Текст книги "Дом на перекрёстке Времён. Мастер (СИ)"

Автор книги: Ирина Ульяненко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)

Глава 29. Зашитый карман

Глава 29. Зашитый карман

К концу недели мы привыкли к новому распорядку.

В четверг Адель ушла уже спокойнее. В пятницу долго возилась со своей блузкой: после целого утра за рабочим столом обнаружилось, что манжеты всё-таки мешают. Она решила передвинуть пуговицы.

В субботу приехал Леон.

Он привёз плоскую коробку с фотографиями старой мебели и попросил помочь ему найти в гардеробной мужской сюртук.

– Какой именно? – спросила я.

– Тёмный, с маленькой потёртостью на левом рукаве. Я видел его, когда мы разбирали шкаф у окна.

– Таких там несколько.

– У этого подкладка в узкую полоску.

Я вспомнила.

Сюртук висел в глубине шкафа, в чехле, который мы сшили ещё после ремонта. За все годы я доставала его, наверное, раза три. Однажды примерила перед зеркалом и тут же сняла: плечи оказались слишком широкими, а ткань пахла старой шерстью и чем-то горьковатым.

Мы перенесли его в библиотеку и разложили на освобождённом столе.

Леон достал увеличенную копию фотографии.

Той самой, сделанной в июне тысяча восемьсот шестьдесят четвёртого года.

Валье сидел возле ещё не законченного дивана, а рядом стоял Леон – с закатанными рукавами, худее, чем сейчас, и с таким сосредоточенным лицом, словно фотограф помешал ему в самый неподходящий момент.

Я до сих пор иногда смотрела на этот снимок слишком долго.

– Вот, – Леон показал на рукав Валье. – Видишь?

Над локтем тянулась светлая черта.

Я наклонилась к сюртуку. На том же месте ткань была едва заметно повреждена.

– Думаешь, это он?

– Похоже. Ещё пуговицы совпадают. Но я хотел сначала посмотреть внимательно.

Адель стояла рядом, вытирая руки полотенцем: до этого она помогала Сергею лепить что-то из теста.

– Можно?

Леон подвинулся.

Она осторожно отогнула полу сюртука, рассмотрела подкладку, потом провела пальцами вдоль внутреннего шва.

– Его переделывали.

– Когда?

– Этого я не знаю. Но вот здесь ткань выпущена. Видишь старые проколы? И подкладка надставлена.

Я посмотрела на широкие плечи, на потёртый рукав.

Валье прожил семнадцать лет вдали от своего времени. Для его домашних прошло всего несколько дней. А он вернулся постаревшим, с привычками, о которых мы почти ничего не знали.

Разумеется, за семнадцать лет ему мог понадобиться сюртук посвободнее.

От этой простой мысли человек на фотографии вдруг стал гораздо ближе.

– Здесь что-то есть, – сказала Адель.

Её пальцы остановились под левой полой.

– Карман?

– Да. Только его зашили.

Леон наклонился.

Шов был сделан другой ниткой. Редкие косые стежки стягивали вход в небольшой внутренний карман.

– Это можно открыть, не повредив подкладку? – спросил он.

Адель кивнула.

Она принесла свои маленькие ножницы и села у окна. Мы с Леоном стояли рядом, стараясь не мешать, хотя смотреть спокойно у меня не получалось.

Из кухни донёсся голос Сергея:

– Если нашли деньги, половина на муку! У нас тут человек обещал помогать и исчез.

– Иди к нам, – ответила я.

Он вошёл как раз в тот момент, когда Адель осторожно вытянула из кармана плоский свёрток.

Тонкая ткань была сложена вчетверо.

Внутри лежали три фотографии.

На первой Валье стоял рядом с женщиной в светлом платье.

Я узнала его сразу, хотя здесь он улыбался – широко, немного неловко, будто фотограф потребовал от него чего-то непривычного. Женщина держала его под руку. Волосы были убраны, но одна прядь выбилась у виска.

Позади них виднелась деревянная веранда.

На обороте аккуратным почерком было написано:

«Наше первое лето. 1914».

Я перевернула снимок обратно.

Потом ещё раз посмотрела на дату.

– Вот где он был, – тихо сказал Леон.

– По крайней мере, в этом году, – ответил Сергей.

На второй фотографии та же женщина сидела на траве. Рядом стояла маленькая девочка, упрямо отвернувшаяся от объектива. Валье держал над ними раскрытый зонт, хотя солнце, судя по резким теням, светило вовсю.

Подпись оказалась длиннее:

«Вера, Андре и Лена. Июль 1924 года. Лена сердится, потому что ей не дали держать зонт».

Я невольно улыбнулась.

Девочка стояла именно так, как стоят обиженные дети: всем телом показывая, что фотографироваться она согласилась исключительно из вежливости.

На третьем снимке была только она.

Уже школьница. Волосы заплетены в две косы, на коленях раскрытая книга. Один носок сполз ниже другого. Она смотрела прямо в объектив с серьёзностью, в которой вдруг проступило знакомое выражение Валье.

Адель медленно прочла надпись на обороте:

– «Папе. Мне здесь уже одиннадцать, а ты всё говоришь – малышка. Лето 1930 года».

Никто не произнёс ни слова.

Сергей придвинул стул и сел.

Я знала, что за те семнадцать лет у Валье была жизнь. Он говорил об этом. Но до сих пор эти годы представлялись мне дорогой, длинной остановкой где-то между уходом и возвращением.

Теперь перед нами лежала фотография его дочери.

Девочки с книгой и сползшим носком.

– Он привёз их с собой, – сказала я.

Леон кивнул.

– И зашил карман, чтобы не потерять.

– Возможно, – тихо поправила Адель. – Или это сделала Вера.

Она смотрела на редкие стежки, оставшиеся в подкладке.

Я подумала о Жанне, о её коробке, о маленьком мешочке, который она сшила для дочери. О том, как легко мы называли подобные вещи находками, пока не узнавали, чьи руки их касались.

– Он рассказывал, как вернулся? – спросил Сергей.

– Не подробно. Я тогда больше спрашивала про диван.

Мне стало неприятно от собственного ответа.

В памяти всплыл Валье: постаревшее лицо, паузы перед словами. Я была так рада увидеть его, так хотела поблагодарить за Тима и Леона, что почти не спросила о нём самом.

– Катя, – сказал Сергей, будто прочёл мои мысли. – Ты не могла расспросить человека обо всей жизни за одну встречу.

Я кивнула, но фотографии не отпустила.

Адель осторожно забрала их у меня и положила на чистый лист.

– Он мог вернуться к ним позже.

– Мог, – согласилась я.

– Мы ведь не знаем.

– Не знаем.

Она ещё раз посмотрела на девочку.

– Тогда пока не надо думать самое плохое.

Мы решили поискать упоминания Веры и Лены в записях Валье.

Леон остался до вечера. Сергей принёс в библиотеку тарелку выпечки, которую мы почти не заметили. Адель устроилась у другого края стола и стала выписывать даты на отдельный лист.

Я достала тетрадь Валье и открыла страницы, написанные после его возвращения.

Раньше меня интересовали наблюдения о сне, голосах, времени. Я помнила их почти наизусть. Но между ними были совсем другие записи – короткие, бытовые, иногда всего в одну строку.

«Снова проснулся слишком рано».

«Надо привыкать к тишине по утрам».

И ниже, через несколько страниц:

«Не могу вспомнить, куда она положила синий шарф. Какая нелепость – помнить, что обещал найти его к воскресенью».

Я остановилась.

За окном уже стемнело. Адель включила настольную лампу. На миг в стекле отразились мы все, склонившиеся над столом.

Следующая запись была сделана сильным нажимом:

«Дом на месте. Диван тоже. Почему же я всё время возвращаюсь сюда?»

Я прочла её вслух.

Леон поднял голову.

– Значит, он пытался.

Я перелистнула страницу.

В самом низу, отдельно от остального текста, стояла ещё одна фраза:

«Сегодня услышал Лену. Она звала не меня».

– Прочитай дальше, – попросил Леон.

Я перевернула страницу. На следующей было всего несколько строк:

«Она звала Леона. Дважды. Я узнал имя мастера, но не разобрал, что он ответил. Потом всё исчезло. Проснулся с такой уверенностью, что был рядом с ними, что пошёл искать Лену в саду».

Леон медленно отодвинулся от стола.

– Меня?

– Возможно, другого человека с таким именем, – сказал Сергей.

– Валье решил, что именно мастера.

– Валье тоже мог ошибиться.

Я посмотрела на фотографию девочки. Ей было одиннадцать. Она сидела с книгой на коленях, не подозревая, что спустя больше века четверо незнакомых людей будут разглядывать её лицо.

– Это ещё не значит, что ты должен туда идти, – сказала я Леону.

Он потёр ладонью затылок.

– Я понимаю.

Но смотрел он уже на дверь.

На коридор, который вёл к маленькой комнате с диваном.

В ту ночь я долго не могла уснуть.

Сергей лежал рядом и, судя по дыханию, тоже не спал.

– Ты ведь хочешь сначала найти Валье, – сказал он наконец.

– Хочу поговорить с ним.

– Тогда так и сделаем.

Я повернулась на бок.

– Мы столько раз читали эти записи. Как я могла пропустить?

– Ты искала, как вернуть Тима. Потом помогала Адель. Там много страниц, Катюш.

– А он всё это время…

Я замолчала.

Говорить «всё это время ждал» было неправильно. Возможно, он давно вернулся к семье. Возможно, прожил с Верой ещё тридцать лет. Возможно, его дочь выросла, вышла замуж и до старости хранила ту самую фотографию.

Мы нашли три снимка и несколько записей. Этого было слишком мало, чтобы оплакивать чужую жизнь.

Сергей нащупал мою руку под одеялом.

– Завтра возьмёшь копии. Оригиналы оставим здесь.

– Да.

– И поешь перед тем, как спасать кого-нибудь.

– Я пока никого не спасаю.

– Вот и хорошо. Тогда поешь просто так.

На этот раз я проснулась от холода.

Огонь в камине почти погас. В комнате пахло золой, шерстью и яблоками. За окном по стеклу ползли дождевые капли, а на подоконнике лежал пожелтевший лист, прилипший к раме.

Я села.

На столике возле дивана стояла чашка. Чай был нетронутый, на поверхности плавала тонкая плёнка.

– Господин Валье?

Из соседней комнаты донёсся скрип стула.

Он появился в дверях почти сразу.

Я помнила его постаревшим, но сейчас особенно заметила седину у висков и то, как осторожно он расправил плечи, словно долго сидел согнувшись.

– Екатерина.

Он произнёс моё имя без удивления. Потом всё же улыбнулся.

– Вы опять пришли в плохую погоду.

– Здесь какой месяц?

– Октябрь. Тысяча восемьсот шестьдесят четвёртого года.

Я кивнула, запоминая.

Он поднял кочергу, пошевелил угли и положил в камин полено.

– Мальчик здоров?

– Тим? Да. Живёт дома с мамой. Леон тоже в порядке.

Валье прикрыл глаза, как человек, которому сообщили хорошие новости после долгого беспокойства.

– Садитесь. Я велю принести чай.

– Подождите. Я кое-что нашла у нас в доме.

Из папки я достала копии фотографий.

Он взял первую.

Не спросил, откуда она. Не стал рассматривать бумагу, хотя та заметно отличалась от знакомой ему.

Просто сел.

Я положила перед ним остальные две.

Валье долго смотрел на девочку с книгой. Большой палец его правой руки едва заметно двигался по краю снимка.

– В кармане сюртука, – сказала я. – Внутренний карман был зашит.

– Вера зашила. После того как я однажды потерял кошелёк.

Он улыбнулся, не поднимая головы.

– Сказала, что деньги я ещё заработаю, а эти снимки существуют в единственном экземпляре.

Я села напротив.

– Вы вернулись к ним?

Он посмотрел на меня.

И я сразу поняла, как неудачно прозвучал вопрос.

Для меня он мог вернуться уже давно. Для него это ещё не произошло.

– Пока нет, – ответил Валье.

Сначала он говорил медленно, будто подбирал слова для человека, который всё равно не сможет понять.

Потом почти перестал замечать чашки, камин, меня напротив.

– Это был тысяча девятьсот тринадцатый год. Когда я впервые оказался там.

Семнадцать лет наконец получили начало и конец.

Тысяча девятьсот тринадцатый.

Тысяча девятьсот тридцатый.

– Я пытался вернуться, – продолжал он. – Не сразу понял, что произошло. Потом долго думал, что достаточно повторить всё в точности. Лечь так же. В тот же час. Не зажигать свет.

Я вспомнила, как сама когда-то старательно устраивалась на диване, надеясь заказать нужный сон.

– Иногда мне снился этот дом. Однажды я даже увидел человека, которого знал. Но он прошёл мимо. Словно меня не было.

У меня похолодели пальцы.

– Со мной такое случилось в первый раз.

Валье поднял голову.

– Вы тоже не могли заговорить с ними?

– Могла говорить. Они меня не слышали.

Он подался вперёд.

– Значит, я не выдумал.

– Я не знаю, что это было. Но помню совершенно ясно.

Он помолчал, потом снова посмотрел на фотографии.

Веру он встретил, когда пришёл в переплётную мастерскую с книгой. Она помогала там отцу. Спросила, почему незнакомец так одет. Он ответил что-то резкое, о чём потом долго жалел.

В следующий раз принёс ей яблоки.

– Решили извиниться?

– Решил снова принести книгу. Но она и в первый раз не нуждалась в переплёте.

Я улыбнулась.

Потом родилась Лена.

Он рассказывал, как она научилась ходить, цепляясь за край его жилета. Как однажды намазала вареньем страницы, потому что хотела оставить себе самые хорошие картинки, а вырывать ей запретили. Как в десять лет отказалась от короткого имени и потребовала, чтобы отец называл её Еленой.

– Продержалась до обеда, – сказал он. – Потом сама забыла.

Он говорил о ней охотно. Слишком охотно для человека, которому давно не с кем было произнести эти подробности вслух.

Я слушала.

Лишь когда он замолчал, спросила:

– Вера знала, откуда вы?

– Да.

– С самого начала?

– Нет. И это было ошибкой.

Он провёл ладонью по лицу.

– В тридцатом году я снова оказался возле дивана. Хотел только посидеть немного. Вспомнить. Я уже не думал, что получится.

– А когда проснулись…

– Было лето. Шесть дней после моего исчезновения. Люди искали меня. Кто-то плакал от радости. Все говорили, как хорошо, что я дома.

Он отвёл глаза к окну.

Я не стала спрашивать, что чувствовал он сам.

– В ваших записях есть слова о Лене, – сказала я немного позже. – Вы слышали, как она звала Леона.

Валье сразу повернулся ко мне.

– Он её видел?

– Пока нет.

– Но увидит?

– Я не могу этого обещать.

Он опустил взгляд.

Мне хотелось добавить что-нибудь обнадёживающее. Вместо этого я достала карандаш.

– Расскажите, что вы слышали. Всё, что помните.

Он закрыл глаза.

– Скрипела дверь. У нас она скрипит после дождя. Вера каждый раз просит меня починить, а я смазываю петли, и через неделю всё начинается снова.

– Это было у вас дома?

– Мне так показалось. Потом Лена сказала: «Леон, подождите». И ещё: «Мама сейчас принесёт».

– Что принесёт?

– Не знаю.

– Вы видели дочь?

– Только на мгновение. Она стояла у окна. Уже без кос.

Я посмотрела на фотографию.

– Старше, чем здесь?

– Возможно. Волосы были короче. Но ведь их могли просто обрезать.

Он говорил с внезапной настойчивостью.

Я кивнула.

– Могли.

Мы оба понимали, почему ему было так важно это уточнить.

Я записала адрес: Мельничная улица, дом семь. Зелёная веранда, калитка открывается туго, вход со двора.

– Отсюда можно дойти пешком, – сказал Валье. – Около получаса.

Потом он поднялся и достал из ящика лист бумаги.

– Вы можете передать письмо? Если встретите их.

– Могу.

Он писал долго, иногда останавливаясь. Я отвернулась к камину, чтобы не смотреть через плечо.

Когда письмо было закончено, Валье сложил его, но не заклеил.

– Здесь нет ничего, что вам нельзя знать.

– Всё равно это ваше письмо.

Он на секунду задержал руку на конверте.

– Скажите ей, что я не ушёл по своей воле.

– Скажу.

– И Лене тоже.

В этот момент я услышала Сергея.

Он звал негромко, но настойчиво.

Валье тоже поднял голову – заметил, что я прислушиваюсь.

– Вам пора?

– Да.

Я убрала письмо в папку.

Он встал, словно собирался проводить меня до обычной входной двери.

– Екатерина…

Я остановилась.

– Если вы их найдёте, сначала спросите, какой у них год.

Дома Леон прочёл мои записи стоя.

Адель разогрела мне обед. Сергей молча сел рядом, пока я ела, и только потом спросил, удалось ли поговорить.

Я рассказала всё.

Когда дошла до коротких волос Лены, Леон потёр лоб.

– Значит, мы можем попасть позже.

– Можем попасть куда угодно, – ответила я. – Или вообще никуда.

Он кивнул.

Потом взял копию фотографии тысяча восемьсот шестьдесят четвёртого года, где стоял рядом с Валье.

– Эту я возьму с собой.

Вечером он поговорил с Асей. На следующий день приехал снова.

Мы устроились на диване вдвоём. Сергей остался в кресле у двери, Адель – рядом с ним, с книгой на коленях.

Я долго слышала, как она переворачивает страницы.

Потом звук изменился.

Бумага больше не шелестела.

Под чьими-то шагами скрипел деревянный пол.

Я открыла глаза.

Леон уже стоял рядом с диваном.

В дверях была молодая женщина с коротко остриженными волосами. В руке она держала подсвечник.

Я узнала её глаза.

Она посмотрела на Леона, затем на меня.

– Вы от отца?

Я села, прижимая папку к груди.

– Елена?

Женщина побледнела.

– Откуда вы знаете моё имя?

– Какой сейчас год? – спросила я.

Она ответила не сразу.

– Тысяча девятьсот тридцать восьмой.

Леон медленно повернулся ко мне.

Восемь лет.

Ей пришлось ждать восемь лет.

Лена первой отвела взгляд.

– Если вы пришли сказать, что он умер, говорите сразу.

Она держала подсвечник обеими руками. Пламя дрожало, хотя сквозняка я не чувствовала.

– Нет, – ответила я. – Я видела его живым.

– Когда?

Я замялась.

– Для меня это было вчера. Для него – октябрь тысяча восемьсот шестьдесят четвёртого года.

Подсвечник наклонился. Леон шагнул вперёд и осторожно подхватил его за основание.

– Давайте поставим.

Лена позволила забрать свечу, но сама осталась стоять.

– Он седой?

– У висков. И немного сутулится, когда устал.

– Это ещё до того началось.

Она произнесла это почти сердито, словно защищала отца от чужого небрежного описания.

Я достала копию фотографии, на которой ей было одиннадцать.

Лена посмотрела.

Потом взяла снимок так быстро, что задела ногтем мою руку.

– Откуда?

– Из его сюртука. Внутренний карман был зашит. Это копия.

Она прижала пальцы к губам.

В коридоре послышались шаги.

– Леночка, кто там?

Женщина вошла без спешки. В руках у неё была большая связка ключей.

Я узнала Веру по первой фотографии – по форме лица и чуть приподнятой левой брови. Только волосы теперь были убраны туже, а возле рта появились глубокие складки.

Увидев нас, она остановилась.

– Мама, они видели папу.

Ключи негромко звякнули.

Вера положила их на стол.

– Где?

Письмо она прочитала стоя.

В середине первой страницы села, нащупав стул позади себя, и больше не поднимала глаз, пока не дошла до подписи.

Мы молчали.

Лена стояла у её плеча, но в письмо не заглядывала.

– Это его рука, – сказала Вера.

Она провела пальцем по последней строке.

– Он всегда так заканчивает букву. Будто торопится куда-то уйти.

Лена отвернулась к окну.

Я рассказала, как мы нашли снимки. Как прочли записи. Как я пришла к Валье и он заговорил о дочери, о варенье на книжных страницах, о том, как она потребовала называть её Еленой.

Лена тихо засмеялась.

Смех оборвался сразу.

– Он это помнит?

– Конечно.

– А я уже почти забыла.

Вера складывала письмо медленно, стараясь попасть в прежние сгибы. Получалось плохо.

– Он знает, сколько прошло здесь?

– Нет. Когда я уходила, не знал.

– Восемь лет, – произнесла она.

И посмотрела на дочь.

Только теперь я заметила, что Лена выше матери.

На снимке она ещё доставала ей примерно до плеча.

Они приезжали сюда несколько раз в месяц.

Иногда вместе, иногда поодиночке. Николя оставил им ключ и разрешил пользоваться комнатой, сколько потребуется.

В коридоре я заметила неровный проход в кирпичной перегородке. Края прикрыли досками, но над притолокой ещё виднелись оббитые кирпичи.

– Здесь была стена? – спросила я.

– Да, – ответила Вера. – Николя велел открыть комнату по просьбе Андре. В тридцатом году.

Я посмотрела на диван.

Значит, стены разбирали и до нас.

Когда и почему проход снова заложили, я не знала. Даже не была уверена, что в нашем прошлом всё произошло именно так. Сейчас спрашивать об этом не хотелось.

– Андре долго не мог сюда попасть, – продолжала Вера. – А когда наконец вошёл, попросил оставить его ненадолго. Я ждала в саду.

Она посмотрела на дверь.

– Потом он спал. Я никак не могла его разбудить.

Лена опустилась на подоконник.

– Мама позвала врача.

– Сначала он говорил, что надо дать отдохнуть, – сказала Вера. – Потом перестал это говорить. Я сидела рядом. Ночью задремала в кресле.

Её голос стал глухим.

– Когда открыла глаза, диван был пуст.

Я вспомнила Жанну. Пустое одеяло, которое Анри поднял в тысяча восемьсот девяносто шестом году. Рассказ Адели о воспоминании, внезапно появившемся в её голове.

– Он мог уснуть в обычной кровати там, куда попал, – сказала я. – Мы видели, как после этого человек исчезает отсюда. Но точно объяснить не умеем.

Вера слушала внимательно.

– Значит, он действительно не ушёл.

– Он просил сказать вам именно это.

Она закрыла глаза.

Лена резко встала и вышла в коридор.

Никто не попытался её остановить.

Через несколько минут Леон поднялся.

– Я посмотрю, где она.

Вера кивнула.

Мы остались вдвоём.

За стеной что-то тихо стукнуло. Потом послышался голос Лены:

– Леон, подождите.

Я вздрогнула.

– Что такое? – спросила Вера.

– Валье слышал это.

Она не поняла.

Я пересказала запись из его тетради. Про дверь, про голос дочери, про имя мастера.

Вера смотрела на меня, не шевелясь.

– Значит, он может слышать нас сейчас?

– Я не знаю. Он записал эти слова раньше, чем мы их произнесли. У нас такое уже случалось.

Вера встала.

Подошла к дивану и положила ладонь на подлокотник.

– Андре?

Я задержала дыхание.

В коридоре затих разговор.

– Андре, если ты слышишь… Я получила письмо.

Она подождала.

За окном заскрипела ветка.

– Лена здесь. Она выросла. Ты бы, наверное, ворчал из-за волос, но ей очень идёт.

Лена появилась в дверях.

Лицо у неё было мокрым.

Вера протянула руку, и дочь подошла.

– Папа, – сказала она. – Я больше не сержусь за тот день. За то, что ты не пришёл.

Я смотрела на кожу дивана, на старые дубовые подлокотники.

Ничего не происходило.

Вера позвала ещё раз.

Потом медленно убрала руку.

Я думала, она станет расспрашивать, как добраться до него.

Вместо этого Вера попросила пройти с ней в соседнюю комнату.

Там стояли небольшой стол, две чашки и плетёная корзина. Из-под полотенца выглядывал хлеб.

– Мы сегодня собирались задержаться, – сказала она зачем-то. – Поэтому взяли поесть.

Я кивнула.

Она подвинула корзину, освобождая место для письма.

– Екатерина, мне нужно ответить ему самой.

– Конечно.

– Вы передадите?

– Постараюсь.

Вера сняла с полки чернильницу. Проверила перо. Положила чистый лист.

И осталась стоять над столом.

– Я вышла замуж.

Я посмотрела на неё.

– Четыре года назад, – добавила она.

В комнате было так тихо, что я услышала, как Лена за стеной что-то спросила у Леона.

Вера села.

– Я не знала, жив ли Андре. Николя говорил, что это возможно. Только никто не мог сказать, вернётся ли он через неделю. Или через сто лет.

Она стиснула пальцы.

– Я сначала считала дни. Потом перестала приглашать людей. Лена научилась слушать, когда я ночью встаю, и делала вид, что спит. Однажды я поняла, что ей тринадцать, а она следит, поела ли я.

Я молчала.

– Михаил помогал отцу в мастерской. Мы давно его знали. Он приходил чинить печь. Приносил дрова. Однажды остался ужинать.

Она посмотрела на письмо.

– Он знает об Андре. И о доме. Сегодня он сам нас сюда привёз.

Я поняла, что уже успела придумать, чем всё закончится.

Мы найдём Веру. Передадим письмо. Поможем им встретиться. Валье вернётся, Лена бросится ему на шею, и всё встанет на место.

А здесь стояли две чашки, лежал хлеб, и вечером за Верой должен был приехать человек, с которым она жила уже четыре года.

– Вам не нужно оправдываться передо мной, – сказала я.

Она кивнула, но, кажется, почти не услышала.

– Я рада, что он жив. Я хочу увидеть его. Очень хочу.

Она взяла перо.

Рука дрожала.

– Только я не знаю, как написать остальное.

Лена вошла, когда мать закончила первую страницу.

Посмотрела на неё, потом на меня.

– Ты сказала?

Вера кивнула.

Лена села рядом.

– Я тоже напишу.

– Конечно, детка.

– Только дай мне чистый лист. На обороте твоего не хочу.

Эти простые слова почему-то помогли Вере. Она подвинула дочери бумагу и промокашку, поправила чернильницу.

Несколько минут они писали молча.

Леон стоял у окна. Я подошла к нему.

– Ты как?

Он пожал плечами.

– Думаю об Асе.

Я поняла.

О четырёх ночах, которые она ждала его, пока он строил диван в тысяча восемьсот шестьдесят четвёртом году.

И о том, что эти четыре ночи могли стать восемью годами.

Вера позвала меня, когда письмо было готово.

– Здесь всё написано. Пожалуйста, отдайте ему, когда он будет один.

Я убрала конверт в папку.

Лена протянула свой следом.

Он был толще материнского.

– Я рассказала, чем занимаюсь. И про учёбу. Он ведь ничего не знает.

– Отдам.

– И вот это.

Она вложила между страницами маленькую карточку – недавнюю фотографию, где стояла в пальто, держа под мышкой несколько книг.

– Чтобы не искал девочку с косами.

В этот момент я услышала голос Сергея. Казалось, он зовёт из соседней комнаты.

Я подняла голову.

Леон тоже услышал.

– Нам пора, – сказала я.

Лена шагнула к нам, но остановилась.

– А вы вернётесь?

– Мы попробуем.

Вера подошла проводить нас.

У самого дивана она коснулась моего рукава.

– Екатерина… Если он после письма не захочет меня видеть, я пойму.

Я посмотрела на неё.

Она с трудом договорила:

– Только попросите его всё равно встретиться с дочерью.

Дом встретил нас электрическим светом и запахом ужина.

Адель сразу встала с кресла.

Сергей посмотрел на наши лица.

– Нашли?

– Нашли, – ответила я.

Он выдохнул.

Но я ещё не успела раздеться, а уже снова достала папку.

Два письма лежали рядом.

Одно – от дочери, которая выросла без отца.

Другое – от женщины, которая дождалась известия о муже спустя четыре года после того, как вышла замуж снова.

Я осторожно положила их на стол.

Нам удалось найти Веру и Лену.

Теперь предстояло вернуться к Андре.