Текст книги "Война (СИ)"

Автор книги: Ираклий Берг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 19 страниц)

Султан был словно гость на собственном празднике, спрашивал назначение тех или иных предметов, неловко общался с чужими женщинами, всех благодарил и вскоре уехал.

На следующий день в посольство были возвращены все позаимствованные предметы, до последней мелочи.

– Поразительно, ничего не сломано и не утеряно, – заметил Бутенёв, лично проведя ревизию, – и славно. Значит, обошлось без жертв.

– Султан отличный малый, – ответил Рибопьер, – из которого лепят образ тирана. Но он желает добра, только не знает с чего начать. Наш христианский долг – помочь ближнему.

Выяснилось вскоре, что европейский образ жизни воспринят султаном серьёзно, с целью практического применения. Посланник по-секрету, то есть на ухо, рассказал Рибопьер-паше, что падишах любит кататься на Принцевы острова, с целью общения с женщинами ещё не принявшими ислам. Он просит несколько блюд европейской кухни, чтобы завтракать с ними как принято в Европе, и сколько-нибудь бутылок хорошего вина, до которого эти дамы весьма охочи. Александр Иванович немедленно исполнил просьбу, чем вызвал полное удовольствие у Владыки Востока. Просьбы приняли вид почти ежедневной ренты, отчего Рибопьер вскоре обнаружил, что запас его вин практически иссяк.

– Однако! – заметил посол императора. – Вряд ли кто ещё в мире мог бы похвастаться тем, что оттоманский падишах опустошил его погреб!

* * *

– А мы почему тогда дурака валяем? – прервал Степан рассказ Апполинария Петровича. – Надо было привезти двадцать бочек вина и сто ящиков бутылок вместо всех этих побрякушек. Падишах пришёл бы в восторг и…

– И нас утопили бы в этих бочках, а какое назначение придумали бы для бутылок даже думать не желаю. – ответил Пушкин. – Ты в своём уме, ваше сиятельство? Посла вашего убили, уважаемый султан, вот вам двадцать бочек для утешения, выпейте – полегчает. Так?

– Да, простите, – смутился Степан, – не подумал.

– Интересно другое, – заметил Безобразов, – никак не пойму, Апполинарий Петрович, как вам удалось разместить здесь четыреста человек?

– Да, правда. Я тоже о том подумал.

Посол тяжко вздохнул. Делать было нечего, пришлось рассказывать дальше, но эта часть повествования нравилась ему меньше и давалась труднее. По окончании, Бутенёв виновато развёл руки и замолчал, как ожидая решения.

Пушкин покраснел. Степан и Безобразов переглядывались, первый удерживая смех, второй невозмутимо. Некоторое время молчали.

Оказалось, что дом в котором их разместили и который был принят за посольство, не посольство вовсе. То есть посольство, конечно, но временное. А настоящее здание несколько поодаль отсюда. И не здание, а прямо дворец, купленный послом Булгаковым ещё при Екатерине Великой у венецианского посла. Островная Республика каталась к финалу и её владение здесь выкупили русские, опередив и французов и англичан.

После отбытия Рибопьера на другие страницы своей удивительной жизни, послом назначен был Апполинарий Петрович, как самый опытный и сведующий в вопросе дипломат. Одна беда – поддерживать уровень расходов Александра Ивановича, считаемый тем мелочью, господин Бутенёв не имел никакой возможности.

Он не мог швырять десятки тысяч на праздник. Не мог поддерживать жизнь посольства на том же уровне. Константинополь – город дорогой для представительских расходов, но Рибопьер жил практически как сам падишах, и турки ожидали продолжения банкета. Что было делать, Бутенёв не знал. Написать министру, а то и самому государю, чтобы подняли содержание в пять раз, со ста тысяч до полумиллиона? Так ведь и сто тысяч казались огромной суммой. В положение бы вошли, безусловно, но Апполинарий Петрович знал как всё будет. Сперва, после долгой переписки и унизительных уточнений, запросов по адресу самого Рибопьера, будет выделена дополнительная сумма. Большая. Тысяч пятьдесят. Ещё двадцать или тридцать тысяч добавит император из своих личных средств. Заодно появится ревизор, следящий за расходом, который не обнаружит статью «на расшвыривание денег во имя империи».

Долго думал Бутенёв, долго, и кое-что придумал. Он решил идти от противного. Как отреагирует начальство на просьбу увеличить расходы? Плохо отреагирует. А как отреагирует начальство на предложение расходы сократить? Строго положительно. Так он и поступил.

В Санкт-Петербург отправилась бумага, в которой Апполинарий описывал в какую дряхлость пришёл дворец, как протекают крыши и месяц заглядывает сквозь трещины стен. Требовался срочный ремонт. Но, успокаивал он начальство, стоить это не будет казне ровно ничего, напротив – выгода очевидна. Бутенев предлагал временно, на три года, перенести посольство в здание более обыкновенное. Штат – сократить, расходы снизить вдвое. И то верно, ни у кого в посольстве нет восьмидесяти человек, никто не устраивает приёмы так часто! Выходит пятьдесят тысяч экономии, а на ремонт требуется всего только тридцать. Казна экономит двадцать тысяч рублей в год! Ну а спустя три года можно поражать гостей новым отремонтированным дворцом.

Ремонт, если и требовался, то незначительный, Апполинарий Петрович рассчитывал не тратить больше десяти тысяч в год. Тогда, собрав «лишние» шестьдесят тысяч за эти три года, можно вернуться в венецианский дворец, когда безумства Рибопьера поблекнут в памяти.

В столице, разумеется, все поняли. На тот лад, что посол желает положить некую сумму в карман, но возмущения это не вызвало.

Во-первых, Бутенёв отлично справлялся с обязанностями. Как раз в 1831 году горело Польское восстание, а в Греции зарезали президента. В обоих случаях, Апполинарий Петрович повёл себя правильно. В вопросе с Польшей он уверенно «разоблачил козни и клевету французов перед Султаном», а во втором подал бумагу в ключе, что и в Греции прослеживается галльский след. Нессельроде одобрил.

Во-вторых, Бутенев был вдовец с тремя детьми живущими у родственников в России, а значит, человек в непростом положении. В обществе, где «все свои» такое играло роль. Если учесть, что покойной супругой Апполинария была племянница Бенкендорфа, то и дети её не чужие глубокоуважаемому Александру Христофоровичу. Это, конечно, способствовало пониманию. Идея с ремонтом дворца получила высочайшее одобрение.

Как честный человек, Апполинарий трудился изо всех сил. Во время восстания Мохаммеда Али Египетского, он понял, что вот его шанс сыграть свою партию.

Бутенёв передал султану, что Россия готова в любое время прийти на помощь, стоит только попросить официально, на что у него есть твердое предписание. В безвыходной ситуации разгрома, Махмуд решился. Посол всё рассчитал верно. В Санкт-Петербурге, думал Апполинарий, дуреют при известии, что иностранная держава просит помощи. Тем более сейчас, когда Египет означает Францию. Нессельроде приложит все усилия и убедит государя.

Так и вышло. От императора приехал граф Орлов, не менее блестящий чем Рибопьер, с карманами лопающимися от золота. Египетский паша остался у разбитого корыта, султан был спасён. Немедленно был заключён мир. С ним вместе – военный союз между Россией и Турцией. Было там странное дополнение, что в случае нападения на Россию, Порта может войск и не отправлять, довольно перекрыть проливы. Странное тем, что при «обыкновенном» военном союзничестве, то есть в условии помощи одной стороны при нападении на другую, проливы и так бы перекрывались, но этот пункт желал видеть лично министр, и Апполинарий Петрович закрыл глаза.

Решив, что настало время укрепить свои позиции, Бутенёв надумал жениться повторно. Целью наш добрый посол наметил простую девушку, сестру другого дипломата, Хрептовича, который годом ранее стал зятем господина Нессельроде.

Из Петербурга ему сообщили, что девушка, если говорить привычным для Апполинария языком дипломатии, весьма некрасива, но это не смутило одинокого человека.

Бутенёв испросил отпуск для улаживания вопросов личной жизни и совсем было собрался в столицу, как вдруг громом среди ясного неба прогремело известие о гибели посла султана.

В Петербурге вообще творилось черт знает что, но это било прямо по нему. Всё выстроенное с таким трудом и терпением могло пойти прахом в любой миг. Апполинарий поседел за те первые, самые страшные дни, когда, не зная ничего, ожидал гнева султана. Его могли бросить в тюрьму, позволить толпе растерзать посольство, ограбить до нитки.

Вместо этого, посол был вызван на аудиенцию, где ему был задан единственный вопрос.

– Что делает русский император когда гневается?

– Он молчит. – ответил посол пересохшими губами.

Султан еле заметно кивнул, на чем аудиенция окончилась.

Дождавшись специальной миссии, Апполинарий приободрился. Состав её был очень странным, но привезенные дары щедрыми. Оставалось надеяться на лучшее.

Как ни странно, оно и случилось. Бутенёв сам в душе верил, что султан ждёт возможности к примирению, в конце-концов, ему это нужно, но кто может уверенно читать в душе восточного владыки?

Дары в гарем и шутка графа на охоте султану понравились, то было ясно как день. Оставалось дождаться известия о казни виновных, поведать о ней султану в привычных для того красках, и можно ехать свататься. Нерешенным был только вопрос на кого всё оставить в Константинополе. Секретарь не внушал доверия, карьерист и способен на многое, но Бутенёву пришла в голову иная мысль.

* * *

– Вы с ума сошли! Помилуйте, Апполинарий Петрович!!

– Но кто, если не ты, Саша? – вновь чуть не плача, жалобно протянул посол. – Кому можно доверить такое важное дело?

«Вот и Сергеевич как рак покраснел, – подумал Степан, – теперь видно, что свояки.»

Им Апполинарий поведал всё в сильно усеченном виде, чем оно обстояло на деле, но и озвученной части хватало.

– Нет, это невозможно! У меня даже нет полномочий! Моя миссия очень проста, она окончена! Ещё этот дворец! Меня жена ждёт!

Апполинарий Петрович не преминул сообщить, что ремонт дворца практически завершён, и можно переезжать хоть завтра, но он хотел подготовить сюрприз. Дождаться одобрения из Петербурга, и прямо на большом приёме посвященном возвращению русской миссии всем сообщить о своём временном, он это особо подчеркнул, временном отбытии.

– Ничего нет более постоянного, чем временное. – озвучил Степан избитую веками мудрость. Сам он лихорадочно соображал. Долго задерживаться здесь не хотелось, но бросить Пушкина одного среди турок – невозможно.

Апполинарий наконец заплакал, отчего взгляд его стал ещё более кроток.

– Сашенька. – взял он в свои руки ладони поэта.

– Что означают слова «дождаться одобрения из Петербурга », господин посол? – вычленил главное Безобразов.

Пушкин нервно выдернул свои руки.

– Одобрение государя, – пролепетал несчастный Бутенёв, – строжайше наказано обо всем сообщать немедлено-с, господа.

– И вы…сообщили? Но когда⁈

– Наутро после соколиной охоты-с.

Пушкин схватился за голову. Апполинарий Петрович смахнул слезу и внутренне подобрался. Он был уверен в успехе, но переговоры ожидали быть сложными.

Глава 8

Сфинксы*

Степан с неодобрением разглядывал бутыль. Ёмкость в четверть ведра, покрытая плетением, одним размером своим взывала к осторожности. Приобрёл он её случайно, разговорившись с торговцем-болгарином, и позабыв, что у болгар мотать головой из стороны в сторону означает не отрицание, но согласие. Торговец обрадовался, добавил от себя чудесно пахнущий пшеничный хлеб и… идти в отказ граф постеснялся. С мрачным видом водрузив бутыль на стол, он приказал слуге принести рюмки, после чего задумался. Пить или не пить, искал Стёпа ответ в своей душе, как бывает у русского человека, когда тот подозревает, что день может закончится совершенно непредсказуемо и заранее страшась последующего разбора полётов.

– Вас что-то смущает, граф?

– Да. Не люблю когда проигравшие стремятся оставить за собой последнее слово.

– Англичанин уплатил весь долг? – Безобразов уютно устроился в саду с длинной турецкой трубкой и наслаждался курением. Османский табак нравился ему более прочих, а здесь был ещё и дешев. Пётр Романович подумывал, что стало бы недурно переправить в Россию запас для личного употребления. Фунтов сто, а лучше двести.

– Даже больше.

– Как это?

– Гинеями.

– Хм. Щедро.

– Не посмотрел сразу. Видели бы вы его высокомерие, Пётр Романович. Слуга почти сбросил мешочки на пол. Этот Дэвид, так его зовут, сделал движение как собираясь пнуть их мне, но сдержался. Лезть пересчитывать в такой ситуации не хотелось.

– Понимаю.

– Потом-то я заглянул. А там гинеи.

– Поздравляю, ваше сиятельство.

– Не с чем, Пётр Романович.

– С барышом. Шесть тысяч гиней это на триста фунтов стерлингов больше. Почти две тысячи рублей серебром. Надо запомнить, что иногда даже ненависть несёт финансовую выгоду.

– Мне хочется дать сдачи.

– А вот это лишнее, граф. Это оскорбление. И нанесение его вы, первым. С точки зрения любого джентльмена, конечно. Унизите себя мелочностью.

– Дать сдачи можно не в буквальном смысле.

Безобразов задумчиво пыхнул трубкой, соглашаясь. Англичане ему не нравились.

– Да и джентльмен ли он? – рассуждал Степан

– Возможно.

– С виду обычный клерк. Но вот Апполинарий Петрович утверждает о нем вещи самые неприятные. Сущий разбойник и живодер.

– Но сам он считает вполне однозначно.

– Это да, – согласился Степан, – демонстративно.

После введения золотых соверенов, равных фунту стерлингов, британская аристократия упорно продолжала считать в гинеях, стоивших на один шиллинг больше. В том виделся особый шик. Джентльмен и деньги – тема щекотливая, близкая к неприличной. У джентльмена деньги есть, это не обсуждается. Знать разницу между почти одинаковыми внешне монетками ему необязательно. Аристократия и не знала, игнорируя «непривычные» соверены, благо гиней отчеканили за восемнадцатый век в достатке. Подражать людям осененным счастьем рождения стремились многие, но удавалось не всегда.

– Скажите, граф, когда вы напиваетесь, вы становитесь злым или добрым?

– Вы ведь видели меня в определённом состоянии.

– Имел некоторое удовольствие. Но я неверно выразился. Вы становитесь скупы или расточительны?

– К чему вы спрашиваете? – Степан слегка обиделся, что кто-то может подозревать в нем скупердяя.

– К тому, что, если позволите дать вам совет, обождите с этим напитком. Возможно, не утверждаю наверное, но говорю – возможно, вам скоро представится случай ещё раз огорчить господ с туманного Альбиона.

– Говорите, Пётр Романович. – облегчённо выдохнул Степан, отодвигаясь от столика, – я весь превратился в слух.

– Так не меня надобно слушать, – блаженно прикрыл глаза Безобразов, – а нашего милейшего хозяина.

– Апполинария Петровича? Что он ещё выдумал? Не томите.

– И в мыслях не держу, ваше сиятельство, но право, лучше самому его выслушать. Если кратко, то суть дела в желании господина посла прибыть в столицу не с пустыми руками.

– Думаете, государь удовлетворит его просьбу?

– В получении высочайшего одобрения сим ловким господином, я бы не сомневался.

– Признаться, я тоже.

– Кстати, вот он идёт, – ткнул мундштуком в направлении дома Безобразов, – едва не бежит.

– Гм.

– Вы нужны ему, ваше сиятельство. Вернее, нужны ваши деньги.

Посол почти преодолел разделявшее их расстояние, потому Степан предпочёл оставить ответ при себе. Бутенёв вид имел огорченный и заботливый одновременно.

– Ваше сиятельство! – всплеснул посол руками, увидев бутыль. – Где вы раздобыли сей снаряд?

– Купил, Апполинарий Петрович.

– Ох, молодость. В такую жару да такое орудие!

– Скучно, господин посол. Дней десять ничего не происходит. Турки не нападают на посольство. Англичане не вызывают на дуэли. Султан не зовёт на охоту. И всё это на чужбине. Жизнь – тлен, Апполинарий Петрович.

– Даже не знаю что вам возразить, – стушевался Бутенёв, – ну… можно гулять. Сходите в город.

– Я сходил. – кивнул на итог вылазки Степан.

– Действительно. Сейчас всем скучно, ваше сиятельство. Его величество султан приболел, в этом дело. Никто не смеет развлекаться. Турки в гости не зовут и не ходят сами в такие дни, кроме как по делу. Что до наших с вами визави, с ними тоже не всё гладко. Простое совпадение, дорогой граф.

– Да-с, не так я представлял себе Восток, не так. – закручинился Степан, решив набить себе цену, раз уж он «дорогой». – Воображал сказки тысячи и одной ночи, пещеры Аладина, широту и размах. А на деле… даже стихи стал писать!

– Стихи? – заинтересованно поддержал Безобразов. – Конечно, полные тоски и печали? Песнь разбитых надежд?

– Вот, послушайте! – объявил Степан, стараясь правильно припомнить сонет Гумилёва:

Я верно болен: на сердце туман,

Мне скучно все, и люди, и рассказы,

Мне снятся королевские алмазы

И весь в крови широкий ятаган…

– Неплохо, неплохо, – пыхнул дымом Безобразов, когда граф завершил декламацию, – вот видите, Апполинарий Петрович, до чего его сиятельство дошли от тоски. Может быть, у вас есть нечто способное внести разнообразие?

– Даже не знаю, – засомневался посол, – нет ничего, что требовало бы отвлекать вас, но ежели это не навязчивость, а необходимость. В целях разнообразия…

– Исключительно разнообразия, Апполинарий Петрович.

– То да, есть забавная история. Частично я упоминал её при вас, Пётр Романович. О сфинксах.

– Каких ещё сфинксах? Расскажите. – поторопил Степан, с трудом мирившийся с неспешностью века.

Бутенёв подарил ему добрый изучающий взгляд.

– Да и я бы послушал ещё раз, – добавил Безобразов, – вы говорили что-то, но не вполне понял суть.

Дело заключалось в следующем. После похода Бонапарта к пирамидам, в Европе прочно утвердилась египтомания.

Спрос на неоегипетский стиль держался уверенно, позволяя составлять неплохие капиталы умелым дельцам. Расшифровка Розеттского камня усилила интерес. Европейцы желали иметь всё, что можно было получить от канувшей в истории цивилизации. Не избежала веяния и Россия: Наполеон лично подарил императору Александру Египетский сервиз. При Николае в Санкт-Петербурге поставили цепной висячий Египетский мост через Фонтанку, а в Царском селе установили Египетские ворота, заботливо расписанные иероглифами.

– Жаль, что я её египтянин, – заметил Степан, – нашёл бы столько, что хватило бы побороться с Ротшильдами. Делов-то, если подумать. Найти подходящую глину, нанять сотню или две работяг, несколько армян или евреев, и такие шедевры прикладного искусства времен фараонов пошли бы в лучшие дома Европы, успевай только прибыль считать. Кстати, так ли для того необходимо тащиться в Египет?

– Что вы граф, это подлинное искусство! – возмутился Бутенёв. – Сам государь наш, Николай Павлович, весьма уважительно отзывался о способностях древних.

– Тогда мне нечего возразить, – согласился Степан, – Его Величество человек учёный. Прошу извинить неуместное недоверие.

– Так вот, господа, представьте себе, что где-то в окрестностях Фив откопали настоящего сфинкса!

– Живого⁈ – изумился Степан. Безобразов невольно рассмеялся.

– Шутить изволите, ваше сиятельство, – с горькой строгостью пожурил Апполинарий Петрович, – тогда как сфинкс сей есть подлинный шедевр творения рук человеческих.

– Кстати, простите, что перебью, но как устанавливается древность предмета?

– Очень легко, дорогой граф, – улыбнулся Бутенёв, – на предмете самом написано когда он создан. На данном сфинксе надписи, из которых следует, что создан он при жизни фараона Аменхотепа.

– Выкопать сфинкса лишь половина дела, – придушил Степан прорывающийся смех, – необходимо продать. Сколько он стоит?

– Искусство бесценно, молодой человек, искусство настолько древнее – тем более. Любая цена для подобных предметов только условность времени.

– Не могу возражать вам, но насколько велика эта условность?

– Три тысячи фунтов стерлингов за каждый, ваше сиятельство.

– Как⁈ Но, дорогой Апполинарий Петрович, почему вы стали говорить о сфинксе во множественном числе?

– Потому что их два. Откопав первый сфинкс, искатели вскоре откопали второй.

– Талантливые ребята, нечего сказать. Тот, разумеется, тоже исписан иероглифами во времена Аменхотепа. Но не кажется ли вам, что цена в шесть тысяч фунтов немного завышена за обожженую глину?

– Господь с вами, Степан Юльевич! – воскликнул изумленный подобным невежеством посол. – Они из розового гранита!

– Ого! Серьёзный подход к делу. – рассмеялся Степан не выдержав, как вдруг осекся.

– Погодите! Из розового гранита? А каковы размеры этих творений?

Посол ответил.

«Ох, мать честная, а не те ли это сфинксы, что стоят на набережной Васильевского острова? То есть стояли. То есть будут стоять. Тьфу ты. Да, скорее всего. Это меняет дело.»

– Их нужно купить и отправить в Санкт-Петербург сколь можно быстрее, Апполинарий Петрович. Я готов отдать на то весь выигрыш, в нем аккурат необходимая сумма. Будет мало – добавлю сколько требуется.

Посол задумался. Поведение графа вновь стало не очень понятным. Поначалу демонстрация неверия, сдобренного добродушием, мол, упрашивайте меня, может соглашусь, как вдруг внезапное согласие без каких-либо условий. С другой стороны, его сиятельство уже не раз демонстрировали склонность к чудачествам, и Апполинарий решился.

– Помыслы наши совершенно совпадают, Степан Юльевич, чему я искренне рад.

– Столь удивительные шедевры древней цивилизации должны служить украшением и для гордости Отечества нашего, иначе никак. – заявил граф. – Вы совершенно верно задумали вывезти их в Россию. Значит, необходимо совершить покупку? Кто продавец, Апполинарий Петрович?

Бутенёв вновь замялся.

Апполинарий Петрович покупал сфинксов уже третий год. Они и вовсе прошли бы мимо, не случись во Франции очередной смены власти.

Нашёл статуи один весьма известный авантюрист, тут же продав их английскому консулу за тысячу фунтов. Тот, лично оценив масштаб предлагаемого, стал искать покупателей в среде людей знатных, обеспеченных и склонных к оригинальным приобретениям. На разосланые письма поступали ответы. Выждав год, англичанин вскрыл все имеющиеся конверты, отбирая наиболее щедрые предложения. Их было два. Первое – от французского короля, предложившего сто пятьдесят тысяч франков, что в английских деньгах составляло шесть тысяч фунтов, и второе, в десять тысяч фунтов от герцога Девонширского.

Англичанин предпочёл короля, а предложение герцога, хотя очень заманчивое, отверг, ибо их семьи связывала непримиримая вражда. Поколебавшись, консул счёл сделку недостаточно выгодной, чтобы окупить непременные проблемы с родственниками, прими он её.

Англичанин написал его величеству, что ждёт денег. Король ответил, что ожидает статуи.

Англичанин написал, что перевозка подобных предметов очень недёшева, учитывая их вес и размеры, а он не обладает свободными средствами. К письму он присовокупил рисунки сфинксов, сделанные французским художником.

Король прислал половину суммы и письмо с выражением нетерпения ожидания статуй.

Англичанин послал половину сфинксов, то есть одного, в Константинополь, ведь Египет формально всё еще входил в Османскую империю и ближайшее французское посольство находилось там.

Говорили, что король пришёл в ярость от подобного ведения дел и сыпал проклятия на головы британцев, но вдруг случилось очередная революция и ему стало не до египетских древностей. Новый король, король-буржуа, не горел желанием обладать «кусками гранита по цене золота», как он выразился, и отказался подтверждать сделку.

Англичанин расстроился. Нужно было кому-то продать вторую статую, а количество и щедрость желающих поубавилось.

Внезапно на него вышли русские. Бутенёв увидел статую, к которой слуги норовили сваливать мусор, во дворе французского посольства. Выслушал нового посла, решительно не знавшего что делать, и его осенила мысль приобрести их для России, то есть за счёт казны.

Дело подобной важности решить без императора не представлялось возможным, посему было доложено его величеству. Государь дал добро, но ограничил сумму допускаемую к трате теми же ста пятьюдесятью тысячами франков.

Дуреющий от песка и пыли в Египте, англичанин не стал упорствовать, отправив наконец второго сфинкса в Константинополь. По какой-то ошибке, статую отвезли в британское посольство, к ничего не понимавшему невозмутимому послу.

– Вы не знаете, что это за предмет, Дэвид? – спросил он у секретаря торгового представительства, бывшего частым гостем.

– Статуя, сэр.

– Вы истиный англичанин, Дэвид.

– Откопали в Египте. Такая же стоит во французском посольстве. Только хуже. Больше побитая.

– О. Если у французов точно такая же, но наша лучше, то пускай стоит во славу Британии и Короля.

Вскоре нагрянул русский посол. Право собственности – священно, и англичанин предложил забрать статую. К несчастью, Бутенёв не смог сделать это, поскольку в бумагах обнаружилась путаница. Консул в Египте перепутал описания и выходило, что он дважды продал одну и ту же статую, ту, что находилась в посольстве Франции.

– Моя страна заплатила сполна, – отрезал француз, – и не может отдать вам ей принадлежащее. Но вы можете купить ее, я свяжусь с Парижем.

Король-буржуа даже не думал, указав продавать немедленно, но не указав кому.

Пока разбирались, пока писали в Париж и Каир, прошло время и английский посол уступил место следующему.

Виконт Понсонби сперва счёл огромного сфинкса частью посольского пейзажа. Сообразив, он заинтересовался вторым, и, найдя оного у французов, немедленно приобрёл, выложив четыре тысячи фунтов.

Бутенёв пришёл в отчаяние. Дело оборачивалось серьезной переплатой, и это если англичанин согласится продать. Англичанин действительно предложил продать, но продать ему второго сфинкса. Уговоры не помогли.

– Но император ждёт! – в отчаянии Апполинарий схватился за голову.

– Герцог Девонширский пишет, что готов отдать за пару пятнадцать тысяч фунтов. – сообщил виконт. – Но я не уверен, что пожелаю расстаться со столь интересными вещами.

– Да ведь ваша только одна!

– Не спорю. Вы имеете право забрать своего сфинкса в любой момент. Но я прошу вас не делать этого до момента как недоразумение разрешится. Им хорошо быть вместе.

– То есть, – ухватился за соломинку Бутенёв, – вас не устроит обладание частью?

– Ни в какой мере. У сфинксов должен быть один владелец и нам с вами, дорогой друг, предстоит решить кто им станет. Я предлагаю пять тысяч фунтов за вашу статую.

Скоро и Апполинарию стало не до сфинксов. Сейчас же, собираясь в Санкт-Петербург (добрейший посол тоже не сомневался, что получит разрешение покинуть временно Константинополь), Бутенёв решился пойти ва-банк. Выкупить второго сфинкса.

Для начала, он уведомил достойнейшего виконта, что выражает тому глубочайшую благодарность и признательность за сохранение статуи, но время пришло и он забирает её.

Понсонби понял, что если желает сохранить обоих сфинксов, то действовать нужно решительно. Предложить столько, чтобы русский не отказался. Кроме того, Джон был практически уверен, что и его оппонент находится в схожей ситуации и попытается непременно купить у него второго. Всё обдумав, виконт отправил Бутенёву предложение решить этот вопрос между представителями двух держав. Лицом к лицу, путем состязания.

– То есть, Апполинарий Петрович, – уточнил внимательно всё слушавший Безобразов, – в данную минуту сфинксы находятся в английском посольстве?

– Совершенно верно, Пётр Романович.

– Что⁈ Мои сфинксы у англичан⁈ – вскричал Степан. – Да не бывать тому! Идемте, господа, идемте скорее!

– Зачем так кричать? – заметил подошедший Пушкин. Глаза его были красны.

– Как тут не кричать, Александр Сергеевич⁈ Мои, то есть наши сфинксы в лапах британцев!!

– Это всё-таки не повод кричать. – улыбнулся поэт.

– Тем более, что…хмм… встреча назначена на вечер. Есть время подготовиться.

– Идти могут все? – уточнил Безобразов, с сожалением поднимаясь.

– Да, в предложении сказано «представители держав».

– Замечательно, – Пётр потянулся, – вот и представим.

* автору известно, разумеется, что статуи приобрёл Рибопьер, но в этой АИ так.