Текст книги "Война (СИ)"

Автор книги: Ираклий Берг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 19 страниц)

Глава 14

Отец и сын.

Султан Махмуд не до конца понимал логику европейцев. Единая позиция послов, ранее небывалая, смутила его. Против него – такое могло быть, но чтобы за…

Визирь считал произошедшее менее удивительным.

– Значит, они готовятся воевать друг с другом? – переспросил падишах у своего слуги. – К чему тогда это представление?

– Гяуры обнимают друг друга, мой повелитель, – подобострастно отвечал визирь, – во время объятий удобнее всего вонзить кинжал в спину.

– Но что они хотят, мудрый Рауф?

– Всякий тянет халат на себя, повелитель. Но ни один из них не позволит другому примерить его. Франки мечтают о Египетском пашалыке, русские…

– Зачем тогда франки поддержали меня? Разве не выгоднее им продолжать помогать этому сыну шайтана?

– Им не нужен сильный шакал, повелитель. Они хотят, чтобы шакал был слабый и зависел от них.

– А что нужно англичанам?

– Это народ торговцев, повелитель. Они хотят только презренный металл.

– И потому они за меня?

– Да, повелитель. Англы считают, что чем больше государство, тем легче получать выгоду. Лучше платить один раз, чем несколько

– Почему на мою сторону встали австрийцы?

– Эти боятся усиления русских, повелитель. Северные варвары сильны и не ведают жалости.

– Ну а что хотят русские мне известно, – мелко засмеялся Махмуд, – Константинополь. Надеются обложить меня как медведя.

– Этому не бывать, повелитель, пока светит месяц на небе.

– Верно. Ты мудрый человек, Рауф, и ты хорошо сказал, что они сжимают друг друга в объятиях, чтобы вернее ударить в спину. Надо им в этом помочь. Что ты посоветуешь?

– Согласиться с их якобы общим решением и отказать паше Египта в наследственном праве.

– Зачем? Какая разница, что обещать этому псу? Всё равно его голова украсит стену Топканы рано или поздно, да будет на то воля Аллаха. Если дать ему что он хочет, сын гиены расслабится, возгордится и станет не столь осторожен. Тогда он совершит ошибки и попадёт в капкан.

– В этом и заключена разница между нами и гяурами, – вздохнул визирь, – неверные не понимают, что слово данное шелудивой собаке стоит не дороже её шкуры. Они вообразили себе, будто вы, мой повелитель, станете очень благодарны им, если гяуры помешают Али, да пожрет проказа глаза его, считать себя имеющим право передать власть своим детям. Они вообще часто путают право с возможностью.

– Но как мне столкнуть их лбами так, чтобы они убивали друг друга? Сын шайтана и лисицы не дурак, он не полезет в драку когда против него столько противников.

– Осмелюсь донести до ваших ушей, повелитель, что по моим сведениям гяуры находятся в шаге от войны друг с другом. Англичане хотят драться с русскими, но у них нет достаточно войска. Французы имеют достаточно войска, но не хотят драться с русскими. Нужно сделать так, чтобы они захотели.

– Каким образом?

– Я бы предложил действовать не прямо, повелитель. Англичане давно хотят получить договор о снятии пошлин с их товаров…

– Мы говорим не об англичанах.

– Верно, повелитель, но политика подобна паутине. Стоит затронуть в одном месте и отзовётся в другом. Договор сделает Англию самым надёжным союзником. Торговцы воюют только за свои деньги. Это сделает войну англичан с русскими неизбежной. Франки, увидев такое, окажутся перед выбором чью сторону принять. Они выберут англичан.

– Ты так уверен, Рауф? Обьясни почему.

– Договор будет действовать по всей территории, повелитель, и в Египте тоже. Французы испугаются, что англичане захотят вытеснить их оттуда, перехватить внимание предателя паши.

– Что с того? Тогда французы станут воевать с англичанами. – не понял султан.

– Повелитель, они станут воевать с русскими.

– Да почему?

– Потому что испугаются, что с русскими будем мы, повелитель. Ведь у нас договор. Франки окажутся перед выбором. Или не делать ничего, но тогда англичане выбросят их из Египта, или действовать силой, но тогда оказаться разом против нас, англичан и русских, если они всё-таки не подерутся с англичанами.

Султан надолго задумался. Визирь терпеливо ждал.

– Кажется, я понял, – наконец произнёс Махмуд, – ты хочешь натравить англичан на Мохаммеда, чтобы франки испугались войны с англичанами и не смогли ничего сделать нам.

– Вы очень мудры и проницательны, повелитель.

– И им придётся выступить на стороне англичан… Но как эти торговцы думают сражаться против русского императора? Мы заключили договор, его нельзя нарушить так просто. Русский падишах – не какой-то там дерзкий паша.

– Это не имеет особого значения, повелитель. Как только Англия получит договор, она не сможет удержаться от войны. Тем более, что русским он сильно не понравится. Как именно станут действовать те и другие – не принципиально.

– Ступай, мой верный Рауф.

Визирь склонился и, пятясь, удалился.

Султан подошёл к занавешенной нише.

– Ты всё слышал?

– Да, отец.

– Выходи.

Из-за занавески показался мальчик лет десяти, его надежда и наследник, шахзаде Абдул-Меджид. Мальчик смотрел на отца с обожанием и от этого взгляда у султана защемило сердце.

«Они устроят драку когда меня не станет, – кольнула мысль, – лишь бы он выжил, мой Абдул.»

– Что ты понял из услышанного, сын?

– Я понял, отец, что гяуры лживые люди.

– Это и так всем известно. Но что ещё?

– Они хотят захватить наши земли, отец?

– Хорошо, тогда спрошу иначе, – поморщился Махмуд, – скажи, что ты не понял из услышанного, Абдул?

Мальчик замялся и опустил голову.

– Ну же, смелее. – приободрил султан.

– Почему ты просто не прогонишь их всех, отец? Разве они так сильны? Если они дерутся между собой, то для чего их терпеть?

Махмуд улыбнулся сыну. Тот выглядел как нахохлившийся воробушек.

– Все в мире происходит по воле Аллаха, не забывай это, – нарочито строго сказал он, – человек может лишь то, что может.

– Прости меня, отец. – совсем поник мальчик.

– Неверные действительно сильны, – вздохнул султан, – много веков мы сражается с ними. Сейчас очень тяжёлые времена. Тебе предстоит многое сделать.

– Мне? – поднял голову шахзаде.

– Ты должен быть сильным, сын мой. Скоро ты станешь падишахом.

– Что ты такое говоришь, отец⁈

– Моё время на исходе, Абдул. Совсем скоро Аллах освободит меня от земной ноши.

Мальчик неверяще смотрел на отца, не в силах произнести что-либо.

– Да, сын, всё обстоит именно так. Невесело, но кто мы, чтобы спорить. Я очень болен, Абдул. Болезнь пожирает меня, и не долго осталось. Врачи из страха не говорят правды, но я всё вижу по их глазам. Скоро ты займешь моё место. Не плачь, дитя моё. Ты должен быть сильным и нести знамя Пророка.

У мальчика подкосились ноги. Султан поддержал его. Какое-то время Махмуд гладил сына по голове, прижав к себе.

– Но довольно, – отстранил ребёнка султан, – пора поговорить как мужчина с мужчиной. – Мой долг предостеречь тебя, помочь избежать ошибок. Ты готов слушать?

Шахзаде кивнул, утирая слёзы.

– Тогда запоминай, Абдул. То что скажу тебе я, не скажет больше никто.

– Я готов, отец.

– Не успеет моё тело остыть, как вокруг тебя начнётся драка за власть. За то, чтобы быть ближе к тебе, Абдул. Чтобы иметь возможность говорить тебе в уши. Чтобы править от твоего имени.

– Я никому не позволю править вместо меня, отец!

– Мой маленький храбрец, я горжусь тобой, – невесело улыбнулся султан, – но ты ещё почти ребёнок, а твои приближенные взрослые люди. Ты должен слушать и наблюдать. Они обязательно передерутся между собой. В этом твоё спасение, Абдул. Змеи станут пожирать друг друга.

– Как гяуры? – удивился мальчик.

– Да, почти как гяуры. – согласился Махмуд. – Только хуже. Гяуры… ты спросил почему я не могу прогнать их и поставить сапог на шею неверных? Ответ очень прост, сын, как ни горько его сознавать. Я не делаю это не потому, что не хочу, а потому, что не могу. Гяуры сильнее меня.

Шахзаде вытаращил глаза. Вид его вышел настолько забавен, что султан с трудом сохранил серьёзный вид.

– Этого быть не может, отец! Эфенди…

– Что говорят твои учителя – это одно, а что есть на самом деле – другое. Но это не ложь, не думай о них плохо, – поспешно поправился султан, – просто нельзя воспитать воина рассказами о неудачах.

– Гяуры сильнее меня, – повторил повелитель, видя неверие в глазах сына, – но ты можешь стать сильнее их. Можешь и должен. Я подскажу как.

Махмуд чувствовал, что ему недостаёт слов, и хотя мальчик слушал со всем прилежанием, султан сердится на себя, что не умеет донести свои мысли лучше.

– Нужно брать лучшее, и не брать худшее. Тогда мы станем сильнее, чем они. Войско – первое дело, сын. Твои учителя не говорили тебе, почему я прогнал янычар?

– Они нарушили заветы Пророка и осмелились восстать против тебя, отец.

– Можно сказать и так. Они стали слишком слабы. Гяуры легко одолевали их. Я понял, что мне нужно другое войско. Не хуже, чем есть у неверных. Для этого надо вооружить и обучить воинов так, как это делают гяуры. Но сохранить их дух, тогда мы начнём побеждать. Ты понимаешь меня?

– Да, отец.

– Нельзя сделать войско без перемен во всей стране. Нам нужны, – султан запнулся, вспоминая слово, – реформы.

– Что это значит, отец?

– Нам надо сделать так, чтобы собирать больше денег в казну. Без них нельзя изменить ничего. Наши привычные методы управления устарели. Это главная проблема. В странах неверных ни один паша не смеет ослушаться своего падишаха. Найдись такой и он сразу будет…

– Казнён!

– Хм. Не совсем. Он будет отстранён. Потеряет своё место. Их падишахам для того даже не нужно собирать войско, чтобы покарать отступника. Довольно только пожелать. У их пашей нет своих войск вовсе, только те, что даёт падишах.

– Я сделаю так же, отец.

– Всю свою жизнь я подавлял восстания. То один, то другой слуга поддаётся соблазну шайтана и осмеливается противиться воле своего господина. Такого быть не должно. В этом тебе помогут гяуры.

– Гяуры?

– Верно. Как ни странно, но им тоже не нравится, что Порта слаба. То есть нравится, но не нравится… – Махмуд осознал, что сам путается и рассердился.

– Запомни просто: гяуры поддержат реформы, помогут раздавить всех мешающих.

– Но для чего это им? Зачем неверным помогать нам? Ведь когда мы станем сильными, мы просто прогоним их. – проявил логику мальчик.

– Визирь сказал правду, Абдул, все они чего-то хотят от нас, и потому готовы помогать. Каждый из них думает, что мы станем обязанны им. Так бы и стало, будь они едины. Но всякий жаждет своего и не хочет делиться с другими. Потому они помогут нам вырастить дерево, но не смогут вкусить плодов с него. Все плоды достанутся нам.

– И тогда мы отрубим им головы. – улыбнулся шахзаде.

– Да, сын, – ответил тоже улыбкой отец, – отрубим. Жаль, это буду не я.

Мальчик снова поник.

– Не расстраивайся, Абдул. Мне не легче, может даже тяжелее. Но оставим неверных и вернёмся к своим проблемам. Я вижу свой приговор не только в глазах докторов, но в глазах приближенных. Это хуже всего. Окружающие меня только и ждут когда я умру. Считают дни. И они готовятся, мой Абдула, готовятся. Понимаешь к чему?

У мальчика опять выступили слезы, он отрицательно покачал головой.

– Я уже говорил, что они устроят драку за место около тебя. За то, кто будет править.

– Я никому не…

– Помолчи и послушай! Ты не сможешь править не опираясь ни на кого. Любому правителю нужны верные и честные слуги. За это они и устроят побоище. За то, чтобы быть самым верным твоим слугой.

– И честным? – подметил наблюдательный мальчик.

– Этого я не говорил. – усмехнулся довольный султан. – Они станут наперебой шептать тебе о нечестности остальных. Каждый легко докажет, что все другие – воры. Но что делать и как поступать, если ворами окажутся все? Ты должен научиться выбирать.

– Как это – выбирать? – удивился шахзаде.

– Так. Казнив вора и отобрав его имущество, ты поставишь на его место другого человека, который покажется тебе честным и искренним. Но потом он окажется вором.

– Как так?

– Так было всегда, – почесал бороду султан, – оттого надо уметь различать полезных воров от бесполезных. Или опасных. Ты знаешь нашего визиря, как думаешь – вор ли он?

– Конечно, нет. – Абдул едва не рассмеялся от столь простого вопроса.

– Конечно, да. Вор каких мало. Один из самых хитрых. Сколько он украл за свою жизнь… Мне даже самому интересно, сын мой.

– Но почему тогда… – мальчик понял, что отец не шутит и замолк.

– Потому что на его место придёт другой. Но глупый. Может быть нет, но в Рауфе я уверен. Да, он ворует, но и польза от него немалая. Во-первых, он легко видит как мошенничают другие. Во-вторых, он боится лишиться всего, оттого верен. Визирь очень боится моей смерти, того что последует за ней. Одновременно, он надеется стать нужным для нового султана, то есть для тебя, и сохранить свое место. Скажи, не дарил ли он тебе в последнее время дорогие подарки?

– Да, – покраснел мальчик, – дарил, отец.

– Что именно?

– Золотой кинжал. Певчую птицу. Белого жеребенка.

– Довольно. Вот видишь, он хочет нравиться тебе. А есть ещё Хозрев-паша, он тебе не подносил даров по случаю?

– Подносил. Большой игрушечный корабль с пушками как настоящие. И подзорную трубу.

– Конечно, он ведь капудан-паша, – засмеялся Махмуд, – что же ещё.

Султан вдруг закашлялся и схватился за грудь. Мальчик кинулся к нему.

– Тебе плохо, отец? Я позову лекаря!

– Стой, – прохрипел Махмуд, – не надо. Мне уже легче. Лекарь не поможет. Смотри. – показал он платок со следами крови.

– У тебя кровь, отец. – прошептал Абдул.

– А ты думал, что я шучу? Аллах уже скоро избавит меня от страданий. Я сам не знаю, сколько мне осталось, день или неделя, иди месяцы. Но состояние моё всё хуже.

– Я не смогу без тебя, отец.

– Ты слишком много плачешь, – нахмурился султан, – повелитель не может быть плаксой.

– Прости, отец.

– Всего есть три человека, которые сильнее остальных. Это визирь, капудан-паша, и министр иностранных дел, Решид-паша. Он, может быть, самый опасный. Визирь – это деньги, Хозрев-паша – это войско и флот, а Решид-паша – это гяуры. Кроме них будут другие, но те уже мелочь. Ты должен не вызвать у них опасений до поры.

– Что ты имеешь в виду, отец?

– Ты должен притвориться лисенком, мой лев. Чтобы они дрались между собой за тебя, но и подумать не могли о том, чтобы сделать что-то с тобой.

Мальчик посмотрел на отца так, что тот мысленно застонал. Всё-таки Абдул ещё очень молод.

– Не думай, что мой разум помутился. Для них ты ещё очень мал, и пока они поймут, что это не так, пройдут годы. Всё это время ты должен терпеть. И ждать. Самое сложное то, что эти люди твои союзники. Не понимаешь? Эх.

– И визирь и капудан-паша и министр – все они осознают, что реформы необходимы. В этом их польза. Они послужат твоим щитом от тех кто хочет повернуть время вспять. Они захотят играть тобой, это правда. Ты должен ставить их друг против друга, Абдул, тогда они не столь опасны. Но если ты оттолкнешь сразу всех, то останешься один и некому будет защитить тебя.

– Я могу сам защитить себя, отец. – вспыхнул шахзаде.

– Кроме тебя есть ещё твой младший брат. Совсем несмышленыш. Соверши ты ошибку…и кто-то сможет подумать, что совсем маленький падишах лучше тебя. Он ведь не сможет возразить. Вот этого ты не должен допустить ни при каких обстоятельствах. Тебе поможет твоя мать. Она единственный человек, которому ты можешь верить полностью. Она львица, которая способна защитить своего львёнка до поры. Пока он отрастит крепкие когти и наберёт силу. Но она только женщина.

При мысли о матери, шахзаде посветлел лицом.

«Бедное дитя, – думал Махмуд, отпустив сына, – я оставляю тебя наедине с волками. Но кое-что ещё можно успеть сделать.»

Глава 15

В которой Пушкин получает подкрепление

– Разрешите представиться, ваше высокопревосходительство. Флигель-адъютант Его Императорского Величества полковник кавалерии граф Ржевуский, Адам Адамович, по приказанию Его Императорского Величества прибыл в ваше распоряжение.

Пушкин с любопытством осмотрел стоявшего перед ним навытяжку человека. Что тот был поляк не вызывало сомнений, даже если бы Александр его не знал. Только поляк мог подкрутить усы до такой степени и только поляк мог представиться не просто полковником, но полковником кавалерии.

– Рад, очень рад видеть вас здесь, Адам Адамович, – с неловкостью отозвался Александр, – очень, очень рад.

Пушкин впервые с момента обретения «генеральства» столкнулся со столь чётким и, не побоимся этих слов, ответственным чинопочитанием направленным на его особу. Полковник буквально ел «превосходительство» глазами, стоял с идеальной выправкой, и с виду даже не дышал.

«Да, с этим, кажется, Вась-вась не получится.» – подумал поэт, не зная как не усугубить неловкость положения. Адама Адамовича он знал, как знал любой светский человек в Петербурге.

Сын генерала и сенатора, Адам являл собою эталонный образец человека, которых люди менее организованные именовали «карьеристами шпаги», а люди менее щепетильные – «служаками». Твёрдо решивший стать генералом, Адам не интересовался более ничем. Нет-нет, он не был «солдафоном», до подобных обвинений могли дойти лишь люди вовсе неосторожные, но некоторую иронию в свой адрес пан Ржевуский отчего-то вызывал.

Верой и правдой служа императорам, он к тридцати годам дожил до высокого звания гвардейского ротмистра, что было неплохо само по себе, после чего судьба улыбнулась ему более щедро.

Узнав, что из всех равных ему по званию и производству гвардейских офицеров только он не женат, Адам озаботился поиском подходящей супруги. Ко всеобщему удивлению, вопрос решился быстро и не совсем ожидаемым образом. Рассудив с присущим ему рациональным мышлением, что наилучшим вариантом станет женщина с положением, красавец гусар сумел повести под венец госпожу Жеребцову, недавно овдовевшую и старше его на тринадцать лет. Выбор казался удачен со всех сторон. Супруга была очень богата, обладала огромными связями по наследству от покойного мужа (потомственного масона из древнего рода черниговских бояр), а главное, выдавшая дочь за любимца императора графа Орлова.

По сопутствующим подобным бракам совпадениям, карьера ротмистра значительно ускорилась. Он почти сразу был обласкан императором, флигель-адьютантом которого стал, и быстро скакнул в полковники.

Государю поляк нравился, не в последнюю очередь от того, что тот не выказал и тени сомнения во время Польского восстания. Адам рубил направо и налево, видя перед собой не соотечественников, а преграду, преодолев которую он станет ближе к заветному генеральству.

Пушкин сам не знал почему, но полковник ему тоже импонировал. Расспросив как дела в Санкт-Петербурге, на что Адам отвечал точно так же, как отвечал на вопросы любого вышестоящего, Александр предложил тому отобедать.

Во время трапезы, Ржевуский выказывал подчёркнутое внимание к словам не только Пушкина, но и графа Литта, при практически полном игнорировании Безобразова.

– Не смущайте нашего нового коллегу, граф, – заметил поэт Степану, которого развеселила фамилия полковника, – это неучтиво, ведь в первый день любой новый товарищ – гость.

– Смутить Ржевс…то есть Ржевуского, Александр Сергеевич? Уверяю вас, это невозможно. Тем более, когда он граф.

– Спросите лучше, Александр Сергеевич, какова цель заключена в явлении столь храброго воина, – флегматично поинтересовался Безобразов, – вряд ли сам флигель-адьютант его величества не имеет вполне определённых указаний от государя.

– И то верно, – заметив, что поляк не думает отвечать, поддержал Пушкин, – есть ли у вас какое-то конкретное указание? Что-то, чему посольство должно оказать содействие?

В переданном полковником письме, в конверте с вензелями Николая, было пожелание, чтобы господин Ржевуский оказался достаточно полезем для миссии и более ничего. Пушкин решил, что главное должно быть сказано изустно.

– Его Императорское Величество направил мою скромную особу в качестве подкрепления, ваше превосходительство! – встав из-за стола, вытянувшись и щелкнув шпорами отчеканил полковник. – Государь император точно так и сказал.

– Да, без подкрепления нам туговато приходилось. – прокомментировал после обеда Безобразов. – Но теперь заживём.

* * *

Пушкин не был новичком в дипломатии. Как-никак, но он окончил Лицей, задумывавшийся как кузница кадров как раз по этому направлению. Отправленный в архив после учебы, Александр заскучал и временно сошёл с пути, решив, что в жизни есть вещи поинтереснее. Убедившись, что одними гонорарами с литературного творчества не прожить, во всяком случае с его аппетитами, он вернулся к службе, но не совсем так как думал. Талант сыграл с поэтом не самую добрую шутку, и Пушкин сам не вполне понял как оказался в той части департаментов, которые нигде не публиковали списки сотрудников, именовались отвлеченно-витевато и где даже глава направления не мог носить чин выше коллежского асессора. Жалование при этом было не совсем стандартным как для прочих чиновников необъятной империи, что намекало и вызывало кривотолки.

Раздражение вызывало всё. Как человек патриотичных взглядов, Александр считал работу дешифровального отдела нужной и необходимой. Как человек дворянского воспитания – не слишком достойной. Были места и похуже, в соседний «газетный» отдел, то есть занятый перлюстрацией «простых» писем, его нельзя было загнать даже угрозой каторги, но и имевшегося хватало для определённых душевных терзаний. Было в том что-то постыдное, что только частично оправдывалось соображениями частной дуэли с невидимыми (а иногда и видимыми на светских раутах) оппонентами и благом для общества.

Александр лукавил говоря, что направление в Константинополь было совсем неожиданным. Император любил порядок во всем, и если некто Пушкин никак не может оставаться в прежнем «положенном» звании, то и место должно стать другим. Предугадать было не сложно, так что поэт удивился больше тому «куда», чем самому факту.

Русский посол в Константинополе пребывал в положении близким к титулу «Вице-Король», только вместо обширных земель под управлением оказывался фактически один дворец. Но прочее казалось сходно.

Особенностью дипломатии в Османской империи являлось то, что турки редко утруждали себя ожиданием. Перед ними нельзя было отговориться необходимостью связаться со своим государем, султан мог потребовать ответа здесь и сейчас. Иначе какой же вы представитель своего падишаха? Если в Вене или Париже посол мог без обиняков сказать «я не знаю, но как только закончится этот бал, я непременно напишу государю и пусть его величество сам решает» ничем не рискуя, то на Востоке это уронило бы его в глазах принимающей стороны.

Плюсы, как и минусы такого положения дел, были очевидны. В случае удачи – получение особого статуса по негласной шкале важности дипломатов. В случае неудач – клеймо негодного, тоже не буквальное, но жгущее для конца дней.

Получив из Санкт-Петербурга выражение неудовольствия, Пушкин ощутил себя человеком которого ударили. Винить было некого, и Александр твердо вознамерился взять реванш. Внезапное известие о полном отмене пошлин для каких-либо английских товаров, показалось ему подходящим случаем.

Проведя два совещания, сперва с обоими своими секретарями, приходившимися друг другу двоюродными братьями, а после со скучающими Степаном и Петром, он принял решение действовать осторожно.

– Ну и напрасно, – зевнул граф Литта, – пришли бы прямо к султану, да громыхнули. Мы тоже хотим, нам тоже давай! Заупрямится его турецкое величество – оскорбление государя! Слово за слово, да… нас домой, там получите орден. Или сперва в тюрьму, потом домой и всё равно получите орден.

– Пиастры! Пиастры! Пиастры!

– Вот видите, даже Флинт одобряет.

Мнение секретарей показалось Пушкину убедительнее, но деньги на подкуп сановников мог дать только Степан, просить которого казалось неудобным. Граф и без того тратился широко. От нечего делать его сиятельство увлёкся «портняжничеством», как окрестил свою заботу о внешнем виде посольского выезда. Какой-то грек продал ему двух белых коней и теперь он разыскивал ещё пару. Вид Пушкина, в мундире расшитым золотом и с белыми пуговицами, очень понравился его сиятельству, особенно треуголка.

Александр запросил аудиенцию и получил её. Пушкин выразил султану своё восхищение тем как его величество делает Порту прогрессивной державой.

– В нашей стране всяким почитается память первого императора, прорубившего для России окно в Европу. Вы, ваше величество, превзошли его, не ограничившись окном, а разломав целую стену.

Далее Пушкин заметил, что нет причин останавливаться на достигнутом и не сломать ещё парочку стен.

Султан отнёсся одобрительно к этой идее, но предложил не спешить, поскольку у российских купцов и так довольно привилегий.

Пушкин поскучнел и сухо высказал соображение, что преимущество оказываемое английскому народу может показаться унизительным для других, не менее славных народов.

Султан ничего не ответил, завершив аудиенуию.

– Это вы называете «осторожно»? – подивился Степан за ужином, когда Пушкин поведал о подробностях, – тогда что, по-вашему, значит неосторожно? Плюнуть падишаху на туфлю?

Тем не менее, идея добиться для российской торговли снятия пошлин крепко засела в голове Александра.

* * *

Прибытие «подкрепления» оживило жизнь посольства. Второй граф, по ироничному определению Безобразова, неотступно следовал за Пушкиным, в полной готовности исполнить наилучшим образом любое, самое отчаянное поручение.

– Интересно, если ему доверить чистку сапог, он справится? Как думаете, Пётр Романович?

– Тише вы, граф, с ума сошли? С такими вещами не шутят. При всей своей…настойчивости, назовём это так, пан Ржевуский первоклассный стрелок и фехтовальщик. На его месте многие вели бы себя не лучше.

– А что не так с его местом?

– В понимании Ржевуского, Александр Сергеевич любимец государя. Да иначе и быть не может, то всему свету ведомо. В Петербурге уж точно. Из лейтенантов в генералы за полгода – тут временами Екатерины попахивает. К такому счастью и не прикоснуться? Вот и старается.

– Мда уж. Нашёл бы Сергеевич применение ясновельможному пану поскорее.

Как ни странно, но применение нашлось. Пушкин сообразил, что представительный поляк может отлично заменить его во многих «пустых» делах, когда его присутствие не обязательно.

Почти каждое утро он с самым серьезным видом поручал его сиятельству нанести визит вежливости в какое-нибудь посольство, с соблюдением наивысшей формы бдительности.

– Вы сейчас словно образ самого императора! – говаривал (не без удовольствия) Пушкин полковнику. – От вас зависит как будут говорить о государе. Но спуску никому не давайте. Услышите какую хулу в адрес помазанника Божьего – немедля доложите.

Ржевуский уходил и возвращался с подробным рапортом, что поручение его превосходительства исполнено, должное впечатление произведено, хулы на государя не замечено.

Пушкин развлекался, Безобразов потешался, а Степан пророчил, что всё это плохо кончится.

– Вот вы все с детства образованные, а мудрости народной не верите.

– Вы о чём, граф?

– О том, что посылаете дурака богу молиться. Так он лоб расшибёт, вот увидите.

Степан как в воду глядел.

Одним прекрасным утром, граф Ржевуский отправился с очередным поручением, по исполнению которого вздумал посетить Великий Базар по каким-то своим надобностям. Там его фигура произвела неизгладимое впечатление, и продавец из табачной лавки отказался брать плату со столь великолепного «паши». Граф не понял в чем дело, роскольку его драгоман отвлёкся и «паша» на время оказался без переводчика. Не понимая, и думая, что эмоциональный торговец что-то лопочет о цене, Ржевуский щедрым жестом бросил золотой. Торговец оскорбился. На выходе с рынка к графу подошёл местный чиновник в сопровождении стражников.

Турок поинтересовался, действительно ли господин подал милостыню торговцу, как тот утверждает и показал монету.

Ржевуский отвечал, что дал эту монету в уплату за взятый табак и не понимает в чем дело.

Дело в том, объяснил турок, что раздача милостыни иностранцами в Константинополе запрещена. Падишах сам способен позаботиттся о своих подданных, если же кому непременно хочется раздавать беднякам деньги, он может делать это в своей стране. Табак был предложен бесплатно, чему есть множество свидетелей, следовательно, монета не может считаться платой. Зачем же тогда господин её бросил? Это милостыня. Штраф за нарушение правила составляет…

Ржевуский понял, что его дурят, и, чтобы припугнуть, представился официально.

Турок обрадовался. Это меняет дело, сообщил он графу, и в худшую сторону. Раздача милостыни послами иностранных государей не просто запрещена, но запрещена категорически. К своему огромному сожалению, он вынужден задержать господина и препроводить его в одно место, где тот сможет дать любые объяснения его начальству.

Возражения и указания на дипломатический иммунитет не оказали на турка ни малейшего впечатления.

Помятуя, что он есть персона представляющая государя, пан Ржевуский не мог допустить собственного задержания и оказал сопротивление, сразу переросшее в безобразную драку. Полковник отличался недюжинной силой, расшвыряв первых схвативших его стражей османского правопорядка, граф обнажил саблю и пообещал зарубить любого кто посмеет покушаться на его особу.

Турок сперва опешил, но кровь взыграла и в нем. Граф успел нанести несколько ранений стражникам, прежде чем те смяли его сиятельство числом. Неизвестно чем бы кончилось дело, но подоспела помощь в лице двух или трех европейских дворян, оказавшихся неподалёку. Они отбили изрядно помятого полковника у стражей и потребовали объяснений. С противоположной стороны кто-то бросил клич, что неверные избивают невинных мусульман, что разом превратилось в жаждавшую мести и крови толпу из тех же торговцев. Полетели камни, и, удивительное дело, где-то поодаль что-то загорелось, ибо что за потасовка без огня? Полетели камни, европейцам, число которых тоже выросло уже за десяток, пришлось отступить и барикадироваться чем только можно.

Когда Ржевуский появился в посольстве, вид его вызвал к жизни немую сцену достойную Гоголя.

– Что я говорил? – закатил глаза к ярко-синему небу Степан.

– Что с вами, граф⁈ – воскликнули одновременно Пушкин и Безобразов.

Граф доложил его превосходительству, что он исполнил поручение (в наилучшем виде), после чего заметил какие-то беспорядки проходя мимо Базара, на котором произошло определённое взимонепонимание между торговцами.

– Но как пострадали вы? Вам нужен врач, Адам Адамович!

Ржевуский отвечал в том духе, что пострадал случайно, нечаяно оказавшись близко к эпицентру событий, но покинул его так скоро, насколько мог. Надо признать – увидев, что дело дрянь, но чести его императора ничего не грозит, граф улизнул с места побоища почти незаметно.