355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Ирина Арбенина » Фамильное привидение » Текст книги (страница 16)
Фамильное привидение
  • Текст добавлен: 14 октября 2017, 20:30

Текст книги "Фамильное привидение"


Автор книги: Ирина Арбенина



сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)

Потом Аня набрала хорошо известный ей номер телефона…

В трубке раздался мужской голос.

– Алексей?… Да, это я, Генриетта… – промурлыкала как можно беззаботнее Светлова. – Рада вас слышать! А Алена?.. Гуляет с ребенком? Понятно… Я? Спасибо, ничего… Приехать к вам гости? Да, в общем, с удовольствием… Спасибо за приглашение… Да что вы говорите?! Вы купили щенка? Какая прелесть! Очень хочу посмотреть, очень… Фоксик? Маленький хорошенький фокстерьер? Ну, какая прелесть! Алена тоже меня приглашает?.. Спасибо, спасибо… Ну, конечно, пойдем все вместе гулять… Здорово! Конечно, приеду. Можете не сомневаться… Прямо сегодня? Право, не знаю… Может быть, лучше завтра?.. Погода хорошая, это верно… Вы правы… Ну, хорошо, давайте сегодня… Сегодня вечерком? Отлично… Спасибо… Знаете, а давайте, я не буду подниматься наверх к вам в квартиру. Встретимся прямо у вашего подъезда? Ровно в семь, хорошо? Чтобы сразу на прогулку. Мне так, надо признаться, не хватает прогулок на свежем воздухе. Вы словно угадали мое желание… Ну надо же: маленький хорошенький фоксик, какая прелесть… Ну и отлично… Ждите… Поезжай, рыжая… – Аня положили трубку и повернулась к настоящей Генриетте. – Это будет твой выход. Спасай своего Ладушкина.

Аня протянула ей книгу, в которой красным фломастером были уже обведены соответствующие абзацы. – Ознакомишь!

– Сегодня вечерком?

– Да, обрати внимание, «вечерком»! Не иначе мне собираются предложить – при плохой-то видимости, на ночь глядя! – прогуляться на безлюдные местные болота… По маршруту несчастного Роппа! Знаешь, этакая экзотика – побродить чуток впотьмах по Гримпенской трясине. Подышать там свежим воздухом. Я уступаю это сомнительное удовольствие тебе, дорогая Генриетта.

– Значит, они ждут?

– Да, они ждут. И Генриетта приедет к ним.

– Они, наверное, здорово удивятся моему преображению?

– Ты и правда, Тенечка, будешь не очень похожа на самое себя… Ну что ж… все мы меняемся!

– Конечно, о том, что я приеду с подарком, – Генриетта кивнула на книгу мемуаров, – они и не подозревают?

– Это будет сюрприз, – согласилась с рыжей Анна. – Ну, давай… Валяй! Поезжай к ним, Генриетта. Доводи свое дело до конца. Я бы, конечно, поехала с тобой, но. Но мне пора принимать витамины и делать гимнастику.

– «Сорок пятый» мне с собой брать? – деловито осведомилась Ладушкина.

– Не стоит, Генечка. Я понимаю, что ты уже привыкла и без «пушки сорок пятого калибра» ни шагу. Но не стоит. Я вообще думаю, что пистолет тебе больше не понадобится. Так что… припрячь его на черный день, а то загребут ненароком за незаконное ношение.

– Думаешь, они на все согласятся?

– Думаю, что согласятся. Не забывай, у них дочь. Дочь, ради которой и совершены эти преступления.

– Аня… Ты думаешь, это… он? Или она?

– А ты не торопись. Подождем. Ровно в семь вечера ты это узнаешь. Кто останется с ребенком, тот и ни при чем. А кто пойдет выгуливать щенка…

– Кто выйдет на встречу со мной то есть, ты хочешь сказать? Тот и…

– Именно это я и хочу сказать.

– А может, они – оба? Может, это сговор?

– Может, и так… Не знаю точно. Но сдается мне, что один из них тут все-таки ни при чем.

– Кто?

– Пождем. Еще не вечер.

* * *

Аня не стала предупреждать рыжую, что будет рядом. Светлова сидела в машине напротив этого дома.

Без пяти минут семь…

Вот Генриетта подошла к подъезду. Никого еще нет.

Генриетта нервно вертит головой, оглядывается, топчется, переминается от холода на месте.

Светлова затаила дыхание, сама себя убеждая не нервничать.

Наконец дверь подъезда отворилась… На заснеженный асфальт, весело заливаясь юным писклявым лаем, выскочил маленький фоксик.

На редкость, надо сказать, обаятельный!

А следом…

Накануне ночью она проснулась от кошмарного видения…

На сей раз старик стоял в воротах какого-то странного каменного дома, из многочисленных окон которого выглядывали женские лица, и манил ее костлявым пальцем:

– Иди-иди… Теперь близко!

– Что – близко? – спросила она.

– Расплата близко, – ответил он и щелкнул пальцами.

– Это тюрьма? – спросила она про странный каменный дом.

– Иди-иди… – он опять поманил ее. – Правда – близко!

С ужасным криком она проснулась.

Теперь он явился и ей!

То, чем она пугала других, случилось наяву с ней самой.

В ужасе она сидела на постели рядом со спящим и ничего не подозревающим мужем…

Но тут она услышала сонное дыхание своей девочки, своей «истинной Глинищевой», и успокоилась.

Что ж… Она должна будет сделать и это. Совершить еще одно преступление. Назад дороги нет… Ради детей мать обязана сделать все.

* * *

В своих признательных показаниях Алена Глинищева написала, что задумала и осуществила свои преступные деяния в одиночку и что ее супруг, Алексей Глинищев, не был посвящен в ее планы.

Она призналась, что совершила отравление депутата в состоянии аффекта, из-за того что Хованский, состоявший с ней в тайной любовной связи, ее бросил. А в качестве доказательства своей вины она назвала то самое неизвестное отравляющее вещество, которое стало причиной смерти Хованского.

Версия «на почве ревности», не имеющая, правда, никакого отношения к реальности, тем не менее получилась убедительной. Для правоохранительных органов.

Суд учел, что у Алены маленький ребенок, что она находилась в состоянии аффекта и действовала под влиянием «оскорбленного чувства и несчастной любви».

Книга Витенгоф вышла в свет. В ней только не было главы, где вспоминалось о детской любви Сонечки Витенгоф к офицеру Алексею Глинищеву и его смерти в севастопольском госпитале, его сожалениях о том, что у него не осталось наследников и что родовая линия Глинищевых на сем прерывается…

Сию главу Генриетта из книги решительно изъяла. Это была ее сделка с Аленой.

Алена призналась в убийстве Хованского, снимая таким образом обвинения с Ладушкина, а в обмен Аленина дочь должна была остаться Глинищевой. Истинной Глинищевой. Потомком рода Глинищевых, записанных в «Бархатную книгу» и ведущих свое начало от литовского князя Гедиминаса, умершего в одна тысяча триста сорок первом году и оставившего потомков – Витовта, Монвила, Наримонта, Кейстута, Явнута, Ольгерда, Кориата и Любарта…

А уж от них пошло-поехало… До наших дней.

Глава 23

– Ань, я все-таки не понимаю… Ну разве можно из-за такой ерунды убивать? – недоумевала рыжая, заехавшая к Светловой с последними новостями от следователя.

– Какой ерунды, Генечка?

– Ну разве можно ради слов «мы есть в «Бархатной книге» совершить такие преступления?

– Нет, конечно… Ради ерунды нельзя.

– Но – как же?

– А она не ради ерунды это сделала. Хованский покусился не на ерунду. Он, Генечка, хотел разрушить ни мало ни много ее хрустальную мечту. Хрустальную мечту и план жизни. А вот ради того, чтобы защитить подобные вещи, некоторые готовы на все. В том числе и на преступления.

– Все-таки как-то в голове не укладывается…

– Понимаешь, некоторым людям сейчас кажется, что уже ничего нельзя поменять в той жизни, которую им приходится вести. В старину о таком говорили «влачить жалкое существование». Так вот, иногда им кажется, что это – навеки, что все блага уже расхватали, все деньги распределены… И теперь не только им самим, но и их детям придется «влачить жалкое существование»… От это можно прийти в отчаяние и натворить глупостей.

– А как ты догадалась, что Алексей Глинищев тут ни при чем?

– Видишь ли, такие преступления можно, очевидно, совершить, только в состоянии наваждения… Это было своего рода ослепление, продиктованное слепой любовью. Понимаешь? А слепой обычно бывает материнская любовь. Мужчины менее подвержены этому инстинкту. Более критичны… Ведь они не ходят девять месяцев подряд с таким животом, – вздохнула Светлова, намекая на свою округлившуюся фигуру.

– Как ты думаешь, Светлова, она продумала все заранее?

– Полагаю все зависело от намерений Хованского… Видимо, он вернулся из Мюнхена, прочитал мемуары Витенгоф и сделал открытие: у Алексея Глинищева не осталось потомков! Если бы он решил молчать и не предавать огласке то, что узнал…

– А как депутат догадался, что речь идет об одних и тех Глинищевых?

– Так же, как и я… Легенда. Легенда о старике. Совпадение маловероятно. У того Глинищева, в мемуарах, – старик, и у этих – тоже… Ведь Алена очень гордилась тем, что у них есть свое собственное фамильное привидение, роковой старик, и все в Дворянском союзе об этом знали, в том числе и Хованский.

– И?

– И Хованский вызвал супружескую пару для объяснений. Мне кажется, когда Глинищевы шли для разговора с ним, Алена уже не исключала возможности убийства. Он шла на эту встречу, прихватив с собою «самыкинский» яд. И явно уже тщательно продумала план – как его применить. Не думаю, что этот трюк с телефонной трубкой был экспромтом. Но надежда, что депутат будет хранить молчание и не даст мемуарам Витенгоф хода в России, – все же у нее была. Однако Хованский увлекся разоблачением. Он ведь любил выводить на чистую воду.

– Но с такими, как компания «Наоко», особо не забалуешь, не поразоблачаешь… – заметила Генриетта. – Бедняге приходилось все время окорачивать себя!

– Вот именно! А тут такая возможность гневно пометать громы и молнии, поразоблачать примазавшихся к дворянству лже-Глинищевых… С треском изгнать самозванцев, исключить их из стройных рядов Дворянского союза! Бедняга недооценил опасность. Женщина, у которой разрушают хрустальную мечту, не менее опасна, когда ее припирают к стенке, чем нефтедобывающая компания. Она тоже умеет защищаться, нападая.

Генриетта уехала. А Светлова отправилась гулять.

Выполняя электронный наказ мужа больше бывать на свежем воздухе, Светлова честно сидела в чахлом московским скверике… Вокруг бегали столь же чахлые и заморенные, как и скверик, московские дети.

Светловой хотелось сосредоточиться и восстановить всю цепочку недавних событий…

«В конце концов, все на этом свете, очевидно, и в самом деле делается «ради детей», – думала, устроившаяся на скамейке в сквере, Светлова. – Все или почти все».

Аня снова вернулась сейчас к этому своему, уже занимавшему ее и раньше, соображению: «все ради детей». И плохое и хорошее. И воровство и святость. И подвиги и преступления.

Это и был мотив.

Леля Глинищева – толстощекая маленькая девочка с сонными глазками – самый главный подозреваемый в этой истории.

Ради ее родословной, ради ее происхождения, ради ее титулованного будущего – разве не мог разгореться весь этот сыр-бор?!

Вот он и разгорелся.

Ради своей дочки, ради того, чтобы вернуть ей отца, спасти Ладушкина, Генриетта вон что вытворяла! Вставала практически на уши: брала заложника, грабила квартиру.

А Алена?

Страшно испуганная тем, что разоблачение лже-Глинищевых стало почти свершившимся фактом – еще день-два, и приговор Хованского: «Самозванцы!» разойдется по Москве, а главное, станет известен в Дворянском союзе, – Алена в тот вечер в квартире Хованского решилась на преступление.

Ее не остановило даже неожиданное присутствие в квартире Бориса Эдуардовича Роппа. В общем, тянуть и откладывать то, что было уж ею задумано, она не захотела. Тем более что дискета с мемуарами Витенгоф, которой депутат грозил во время разговора, – вот она, лежит на столе прямо перед носом…

Выслушав Хованского, Алена не стала скандалить, плакать. Она смиренно согласилась со всем, что сказал ей депутат… «Да, да, если все обстоит именно так, мы достойны исключения из союза…»

Потом Глинищева взяла под ручку своего послушного мужа и распрощалась. Оделась в прихожей, натянула перчатки… И напоследок попросила у Хованского разрешения позвонить…

Хованского к этому времени уже отвлек разговором многословный Ропп…

Пока все оставались в прихожей, Алена вернулась в комнату, подошла к телефонному аппарату, достала из какой-то герметичной надежной упаковки специально приготовленную, пропитанную ядовитым веществом салфетку… И провела ею по телефонной трубке.

Ведь Алена работала до замужества в том таинственном учреждении в Самыкино. И стало быть, вполне вероятно, что… В общем, как сказал многомудрый таксист журналисту Королеву, подытоживая народный опыт: «С работы всегда что-то можно унести! Так не бывает, чтобы нечего». Кроме того, Алена хорошо запомнила усмешку Алексея Глинищева и слова, которые он произнес: «Ой-ой-ой… какие нежности при нашей бедности… Забыла, как вскакивала в пять утра по будильнику и каждый день в свое Самыкино трюхала? Ради надбавки в пару сотен – «за вредность на производстве»?»

Алена сделала то, что и собиралась сделать…

Потом она вернулась в прихожую и ушла из квартиры Хованского вместе с мужем.

А Ропп еще некоторое время разговаривал с морщившимся от радикулитной боли и уставшим Хованским, пока наконец тот не выпроводил его окончательно.

А когда старик ушел, зазвонил телефон. Это звонил Роман Сошальский.

И Хованский взял трубку.

Все.

Чистая случайность, что он не сделал этого еще при Роппе или что сам Борис Эдуардович не попросил разрешения у депутата позвонить…

Вообще присутствие в квартире Хованского Бориса Эдуардовича Роппа, разговор которого с депутатом явно затянулся, явно все портило… Вышло, что он оказался главным свидетелем.

И, не предполагая, что милиция набросится на Ладушкина, Алена заранее приняла меры, чтобы обезопасить себя.

Ропп был единственным, кто знал о ее пребывании в квартире Хованского тем вечером. Он видел, что она подходила к телефону.

Если его не станет – исчезнет единственный свидетель.

К тому же исчезнувшего Роппа можно было обвинить в отравлении Хованского. Но, к ее немалому удивлению, обвинили Ладушкина.

Конечно, Алена даже рассчитывать не могла на столь благоприятный для нее поворот событий: что милиция сразу и бесповоротно определится с подозреваемым и ухватится за Ладушкина. Глинищева ведь даже и не подозревала о существовании частного детектива Егора Ладушкина. Не подозревала об установленных в квартире камерах…

Правда, они столкнулись однажды в приемной депутата Хованского, когда Егор пришел к нему знакомиться, а Алена, активистка Дворянского союза, дожидалась своей очереди, чтобы договориться об очередном «мероприятии». Но вряд ли они тогда даже обратили внимание друг на друга. И конечно, Алена не догадывалась, что Ладушкин – детектив.

А Ладушкин не думал не гадал, каким роковым образом повлияет на его судьбу эта молодая неприметная женщина с ребенком.

Более того, к немалому удовлетворению Глинищевой, оказалось, что есть еще один подозреваемый… В дело как раз вмешалась вдова депутата.

Конечно, до Алены сразу дошли курсирующие среди «дворянства» домыслы о том, что Инара Хованская сама отравила мужа. И разумеется, такие слухи ее лично вполне устраивали.

Но когда вслед за этим просочились сведения о том, что в квартире была видеокамера, Глинищева заволновалась.

Алена Глинищева, постоянно участвовавшая во всех «тусовках» Дворянского союза, конечно же, была в курсе всех сплетен и пересудов, которые там ходили. Конечно, и слова взбалмошной вдовы Хованского, Инары Оскаровны, о том, что у нее есть какие-то очень убедительные доказательства своей невиновности, стали ей известны. И эти слова нельзя было оставить без внимания.

Не исключено, что кому-то Хованская и открыла сгоряча, какого рода это были доказательства. Не подозревая, что такие откровения могут стоить ей жизни… Инара Оскаровна даже и не предполагала, по какому краю она ходит.

Так, очевидно, Глинищева узнала о пленке, отснятой в день убийства Хованского.

На Аленино счастье, Хованская и не думала предъявлять эту пленку милиции.

Однако стоило Глинищевой почувствовать опасность, исходившую от Хованской, точнее от пленки, которой она обладала, дни Инары Оскаровны оказались сочтены.

Глинищевой «повезло», что ее сосед по подъезду, пенсионер Иван Петрович Камкаев был на удивление похожим на старого литератора Роппа, давно уже сгинувшего на пустыре «мертвых собак». И не слишком гордым, чтобы исполнять за «небольшую прибавку к пенсии» некоторые поручения… Например, выйти вовремя на лестницу или отнести письмо.

Это тоже оказалось кстати.

Конечно, существовала вероятность, что сосед, которого Алена попросила отнести в клуб особый, уплотненный изнутри пластинками фольги конверт, будет слишком любопытным и откроет письмо по дороге.

Что ж… в таком случае его любопытство было бы наказано слишком жестоко.

Но сосед не проявил любопытства. И письмо попало по назначению. И вдова последовала вслед за своим супругом и стариком Роппом.

Разумеется, существовала опасность, что использование одного яда наведет кого-то на мысль, что Инара отравлена тем же, что и ее муж.

Но и тут все тогда обошлось благополучно для Глинищевой… Милиция ничего не заподозрила.

Видимо, очень удачно было выбрано место: смерть на тренажере… какая банальность, в конце концов! Сколько таких инфарктов на пути к здоровому образу жизни происходит в большом городе – не сосчитать.

Теперь дело можно было и вправду считать завершенным.

Но оставалась «Генриетта»…

Увидев впервые Светлову, представившуюся ей супругой Ладушкина, Алена немного заволновалась. Если милиция была вполне равнодушна к исчезновению Роппа и не представляла для нее опасности, то взволнованная, жаждущая «докопаться до истины» жена подозреваемого и подследственного Ладушкина Генриетта могла причинить немало неприятностей.

Обеспокоенная визитом, который Светлова нанесла ее родственнице Рине Васильевне, и уверенная, что «жена Ладушкина» не на шутку принялась «рыть землю», Глинищева затеяла «игру в старика».

Как Алене пришло в голову начать игру в «проклятие Глинищнвых»? И имитировать присутствие Роппа?

Очевидно, «игру в старика» подсказала ей нечаянно, сама того не ведая, Рина Васильевна, признавшаяся, что рассказала Светловой легенду о «проклятии Глинищевых».

Кроме того, Алену подтолкнуло к этому «интересное положение» Светловой. Уверенная, что несчастная супруга Ладушкина основательно выбита из колеи несчастьем с мужем и, по сути дела, она «женщина на нервах»… – да к тому же беременная! – Алена решила использовать эту ситуацию… Женщина в неустойчивом эмоциональном состоянии как нельзя лучше подходит в качестве жертвы манипуляций!

Заметив, какое впечатление на Светлову произвела история о «проклятии Глинищевых», Алена постаралась использовать этот фактор на все сто.

К тому же ей важно было создать иллюзию, что Ропп жив и где-то рядом. В ее планы вовсе не входило, чтобы его начали разыскивать.

Сознавая, что собственные уверения, якобы ее преследует живой и невредимый Ропп, могут показаться Светловой подозрительными, Алена предоставила ей возможность самой прийти к такому выводу.

И Аня клюнула. Узнав о «явлении старика», она с жаром, не жалея сил принялась убеждать Глинищеву, что это было не привидение, что за ней следит сам Ропп.

Продолжая «игру в старика», Алена даже забралась ночью через окно в квартиру на Якиманке, проявив недюжинные акробатические способности и смелость.

По ее замыслу, напуганная «привидением» соседка Роппа Светлана Дмитриевна должна была «подливать масла в огонь».

Ведь Алена знала, что Светлова заходит на Якиманку. От нее же самой и знала.

Расчет был прост… Можно не верить своим глазам, можно не доверять Алене, но когда это подтверждает еще и соседка Роппа…

Тройное свидетельство – это уже чего-то стоит.

Увы, Светлова готова была поверить в привидение. Увы, она готова была поверить во что угодно. В том числе и в зрительную галлюцинацию в виде «мертвой фигуры» старика, посещающего время от времени – эдак раза три-четыре в столетие – представителей рода Глинищевых. Старик, как этакий аналог «Летучего голландца»… Нечто вроде! Как призрак корабля «Летучий голландец» является морякам накануне несчастья, так старик является Глинищевым в канун великих для них потрясений…

Одно только «но» – Аленушка… Старик являлся именно Глинищевым! Истинным, извините, Глинищевым!

А вот с ними-то, с «истинными Глинищевыми», саму Алену, ее мужа и дочь, увы, как оказалось, связывала лишь одинаковая фамилия, но никак не родство крови.

Разумеется, это обстоятельство не имело никакого значения для Светловой, как человека, напрочь лишенного сословных предрассудков…

Но оно должно было, по представлениям Светловой, оказаться крайне важным для фамильного привидения. Все-таки оно именно «фамильное» – и кому попало являться не может! Уж посещать – так настоящих Глинищевых… А не каких-то там простолюдинов.

Увы, с настоящими – теми самыми, «от Гедиминаса»! – Глинищевыми Алену не связывало ничего. Ничего, кроме горячего желания быть настоящей Глинищевой.

И Анина поездка в Мюнхен оказалась решающим звеном в разгадке этой тайны.

Однако надо признать, что Глинищева довольно искусно втянула Аню в игру со стариком. Главным подвохом для Светловой здесь оказалось то, что Алена сделала первый шаг не сама.

Алена искусно разыграла перед мужем свою депрессию и состояние страха, вызванные «появлением старика», намекая ему, что помочь ей могла бы именно Светлова. И когда Светловой позвонил Алексей Глинищев, совершенно искренне обеспокоенный состоянием супруги, Светлова попалась на эту удочку. Искренность человека, просящего о помощи, не сыграешь…

Хотя, разумеется, Алексей Глинищев, обычно посмеивающийся над маниакальной тягой своей супруги к «аристократичности», был здесь не более чем пешкой, не ведающей, в какую игру его самого втянули.

В значительной степени подозрения от Алены отводило и то, что впервые Анна услышала о старике-проклятии от Рины Васильевны, а вовсе не от самой Алены.

К несчастью, Алена рассказывала о появлениях старика очень убедительно. Как и многие другие обманщики, успешно обманывающие именно потому, что и сами начинают верить в свой обман, она и сама верила в старика.

Ощущая себя причастной к «истинным Глинищевым», она и сама попала под влияние мифа о привидении, предупреждающем Глинищевых о грядущих несчастьях.

А далее все происходило следующим образом. Светлова спровоцировала Алену, сообщив, что у нее якобы скоро будет «та самая пленка» – из видеокамеры, установленной в квартире Хованского.

И, принимая Светлову за супругу Ладушкина, Алена направилась «ставить точку».

Это была Аленина оплошность, ибо отправилась она это делать по адресу Ладушкина.

И напоролась на воинственную Генриетту, которая к тому времени уже настолько освоилась с «сорок пятым», что не поздоровилось бы и взводу ОМОНа.

Адрес Ладушкина Глинищева узнала довольно просто. Для этого ей нужно было только выяснить предварительно фамилию «Генриетты». Некий рассерженный «бездеятельностью наших доблестных органов» старик-пенсионер позвонил следователю Феоктистову, который вел «дело депутата Хованского».

И на дедушкин саркастический вопрос: «Кто же этот ваш главный подозреваемый, если не секрет?» – Феоктистов простодушно сообщил: «Это, конечно, секрет, но вам, чтобы вы успокоились, сообщу: это некто Ладушкин Георгий Александрович».

Алена надеялась, что призрак опять сослужит ей хорошую службу.

Был скопирован облик старика Роппа, давно сгинувшего на пустыре «мертвых собак»: шляпа, длинное пальто, стоптанные ботинки, палка с массивным набалдашником и характерное, любому бросающееся в глаза пощелкивание суставов.

Ей казалось, что это очень предусмотрительно. Кому в голову придет, что за этим маскарадом скрывается именно она?! Уж конечно, дурочке Генриетте это в голову не придет. Кто напал в подъезде? Это был старик – всего лишь!

Возможно, Алена в тот раз приехала только понаблюдать, выяснить обстановку. Но «на ловца и зверь»…

Она стояла в подъезде, когда настоящая Генриетта появилась на лестнице с мусорным ведром…

Искушение было велико.

Ведь ей не нужно было никакого специального оружия – палка с массивным набалдашником – непременная часть экипировки «призрака»! – была при ней.

К тому же Глинищева была в настоящей ярости из-за того, что ей никак не дают завершить ее замысел… И эта ненависть к Светловой воистину удесятеряла силы и без того не хрупкого сложения дамы.

Анна не учла, что Глинищева принимает ее за настоящую супругу Ладушкина… И если будет нападать – то на настоящую Генриетту.

То, что у них с рыжей были одинаковые синие пальто-дутики, – а когда Генриетта убирала под капюшон свои неподражаемые рыжие кудри, они вовсе становились похожи, как телепузики! – добавило неразберихи.

В своей довольно безумной уже ярости Глинищева так и не поняла, что к чему. Точнее, кто есть кто.

Роковую роль, уведя Анино расследование в сторону, сыграла, сама того не ведая, секретарь Хованского Лика Дементьева.

Ропп действительно присутствовал на том аукционе, где гуляла «Наоко».

Но только в качестве эксперта.

То, что он оказался в одном кадре с людьми из «Наоко», было, очевидно, случайностью… А Лика, когда увидела эти фотографии в газете, решила: мол, ничего себе бедный старик! Вот какие у него, оказывается, знакомства и контакты!.. И Светлова так же подумала.

Впрочем, на их месте мог ошибиться кто угодно…

Итак, «все ради детей». Все или почти все!

Аня думала о Глинищевой, и ей казалось, что благодаря своему «интересному положению» именно она понимает эту молодую женщину. Наверное, и правда это ужасно, когда чудесное будущее, которое ты сконструировал – особенно если твое собственное «настоящее» так себе! – для своего ребенка, и вообще весь этот рассчитанный проект: брак с потомком дворянского рода, планы по воспитанию маленькой княжны – рушатся, как песочный домик, раздавленный чьим-то пляжным шлепанцем…

И толстощекая девочка с сонными глазками оказывается самой обыкновенной девочкой, никакой не княжной…

И теперь все должно зависеть в ее жизни не от того, в каком месте ответвилась ее родословная от древа Гедиминаса, а от ее собственного характера, мозгов, одаренности, внешности… Ну и еще от стечения обстоятельств, которые иногда необъяснимым образом перекладывают карты по-своему.

Что ж… В одном легенда Глинищевых не лгала – когда старик появляется на жизненном горизонте, ничего хорошего это не сулит!

* * *

Изрядно озябшая от долгого сидения на скамье, Светлова очнулась наконец от своих раздумий и огляделась по сторонам.

Вокруг все так же бегали по чахлому скверику бледненькие и заморенные московские дети.

Одна девочка остановилась возле Светловой.

Это умеют только дети: стоять и смотреть в упор, просто оттого, что им интересно на вас смотреть.

– Скучно тебе? – сочувственно поинтересовалась Светлова.

– Нет. Мне тут нравится… Мы и летом тут гуляем.

– А на дачу что ж – не уезжаете?

Девочка пожала острыми плечиками.

– Сегодня мы с мамой расклеивали объявления, – объяснила она. – Это наша работа. Как вы думаете, здесь, в скверике, есть объявления? – Она оглянулась. – Может быть, нам тут еще расклеить?

– Я не знаю… – призналась Светлова, пораженная тем, что заботит такую крошку.

По сути, Светловой открылась какая-то особая сторона московской жизни, в которой маленькие девочки, не имеющие возможности уехать на дачу, расклеивают объявления и гуляют лето напролет в чахлом, зажатом между Садовым кольцом и Селезневкой сквере…

– У меня много друзей… – охотно тараторила девочка. – Мама мой большой друг… Тетя Лида… Она у нас, правда, большая грешница… вы понимаете?

– Не очень, – созналась Светлова. Она слушала девочку вполуха, думая о своем.

– А вы знаете, какой у нас герб?

– Нет… – Светлова даже вздрогнула.

– Хотите, расскажу?

– Спасибо, миленькая… – поблагодарила общительного ребенка, вставая со скамейки, Светлова. – Что-то не хочется.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю