? Наташка разрыдалась: – Проклятый мадиста! Видеть его не могу. От одного его вида меня тошнит. У тебя в Ареале не изобрели таблетки, чтоб выпить и забыть его навсегда? – Ваше общение как-нибудь изменилось? – Изменилось. Мы не общаемся вообще. Тебя это устраивает? – Я ничего не понимаю, – растерялся Матлин, – совершенно очевидно, что у него существует какая-то связь с тобой. И, если я исчезну с Земли, он может остаться, а меня это совершенно не устраивает. – Нет! – закричала она. – Феликс, нет! Если ты исчезнешь – он потащится за тобой. Я знаю это точно. Пожалуйста, пообещай мне... – она вцепилась в его рукав, – пообещай, что я поеду с вами. Я не могу без него жить. Это все равно, что смерть. – Вот это мы сейчас и проверим, – Матлин встал и полез на антресоль за манжетом. – Что ты задумал? – Эксперимент. Сейчас я на Перре отойду от Земли и подожду. Если он последует за мной – девочка, ради всего святого, перекрестись и забудь. Я найду для тебя любую "таблетку". – Ага... – И только попробуй ее не принять. – Ага... – Пообещай, что дашь стереть с памяти все, что там наворочено... – Ага... – кивнула она, – а если нет? – Если я не дождусь его – действительно придется тебя забрать. Наташка оцепенела. – И что? Что там будет? – Неважно. Главное, что тебя не будет здесь. – Феликс, подожди... – Будешь до конца жизни любоваться истинным лицом своего принца. Но имей в виду, чудовища превращаются в принцев только в сказке. В жизни все как раз таки наоборот.

Перра отошла на два диаметра от орбиты. – Ну и что? – спросил Суф. – Так и будем висеть или займемся чем-нибудь? – Спляшем, – огрызнулся Матлин, – вот только развеселимся, как следует, и тут же спляшем. Мне вешаться впору! – А мне бы, пока нас двое, прощупать ближайшие планеты. Есть у меня подозрение, что половина из них – "пломбы". – Ну и что? Что это меняет? Пломба – не пломба! Меня волнует только одна из этих планет, будь она хоть десять раз пломбой, я не могу оставить на ней мадисту! Суф презрительно фыркнул. – А что это меняет? Мадиста – не мадиста. Если даже ты его не можешь отличить от человека. – В том-то все дело, – бушевал Матлин, – что я не знаю, что это меняет. Понятия не имею. Ты уверен, что до Наташки индикатор меня не "раздваивал"? – Мы с тобой летали-то всего раз... Вполне возможно, что к тому времени он уже привязался к ней. – Ты уверен, что индикатор не ошибся? – Обижаешь машину. Смотри на панель: нас по-прежнему двое.

За наблюдением панели Матлина из припадка ярости потянуло в сон. Прошло полчаса молчаливого ожидания. Суф крутил память индикатора во всех режимах, но никакой более конкретной информации из нее извлечь не удавалось, а Земля, завернутая хлопьями облаков, все дальше и дальше уплывала от них по правому борту. Матлину начали мерещиться песчаные пустыни под оранжевым светилом Аритабора, высокий человек, замотанный в черное полотно до самой макушки, сигналил ему "танцующей азбукой", больше похожей на танец рук – древнейшую азбуку посредников. "И все-таки это дун, – думал Матлин, – но у черного ангела не может быть крыльев. За тем, у кого нет крыльев, можно идти по пескам. Рядом с ним мне хуже не будет" он сделал шаг вперед, как вдруг кто-то схватил его за руку: – Эй, приятель! Ты где? Приснилось что-то? Матлин подскочил и уставился на индикатор. – Есть! В задней части салона четко послышался шум падающей воды, и две ласты звонко шлепнули по полу. – Чего висим, мужики? Помощь нужна? Увидев это зрелище, Матлин не поверил глазам, будто из одного сна его перекинуло в другой: полуголый и абсолютно мокрый Али сливал из маски акваланга воду прямо на напольную панель "пряника" и отстегивал ремни кислородного баллона. – Ты откуда? – сердитым тоном спросил его Матлин. – Из Южной Африки, а что? Случилось что-нибудь? – Разговор есть. Али освободился от акваланга, скинул его на пол и захохотал. – Ребята! Вы меня раскусили. Убей меня Бог, я виноват! Я не хотел, но я помогу вам выбраться отсюда. Все произошло так неожиданно – надо было дублировать пилотаж. Но я помогу вам вернуть корабль. Будет сложно, но я помогу. Это ты! – Али хлопнул по плечу Суфа. – Ты, лысый черт, меня раскусил! Я знал... я догадывался, что с тобой лучше не связываться! – Ты уберешься с Земли вместе с нами! – Клянусь! – Али положил руку на сердце. – Я же обещал! – Только попробуй меня еще раз обмануть! – Я не хотел. Я нечаянно. – И прежде чем убраться отсюда, будь любезен, сделай так, чтобы Наташка не страдала по такому придурку как ты... Максимально корректно и безболезненно. – В лучшем виде! Я ей всегда говорил, Феликс, что ты больше, чем кто бы то ни было, достоин ее страданий. Да ты и сам ей наболтал лишнего. Так что не сомневайся. Матлин еще раз сердито посмотрел ему в глаза. – И только попробуй еще хоть с кем-нибудь... – Ни за что! Мне твоей Натальи хватило на всю жизнь! Ребята, если я не вынырну через полчаса, меня будут считать без вести утонувшим. Здесь кислорода не осталось... – Али пнул ногой баллон, – а меня в Мексику пригласили. Англичане. Такие милые ребята... Они так расстроятся, если я не посмотрю на живых индейцев. Так тоже нельзя... Давайте-ка, поплыли обратно.

На подходе к орбите Али исчез, и индикатор сбросил одну живую единицу. – Ты что-нибудь понял? – спросил Матлин Суфа. – Да. Эта сволочь занулила нам болф. – А с индикатором? Суф долго вертел головой и не мог понять, какие еще в этой жизни могут существовать проблемы, кроме зануленного болфа? – Да брось ты, Феликс, он сам себя раскусил. Ты убедился, что все в порядке, а выберемся мы и без его помощи... как-нибудь. – Все в порядке! Пока в порядке, но я так и не понял, что он здесь делает? – Почему ты решил, что должен все понимать? Тебе было ясно сказано: на индейцев смотрит. Почему ты ко мне цепляешься? Почему его не спросил? Ну, хочешь, еще раз перекроем ему кислород?

УЧЕБНИК ВВЕДЕНИЕ В МЕТАКОСМОЛОГИЮ Природа и Творения.

Религия фактур – тема особого порядка, но пока что никем не относимая к разряду принципиальных или основополагающих. Поэтому для начала неплохо было бы определить, что именно здесь будет пониматься под словом "религия". В 4-й Книге Искусств существует несколько противоречивых критериев на каждый случай... В каждой фактуре можно выявить кое-что из проявлений внимания к тому, что сильно и необъяснимо – это отнюдь не бонтуанское изобретение. Начнем определяться с того, что ближе к нам: религия – это предполагаемое наличие некой необъяснимой действующей либо присутствующей субстанции, имеющей влияние на что-то, проявление в чем-то. Далее возможны варианты: это суррогат дремучего сознания; это направление интуитивного познания; это область особого искусства восприятия неизвестного. Это может быть достоянием группы существ (людей) или одного. Это может быть объектом веры и культа, либо неприязни и соперничества, даже конкуренции. Эта субстанция в своих проявлениях может быть разноликой, а может иметь характеристику "ничто из ничего", как, впрочем, может и отсутствовать, – такие фактуры называют "нейтральными". Обычно это искусственные образования с начала второй ступени (по Дуйлю). Им свойственна некоторая заторможенность развития с ярко выраженным интересом к самопознанию или сходство с колонией гуминомов. По религиозным направлениям и особенностям, перечисленным в 4-й Книге Искусств, существует несколько способов классификации ранних фактур (бонтуанские фактуры в эту систему не входят), и по качеству религиозности довольно четко вычисляются их перспективы. В той же самой 4-й Книге содержится еще одна любопытная вещь, – описание естественных фактур, к которым ни один признак религиозности не подходит и которые, тем не менее, успешно существуют. Кроме того, эти цивилизации имеют одну общую характерную особенность – после вхождения в Ареал они никогда не оставляют за собой "фактурных хвостов", что, в принципе, явление редкое. То есть этой цивилизации на уровне фактуры больше не существует никогда и нигде. Посредники – одна из таких цивилизаций. Почему 4-я Книга считает, что посредники обошлись без религиозных тенденций и не оставили "хвостов" вопрос сложный. С точки зрения некоторых авторов Книги, бонтуанцы со своими "хвостами" никакого отношения к этой цивилизации не имеют. Но с точки зрения сочинителя, выращенного в бонтуанской фактуре, это в корне не так и сочинитель по-своему прав. Но если с "фактурными хвостами" посредников все более-менее очевидно: на нет и спроса нет, то религия посредников – вопрос куда более интересный. Она действительно слабо вписывается в стандартные критерии, поэтому скорее похожа на философское мировоззрение (это уже из области того, что 4-й Книге могло быть неизвестно): существовал некогда давно забытый термин "религия богов". Ни в коем случае не потому, что она являлась таковой на самом деле, а исключительно ради того, чтобы это словосочетание получше бесило бонтуанцев во времена их Великих Аритаборских разборок. Это была попытка этического творчества посредников, заведомо притянутая за уши, но свою миссию она выполняла блестяще – бонтуанцы были взбешены. Особенно от ее противопоставления "религии защиты", и уж чрезмерно оттого, что плоды "религии богов" каким-то образом стали просачиваться в фактуры и так основательно в них въедались, что все старания бонтуанцев были обращены в полный маразм. Именно из этого маразма и произошло так называемое "древесничество", то самое пуленепробиваемое "древесничество" с жесткими канонами и, в высшей степени, гениальной логикой, способной покалечить даже самую перспективную фактуру. Она стала главным оружием против так называемых "мистических эпидемий" – влияния на обитателей фактур некоторых проявлений многомиллионнолетней цивилизации посредников. Переварить эти влияния фактуриалам не позволял ни исторический опыт, ни возможности интеллекта. Этому влиянию с самого начала не суждено было перерасти во что-то подобное посреднической протофактуре, поэтому все последующие проявления "древесничества" на территории, зараженной "мистической эпидемией", были похожи на борьбу с ветряными мельницами. Но и это еще не все: зараженные фактуры, не сумевшие самостоятельно удержать баланс между этими двумя "эпидемиями", были выброшены бонтуанскими фактурологами на произвол судьбы, и участь их оказалась незавидной. В пример можно привести хотя бы первую цивилизацию Акруса, которая по хронологии попадает именно в постаритаборский период. "... великое природное равновесие касается и глупости. Тот, кого перевалило на один край весов, должен смириться с тем, кто находится на противоположном. Иначе – не долго ему быть на краю..." Из архива Бонтуанских хроник: каноны "религии богов" (кстати, изрядно адаптированные).

В свое время оба термина были забыты в знак обоюдного примирения, но то, что существовало у посредников во времена раскола в качестве религиозной модели, лично мне представляется очень любопытным, несмотря на то, что это было искусственное образование, не повлиявшее на саму цивилизацию. Суть модели, вкратце, сводится к Природе и Творениям, где Природа – аналог единого творящего и сообразующего абсолюта, а Творения – это, грубо говоря, все остальное... Тот материал, (Естество), который наделен особым талантом – управлять рукою творца, а не безропотно подчиняться его воле. Здесь у посредников свои лингвистические заморочки: Творение – вовсе не означает "слеплен по образу и подобию такому-то..."; мертвого материала в природе существовать не может, может существовать лишь способность "не увидеть" в куске мокрой глины ее будущих пластических комбинаций или нежелание "увидеть". Только глупый гончар может быть абсолютно уверен в том, что горшок – есть исключительно заслуга его пальцев. Творчество же посредников подразумевает взаимный процесс Природы и Творений.

"Весь ощущаемый, предполагаемый и вычисляемый нами мир (с учетом наших ограниченных и опосредованных возможностей восприятия) – есть законченный логический пласт, отрезок творящей и сообразующей Сути Природы с равно неизвестными "х" в начале и в конце своего пути". Из тех же "канонов".

Фактически, это производное образование от религиозной модели, описанной в начале главы. Она и послужила причиной того, что 4-я Книга не считает религией попытки посредников морально досадить бонтуанцам, которые в этой области являются непререкаемым авторитетом.

"Природа, в своей сути, нерасчленима на противоположные начала. Она существует лишь в равновесии их, как начало мира, расходящееся бесконечно долго во всех направлениях". Там же.

Природа посредников имеет множества и подмножества пластов восприятия. Никому не известно, сколько их на самом деле. Тот реальный мир, который мы ощущаем, просчитываем или предполагаем (от свернутых-развернутых структур бесконечного множества "ареалов" до скрытого менталитета одного отдельно взятого посредника), – это всего лишь один логически законченный пласт, "отрезок" Природы, в котором четко просматривается ее модель с бесконечно повторяющими друг друга формами и четко ограниченными пределами с обоих краев "отрезка". Творение одного пласта, казалось бы, не имеет возможность выйти за этот край – тем он и отличается от Природы; так же, как Природа лишена возможности нарушить свой собственный внутренний мир – тем она и отличается от Творения. Однако чем характерны посредники и чем они, кроме своих "начал наук", снискали в Ареале особую симпатию, – это тем, что слово "невозможно" в их языке отсутствует как смысловая единица, разве что, как лишенное смысла ругательство. И, как только посредник оказывается прижат к какой-либо непробиваемой стене своим посредническим самолюбием, он способен сорваться с любых тормозов, лишь бы проломить эту стену. Эта черта, разумеется, пагубно повлияла на, если так можно выразиться, их количество, но качество сохранялось и культивировалось веками. В результате, психика этих существ оказалась устроена таким образом, что больше всего на свете они ощущают дискомфорт в состоянии "недопонимания", а состояние самообмана способно физически их уничтожить.

"Творение наследует деятельное начало Природы и вправе считать себя зеркально равнозначной Природе субстанцией. Вторичность Творения позволяет ему воспользоваться эволюционным приоритетом над субстанцией первотворящей". Там же.

Итак, найдя-таки способ увязать между собой гипотетически предполагаемые и не предполагаемые отрезки Природы, посредники, первым делом, перестали издеваться над бонтуанцами и пошли на мировую с ними; вторым делом поставили крест на своих физико-философско-теистических моделях и больше никогда к ним не возвращались (соответственно, все предшествующее содержание главы логично было бы перечеркнуть); третьим делом превратились в одну из самых миролюбивых цивилизаций Ареала, спокойную до абсолютного равнодушия ко всему и вся. С этого момента истории ни сама цивилизация, ни отдельные ее представители не были замечены ни в каком проявлении, не то что агрессии... просто не были замечены. Цивилизация будто растворилась в небытии, из которого извлечь ее могли лишь существа, действительно нуждающиеся в ее участии, и... бонтуанцы, время от времени заявляющие свои права на Аритабор. С каждым циклом поколений эти "заявления прав" становятся все более изощренными и все менее эффективными.

К сути "увязывания отрезков" мы еще вернемся не раз. Кстати, сами теоретические принципы этой системы, назову ее "мировидение" (или теория пробивания барьера в возможностях познания), прошлись рикошетом и по бонтуанцам. Они оказались в состоянии вникнуть в суть теории, но также сумели отнестись к ней равнодушно. Однако! В одном из бонтуанских трактатов (для внутреннего пользования), посвященном влияниям в фактурах и не ставшем достоянием 4-ой Книги Искусств, содержится любопытная прогностическая информация, похожая на исследования всех направлений воинствующего нигилизма. Трактат интересен тем, что с помощью вышеупомянутой теории объясняет многие фактурные тупики и перекосы развития. В частности, перенаселенность бонтуанских фактур; растянутость во времени некоторых элементарных циклов; психические эпидемии самоконтролируемости и много чего еще. Но не стоило бы начинать об этом речь, если бы ни одно упоминание вскользь об экспериментах фактуры с ядерной энергетикой. Речь не могла идти конкретно о Земле, поскольку хронологически на ней не наступило еще и каменного века. Но ситуация ядерного противостояния моделируется почти как с образца 80-х и вот что интереснее всего: небольшая ядерная перестрелка, по мнению этих информатек, не только не означает конца цивилизации, а напротив, означает ее ускоренный и относительно безболезненный переход на следующий цикл развития. Природные последствия этой заварушки должны стимулировать оставшуюся цивилизацию как набор витаминов и мутировать "на развитие" ее скрытых возможностей. Но коль скоро фактура предпочитает сохранить численность своего разумного "поголовья" в ущерб его качеству пристальный интерес к ней в ближайшем будущем не целесообразен. В тех же информатеках (на основе той же теории), содержатся интересные соображения о психологии "древесничества", ориентирующей на самосохранение, которое признано одним из главных тормозов фактурных цивилизаций. В то время, как тактика "самопоедания", неоправданного риска и эксперимента над собой дают шанс успешно прорвать "бонтуанскую оболочку". Природу такого самосохранения творит так называемая "этика перенаселения". Эта теория сильно отличается от смысла аналогичного набора слов здесь – местные гуманитарные науки имеют другие критерии и я, честно говоря, не знаю, возможен ли взаимопереход.

"Суть Природы не требует к себе участие Творений и любой вторичный символ Природы – есть начало заблуждения, а любое утверждение неоспоримой истины – начало логического тупика". Там же. В оригинале же посредников этот фрагмент звучал куда более конкретно: "Унизив себя – не возвысишь своего создателя. Нужен ли Бог, превративший тебя в ничтожество? Или мы – зеркальное отражение его сути? Или творец недостаточно велик, что нуждается в нашем душепоклонстве? А может быть, это мы слепили его по своему образу и подобию?"

Смысл первичности-вторичности в модели "Природа и Творения" до конца мне так и не ясен. Зато я имею представление о том, как посредники решают причинно-следственные головоломки... "о курице и яйце". Примерно это выглядит так: сначала жила-была курица, которая размножалась черенками, клубеньками или метанием икры, пока не поняла, что яйцо для нее – вариант наиболее оптимальный. Или же жило-было яйцо, которое отложил некто, ничем на курицу не похожий, для своих личных нужд, суть которых куриными мозгами не понять. Но, подумав, решил, что в интересах экономии сил и в целях вселенского разделения труда проще будет кладку яиц в дальнейшем перепоручить тому, кто из этого яйца вылупится. Эти издевательские словоблудия, естественно, не выходят за рамки модели и вообще, это уже мой личный творческий вклад. На самом же деле, причинно-следственные, как, впрочем, и все остальные головоломки, очищенные от абстрактного словесного фокусничества, посредниками решаются просто: если решения проблемы нет – надо взглянуть на нее из другой плоскости. Но это уже увертюра к "пробиванию стен", которое в этом фрагменте не рассматривается.

"Мы, называющие себя посредниками, после тщетного долготерпения и демонстрации беспрецедентной выдержки, которой, в конце концов, наступает конец, пристрастно изучили суть нападок наших бонтуанствующих собратьев и пришли к выводу, что большинство из них лишено малейшего здравого смысла. Но, отдавая дань вежливости оппонента, мы не можем продолжать молчание и считаем возможным ответить первым и единственным "постулатом истины" безо всякой надежды, что он когда-нибудь пойдет бонтуанцам на пользу: "Дар поиска истины – есть величайшая глупость, дарованная природой разумному существу. Истина – есть направления поисков, которые где-нибудь да пересекутся. Ищите пересечения. Большего нам не дано". Из тех же архивов.

Глава 23

Следующее несчастье окончательно и бесповоротно подвигло Матлина на то, что пора возвращаться немедленно, любой ценой, плюнув на все, и чем быстрее – тем лучше. Он бы с чистой совестью всю вину за произошедшее взвалил на Али, если бы Ксарес неоднократно не предупреждал его о том, что рано или поздно что-нибудь в этом роде обязательно случится: "Не позволяй Суфу покидать болф. Ему не место на Земле, а в обществе твоих знакомых тем более не место". Но существа этой расы были рассчитаны на гораздо большие физические перегрузки, чем могла предложить Земля. Даже, несмотря на то, что эти гуманоиды не пройдут на ногах лишних сто метров и в рукопашной драке проиграют любому землянину средней хилости. Их физическая и интеллектуальная выносливость внушала Матлину уверенность: ничего плохого с Суфом на Земле случиться не может. Он не принял в расчет лишь один, несущественный, на первый взгляд, фактор – психику. Точнее, те психические изменения, которые происходят в замкнутом пространстве с существом, выросшим в открытом космосе с неограниченными возможностями передвижения. Суф заболел. Этот факт стал известен Матлину, к сожалению, когда он бессилен был что-либо сделать, кроме одного – убедить своего учителя как можно скорее покинуть Землю. Эту болезнь, по аналогии с морской болезнью, можно было бы назвать воздушной, а точнее "самолетной" или "самолетовой", если стилистика допускает. Суть ее впервые открыл Матлину тот самый несчастный авиалюбитель обидчик, которому выпала честь первому ощутить на себе ее опасные симптомы. Об этом свидетельствовала неожиданная седина на его висках и бешеный взгляд выпученных глаз. Он был похож на человека, прошедшего все круги ада и чудом уцелевшего лишь для того, чтобы предостеречь от этого кошмара оставшееся человечество.

Костя, пилот-обидчик, добившись, наконец, аудиенции у Матлина, начал все, как он выразился, "с самого попорядка": с первого дня своего знакомства с этим "камикадзе"... – Да, я тоже был не прав, – признавался Костя, – не стоило его так прямо посылать... Но мы после этого двести раз извинились. Я предлагал его устроить в авиаклуб, если он достанет все медицинские справки, что он не псих... и тому подобное. Что ему понадобится напрыгать с парашютом, пройти теорию, тренажеры и только потом... Он уставился на меня, как на идиота. Собственно, кто ему, иностранцу, здесь даст справку, что он не псих. Тем более, сразу видно, что он у тебя чуток того... с приветом. Я пожалел его: давай, говорю, прокачу, только не на нашей машине. Нашли ему теплые сапоги и... ну, ребята схохмили, клеенку принесли подстелить под задницу, на всякий случай. Весь полет он сидел, как парализованный, не шевельнулся, ни слова ни сказал. Первый раз, одним словом... Сели. Он говорит: "Все понял. Давай теперь я." А глаза – бешеные. Ладно, – думаю, – пускай взлетит... Я погляжу, что он потом делать будет... Поверишь, Феликс, я не смог взять на себя управление. Что он сделал с машиной? Когда успел? Я не новичек, я всякое видел, но клеенку мы подстелили не под ту задницу... Поверишь, Феликс, это болезнь... Пойми меня правильно, он не жилец на этом свете. В нем отсутствует даже элементарное чувство жопы. Таким людям за штурвал садиться нельзя. Костя схватил со стола нож и начал им водить в воздухе, изображая фигуры пилотажа, которые вытворял Суф, и сложность которых непосвященный Матлин едва ли мог оценить. – Он садился, когда бак был на нуле, можно сказать, планировал. Я выполз на крыло – наши бегут: "Вы что, мужики, ох...ли? Над городом! Над домами!" Я в этот же день пошел ставить свечку, а он... Суф твой, больше не появлялся. Мужики говорили, он был немного не в себе... Если у него что-то не получается – он всегда такой. Матлин выслушал эту исповедь с показной меланхолией, но возбужденному собеседнику одного ножа не хватило, он поднял с пола бумажку, которая оказалась справкой из домоуправления, стал сворачивать ее в трубочку, но вдруг оторопел. – Ты что, Эдмундович? – Эдуардович, – успокоил его Феликс, – ну и что дальше? – Я, конечно, понимаю, – у несчастного Костика совсем опустились руки, не нужно было его провоцировать... – Это я виноват, – объяснил Матлин, – я должен был тебя предупредить. Я не ожидал, что он доберется до штурвала. – Ты ж ему объясни, пусть не обижается, но ты сам понимаешь, после такого номера... Я, конечно, очень перед ним извиняюсь, но пусть лечится парень, если у него не все дома... И в клубе больше не показывается...