Текст книги "Война (СИ)"

Автор книги: Ираклий Берг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 19 страниц)

Король довольно потёр руки и позвонил в колокольчик вызывая секретаря.

Интерлюдия

В которой в Санкт-Петербурге читают письмо.

Юлий Помпеевич, при всей своей грузности, обладал врожденными манерами истинного придворного. К манерам прилагался глазомер, позволявший подмечать еле заметные, можно сказать ничтожные нюансы в настроении людей. Свойство ценное, или, вернее, не имеющее цены для своего обладателя. Вовремя понять – это почти что предвидеть.

Император пребывал в состоянии бешенства. О том графу подсказала шея Его Величества, чуть более обычного напиравшая на воротник.

«Дай себе волю, дай, – думал граф, – наклони голову вперёд и иди словно бык. Расстроен государь. Такая беда. Не подчиняется уставу жизнь. Плац ровный, да земля круглая. Не хочет бытие влезать в рамки, вечно выкинет что-то эдакое. Что произошло в этот раз? Надеюсь мой обретенный сын, а я уверен, что дело в нем, не сотворил глупость слишком великую?»

– Ваш сын, граф. – тяжело процедил император.

– Ваше величество? – изящно склонился Литта, выказывая полную готовность возложить свои седины на плаху славы Отечества.

– Прочтите это письмо.

– Ваше величество! – изумленно отпрянул граф, едва пробежав глазами первые строки. – Но это…

– Письмо от женщины. – кивнул император. – Вы, безусловно, узнаете почерк.

– Госпожа Фикельмон…

– Ведёт весьма активную корреспонденцию с Константинополем. Вы не находите это странным?

Литта задумался, внешне сохраняя бесстрастие. Николай был не тем человеком с которым надлежало открыто хитрить. Подлинный рыцарь своего времени терпеть не мог лжи и обмана. Как это сочеталось с любовью к чтению чужих писем? Так и сочеталось.

– Молодой русский император так любит правду, что готов сам писать и читать письма за всех своих подданных, но не позволить им пасть во грех. – съязвил однажды из Парижа старый Талейран, прекрасно зная, что и эти его строки подвергнутся общей участи.

Дело, однако, казалось не совсем обыкновенным. Одно дело знать, и другое совсем – видеть. Если государь отбросил всякую этику и без смущения (да ещё и в гневе!) требует пояснения о содержимом письма личного характера – добра не жди.

– Признаюсь, не вполне понимаю вас, ваше величество. – новый поклон был ниже предыдущего.

– Так прочтите и поймите. После – поясните мне, что вы поняли, граф. Прошу вас.

Литта понял, что придётся отступить. Холодность с намёком на оскорбленные чувства, не произвела на Николая никакого впечатления. Император требовал и пришлось подчиниться.

Юлий вновь взялся за чтение. Чем дальше он читал, тем больше признавал наличие обоснований для подобной грубости от своего повелителя. Содержание письма могло насторожить человека много более доверчивого, чем всероссийский император.

Литта прочёл письмо раз, после чего вернулся к началу и прочитал его ещё раз.

– Ну-с, сударь мой, что скажете? – не выдержал Николай, видя как невозмутимый граф намеревается читать в третий раз.

– К моему глубочайшему сожалению, ваше величество, я могу засвидетельствовать здесь собственное непонимание. Кроме сомнений в подлинности сего послания. Согласитесь – мой сын не мог позволить себе общаться в женщиной в представленном ею тоне.

– Степан, при всех своих достоинствах, обладает немалыми недостатками, – возразил государь, – увы, но именно та часть письма мне представляется совершенно точной.

– Как⁈ – притворно воскликнул вельможа. – Вы можете поверить в строки, где…вот сказано: «не могу поверить, а поверив понять, чем моя особа заслужила столь резкую отповедь на невинную просьбу выслать пару пустяков из прославленного города. Быть может, я проявила излишнюю пунктуальность, отчего вы и не сумели дочитать до конца списка, по вашему выражению, и мне известно, что вы не сын Абрамовича (скажу вам более, я даже не знаю кто это), ваш отец мне известен дольше чем вам, и уверяю вас, он бы пришёл в отчаяние от нюансов вашей речи. Сожалею, что вызвала у вас гнев. Мне представлялись вы подобным Аладину, которому довольно потереть волшебную лампу и разом получить всё желаемое. Тем более, разве я это начала? Чуть больше месяца минуло с того момента как я прочла ваше восторженное письмо с описанием чарующего волшебства Востока. Вы величали меня в нем Шахерезадой, приглашая разделить с вами путем воображения ваш пыл и душевный подъем. Хорошо, как добрый друг я согласилась. Но что получила взамен? Стоило вашей Шахерезаде попросить своего Аладина развеять её скучные дни парой тряпок и безделушек, как вы из рыцаря обратились в дракона чахнувшего над горой золота…» – Литта остановился и с улыбкой развёл руками.

– Ваше величество…

– Читайте дальше. – приказал Николай.

– «Когда же я вспомнила о тех необходимых безделицах, что не пришли мне в голову сразу, и отправила вслед дополнение, ваш ответ совершенно вышел за рамки приличий. Только искренняя привязанность к вам и беспокойство помешали мне немедленно показать нашу с вами переписку мужу. Меня остановило то, что благородный супруг мой не может знать подобного слова, коим вы разрушили мои мечты.» – Да ведь такого быть не может, ваше величество!

– Того, что ваш приёмный сын нагрубил даме?

– Нет, что дама действительно показала бы супругу личную переписку. Вам известны подобные случаи, государь? Мне нет.

– Гм.

– Должно быть за выражением возмущения здесь скрыто что-то иное.

– Не могу не напомнить, граф, что дама эта супруга австрийского посланника. Не нужно уверять меня, что Долли Фикельмон не интересна политика.

– Я и не думал, – смутился для вида придворный, – но кроме того, она всё-таки женщина.

– Мне казалось, что вы прочли письмо как минимум дважды. Переходите к делу, прошу вас.

Литта закусил губу. Время реверансов истекало, но он так и не мог понять написанного далее. Внезапно, его осенило. Он гордо тряхнул головой и посмотрел прямо в глаза императору.

– Вы о той части письма, где наша добрая Шахерезада намекает Степану на недостаток воображения?

– Совершенно верно.

– Я ничего не понял, ваше величество. К глубокому стылу своему, скажу лишь, что предпочёл бы видеть письмо самого Степана.

– Поверьте, я тоже. Но не все письма можно прочесть. Не все и читаются. Долли гордится своей памятью, отчего сжигает всё по её мнению лишнее. Что сохраняет – нам недоступно. Приходится обходиться чем есть. Вы ничего не поняли, как и я. Но это лишь красивые слова, не так ли. Что-то вы должны были понять, поделитесь со мною этим. – Император подошёл к графу и ласково положил руку тому на плечо.

– Далее в письме есть не вполне ясные строки о турецких визирях, ваше величество.

– О, да, граф. Неясные.

– Непонятно следующее, государь. Вот эти строки: «Ваша сказка о несчастном бывшем Великом Визире, вынужденном скрываться от наёмных убийц, не столько тронула меня, сколько насмешила. Моё воображение нарисовало картину в которой старый человек с седой бородой трясётся от страха в тёмном помещении, тоскливо глядя на одну единственную свечу, заменившую собой весь блеск его прошлой жизни. Вы знаете, я не люблю турок, их отношение к женщинам поистине ужасно. Жизнь без балов и танцев невероятно уныла, отчего я не могу вполне проявить эмпатию к страданиям этих храбрых мужей. Однако, вскоре стало понятно, что вы, дорогой граф, проявляете участие гораздо большее. У меня вертится вопрос на кончике пера, и я рискну задать его насколько возможно прямо. Он, этот визирь, что – находится недалеко от вас? Иначе как понять ваши слова о частых занимательных беседах? Знаете, быть может я не столь умна как некоторые государственные мужи, но женская привычка обращать внимание на слова брошенные вскользь не раз помогала мне выглядеть не совершенной дурой. Представьте себе, я вообразила будто вы стремитесь сказать что-то более важное, чем делаете вид.»

– Пушкин не пишет ничего об этом, хотя известный любитель сказок. – прервал чтеца император. – Возможно, изложит всё очередной поэмой.

– Значит, ничего подобного по официальным каналам нет?

– По нашим ничего. В том всё и дело, любезный граф. Пушкин трижды пропустил сроки. Константинополь молчит уже одиннадцать дней.

– Но частная корреспонденция…

– Идёт, как видите. Если считать подобное частным. Я потому и пригласил вас, граф.

– Весь во внимании, государь. – Литта всё понял и скрыл очередным поклоном гримасу недовольства.

– Давно вы виделись с четой Фикельмон? В не самой официальной обстановке?

– Давно, ваше величество. Вам должно быть известно, что свет не любит стариков.

– О, вы преувеличиваете. Зависит от того каких стариков. Уверен, что вам рады везде и всегда. Не скромничайте.

– Вам, ваше величество, со стороны виднее.

– Вы отправитесь к ним с визитом.

– Слушаюсь.

– И постараетесь понять, понимаете граф, понять, а не узнать, какую именно интригу затеяла австрийская партия.

– Ваше величество! – воскликнул Литта, действительно ошеломленный подобной бестактностью. Сам он традиционно причислялся к «австрийцам», хотя был им весьма условно, а требование императора ставило в затруднительное положение.

– Завтра я отправляюсь в армию, так что поторопитесь. Мне нужно получить от вас ваше мнение до того как я прибуду в войска. Вы меня понимаете?

– Да, ваше императорское величество.

Николай отвернулся к окну, что означало завершение аудиенции. Литта неловко потоптался, но привычки вскоре взяли верх и он направился к выходу.

– Знаете, граф, – остановил его внезапно голос императора, – в детстве я думал, что нет ничего хуже ожидания. Повзрослев, я решил, что главная беда всегда кроется в беспорядке. Но он казался неосознанным, то что можно исправить при должной настойчивости и организации. Последнее время я стал слишком явственно замечать людей сознательно черпающих свои силы не в созидании, но разрушении. Неловко признаваться, граф, но они будят во мне чувство ненависти.

Глава 20

Степан. POV.

Пожалуй, самое занятное для меня открытие в Константинополе заключается в том, что я не встретил ничего удивительного. Ничего, что не вписалось бы в имевшийся шаблон. Турки – интересные ребята, но и только. Ничего неожиданного!

Что я увидел? Люди как люди, колорит восточный. Ленивые и бойкие, важные и пылкие, верящие в собственную честность плуты. Манеры поведения – и те известны заранее. Два варианта отношения к посторонним: либо цветистость витиеватых пышных комплиментов, либо ишак ты паршивый. Способность говорить часами ни о чем, наслаждаясь этим как наличием ума. Нарочитая важность ритуалов. Для меня, повторюсь, не нашлось ничего нового. Я скучал. Внешняя важность, фрагментарная посреди довольно откровенной бедности, не производила впечатления.

Пушкин – иное дело. Поэт восторгался всем «новым», и, поумерив первый пыл, дышал османским воздухом всей грудью.

Безобразов тоже, но менее явно. Для людей их воспитания здесь было раздолье. Кого с детства учили подмечать детали, разнообразную мелочь, чтобы потом блеснуть глубиной понимания. Они и подмечали, накапливали, мотали на ус.

Мне, испорченному «будущим» (вынужден брать его в кавычки), гиперинформированностью и прочими каверзами грядущих веков, казалось недостаточным играть в подобные бирюльки. Мне суть подавай. А суть являлась не особенно сложной. Простая страна Турция. Дворцы, рабы и слуги, султаны и визири. Пафос и пустота. Вот Русь-матушка, здесь другое дело.

Быть может, я не прав? В России ведь тоже поначалу представлялось все простым. Баре да крестьяне. Царь да холопы. Внизу социальной лестницы (очень широком низу) – нечто среднее между описаниями Салтыкова-Щедрина и Некрасова. Так да не так. Россия удивила и продолжала удивлять. Это была совсем другая страна, чем рисовалась воображением, и я не мог до сих пор сказать себе честно, что вполне ощутил её за прошедшие годы.

Взять вот «русское раздолье», упоминаемое теми же авторами. Что это такое для человека со стороны? Сбой системы. Живёт себе человек, живёт. Планы на жизнь строит, стремится их достигать, соответствовать. А потом вдруг раз – подождите, у меня раздолье. Вернусь обязательно. И ведь ждут.

Помню свою отторопь, перешедшую в хохот, когда увидел заботливое объявление на дверях магазина: «временно не работает, хозяин в запое-с». Буковки такие витиеватые, аккуратные, канцелярист писал, не иначе. Вообразил подобную надпись где-нибудь на Невском в 21 веке, стою и смеюсь. А на меня прохожие косятся, мол, что за дурак? Сказано – запой у хозяина, чего гоготать? Сразу видать – деревенщина. Понаедут в наш Петербург…

В детстве мне нравился рассказ Астафьева, в котором отец семейства временами пребывал в состоянии изумления и задавался вопросом «что такое жисть?», после чего крушил всё вокруг. Вот это вспоминалось частенько. Россия жила по-европейски, то есть всяк был опутан правилами от пробуждения до отхода ко сну. Правилами как строгими, так и многочисленными. Я лично привыкнуть к ним до конца не смог и, видимо, не смогу никогда. Освоить удалось порядочную часть, дабы не выглядеть совсем уж странным, и то хлеб. К чудачествам местных потому относился всё более снисходительно. Практически каждый человек здесь временами испытывал необоримое желание выйти за условленные рамки и выходил за них. Мужики пили и дрались, купцы срывались и гуляли как в последний раз, чего только не выдумывая в чаду кутежа, офицеры выкидывали такие коленца, что и не поймёшь как только в голову пришло. Погудев, человек возвращал себе благообразный вид и разум, никак не выдавая внешне своего недавнего поведения.

Любопытно, когда кто-нибудь срывался (всегда неожиданно), то окружающие больше изображали неодобрение, чем ощущали его. Напротив, можно было разглядеть даже зависть, если не мысленную поддержку. Поскольку людей наличествовало немало, то примеры «коленец» являли себя взорам практически ежедневно, не тут, то там, не тот, так этот. Если представить весь народ, или Россию целиком единым организмом, со своими чувствами, то на ум приходило сравнение с огромным зверем, на которого наброшен ошейник. Тот вроде слушается и выполняет команды, но порой ему надоедает и он рвётся с поводка. Но возвращается к послушанию, добровольно, лишь делая вид будто причина в ошейнике. На деле – знает, так лучше для него самого, иначе может выйти смертоубийство такое, что не приведи Господь. Отсюда выходил ещё один нюанс – признавая пользу от правил и их необходимость, зверь этот не верил ни в одно из них само по себе. Иностранцев с запада, особенно вымуштрованных немцев, довольно сильно раздражала особенность русских глядеть на них так, словно тем было известно что-то недоступное им, хотя там не было ничего кроме народной формулы «мели, Емеля, твоя неделя», выраженной глазами.

Признаюсь, от турок ожидал чего-то сходного. Наверное, много хотел. Но где же «восточные тайны»? Отчего всё просто и ясно до зевоты? Скрыто так глубоко, что сразу не разглядеть? Возможно и так. Рахат-лукум не огурец солёный.

Когда помер султан, мне с совершенной ясностью уже было понятно, что произойдёт далее. Свара. Семи пядей во лбу для того не понадобилось, хвастаться нечем. Но некоторые детали, мне, человеку испорченному привычкой к откровенному цинизму, были легче к пониманию.

Когда поверженный визирь постучался в нашу дверь, Пушкин поглядел на меня с уважением. Даже Безобразов хмыкнул что-то одобрительное. А как же – я им сразу сказал, что так и будет. Куда ему ещё деваться? Свои продадут за мешок серебра, а у этих гяуров можно отсидеться.

Новый визирь постучался в нашу дверь вслед за старым, и стук этот был не столь жалостлив. Александр Сергеевич схватился за саблю, собираясь погибнуть как Грибоедов, и очень удивился когда я вышел к месту ожидаемых действий (то есть к воротам, перед которыми воинственный поэт речами поднимал дух казаков) с тарелкой персиков вместо оружия.

– Как же так⁈ – вскричал его превосходительство. – Ты хочешь умереть за Отечество с тарелкой в руках⁈

– Но я не собираюсь умирать, – возразил я ему, – да и вы торопитесь. Я вышел послушать вашу речь, вы ведь не хуже древних греков.

Хозрев-паша потребовал выдачи ему своего недруга, живым или мёртвым. Пушкин пришёл в ярость.

– Погодите, погодите, Александр Сергеевич, этак вы и вправду нас погубите. – остановил я его пылкость. – Позвольте мне.

– Предложишь турку персик вместо стали?

– Всего лишь хочу напомнить уважаемому паше, что территория посольства под российской юрисдикцией. Так это, кажется, называется.

– Да разве ты не слышишь, куриная твоя голова, что за воротами толпа вооружённых бусурман⁈ – вскричал поэт.

– Слышу, ваше превосходительство, но они не нападут без приказа, а Хозрев-паша не настолько глуп. Я думаю, что он только пугает, но на штурм не решится. Ведь это война.

– Тебе ли не знать, что она и так начнётся не сегодня, так завтра?

– Именно потому и не решится, Александр Сергеевич. Паша с удовольствием снимет с нас кожу и поджарит на медленном огне, но постарается, чтобы повод к началу боевых действий был в его пользу. Разгромить посольство – здесь не Персия, государь не простит. Европа не поймёт, даже те кто за Порту. Россия намного сильнее, потому всякий восточный мудрец, кем мнят себя их власть имущие, предпочтет выставить себя жертвой.

В конечном счёте, мне удалось его уговорить на «безумие» и я вышел через калитку у ворот к туркам. Тут же был схвачен, немного ободран насчёт пуговиц и представлен пред ясные очи Великого визиря. Тот грозно смотрел с видом, с каким должно быть Тамерлан изучал пленников.

– Скажите вашим людям, что я не Рауф-паша, – попросил я турка, – я только глашатай посла русского императора. Советник по связям с общественностью в данный момент.

Хозрев невозмутимо изображал истукана, стремясь произвести наибольшее впечатление. Тогда я, вздохнув, предложил взятку.

– Вы понимаете в чем дело, этот шакалий сын, который прячется в нашем посольстве (отрицать я и не подумал), награбил немало денег. Вот мы и стараемся дознать у него. Где, сколько. Его превосходительство предлагает вам половину, уважаемый визирь.

Хозрев онемел от такой наглости и изволил гневаться. Я наблюдал и размышлял. Лицо я дипломатическое? Дипломатическое. Значит – неприкосновенное. Казус с пуговицами (не говоря о прочем хватании руками моей особы) годится для объявления войны между державами? Запросто. Англичане как-то объявили Испании войну за отрезанное ухо обормота-моряка. Так и писали в учебниках: война за ухо Дженкинса. С тех пор прошло сто лет по текущему летоисчеслению, нравы не сильно изменились.

Видя гнев господина, кто-то из подручных визиря догадался обнажить саблю и начать размахивать ею перед моим лицом. К удивлению храбреца, визирь обратил часть гнева на него самого, заставив стушеваться и отступить.

– Это деньги султана, – заявил Хозрев, продолжая громко трубить своим большим носом, – и все должны вернуться в казну.

– Передай своему господину, – ответил я толмачу, – что гладко только на бумаге бывает. Поскольку речь идёт о сумме неизвестной, то она может быть разной. Не всегда половина меньше целого. Так и переведи.

Визирь внезапно сменил гнев на милость, с хитрым прищуром произнёс что-то, что толмач переводить не стал, и засмеялся.

* * *

– Ну что⁈ – едва смог выдержать паузу приличия Пушкин.

– Хозрев желает денег Рауфа-паши. Даёт тому три дня, чтобы вернул украденное у турецкого султана и, возможно, народа. Сперва он хотел голову. Потом денег. Столкнувшись в проявленным мною бесстрашием и героизмом (я едва не зевал во время данного представления, когда сабли свистели над головой, что это как не храбрость?), визирь сменил приоритеты. Теперь он хочет сперва денег, а уже после голову.

– То есть…

– Штурма посольства не будет, как я предполагал. Хотел нахрапом взять, попугать. Скучно, ваше превосходительство. Предсказуемо.

– А дальше что?

– Дальше…ничего. Ждём. Три дня! За это время или осёл или падишах, чует моё сердце.

– Что с твоим видом?

– Ого! Вы и это заметили, Александр Сергеевич!

Пушкин набычился, срывая перчатки.

– Они посмели тронуть дипломата⁈ Я немедленно пишу государю.

– Нашего доброго Ржевуского едва не убили и ничего, – напомнил я поэту, – но то, конечно, другое. Знаете, Александр Сергеевич, не спешите. За три дня может Луна упасть на Землю и Дунай потечь вспять.

Как ни странно, Пушкин послушался. Забавно, что я оказался прав и в этот раз. Рауф-паша развил бурную деятельность. Он пришёл в ярость от предложения лишиться всего нажитого непосильным трудом. Вокруг территории посольства Хозрев расставил своих людей, что только помогло Рауфу налаживать связь с внешним миром через посулы и взятки, используя как своих людей, так и людей противника.

На следующий день он обратился к нам с просьбой пойти к новому визирю, то есть «отребью шакала», с требованием усилить наблюдение за посольством, чтобы он, Рауф-паша, не сбежал.

– Вы что-нибудь понимаете, господа? – озадачился Пушкин.

– Восток дело тонкое.

– То есть?

– Понимайте буквально. Рауф-паша, очевидно, не желает покидать столь полюбившееся место.

– Но его ведь никто не гонит! Что за странная просьба!

– Дипломатия, Александр Сергеевич. – мудро заметил Безобразов.

Никто к визирю не поехал, к неудовольствию Рауфа-паши, а вскоре выяснилась и причина непонятного маневра. В ночь снялся с якоря и ушёл почти весь турецкий флот. Часть «детей» Хозрева предала своего «отца» и господина, уведя корабли в Египет.

– Черт знает что!

– Пустяки, Александр Сергеевич, – все-таки не сдержал я зевка, – всё так предсказуемо. У пана-атамана проблема с финансами, уверен, что казна пуста как кошель нищего. Еще и вероятность войны, а на ней убивают. Отчего бравые верные нукеры и совершили свой маневр. Называется: а мы пойдём служить другому паше.

– Погодика-ка, ты что, знал о том заранее?

– Ничуть. Да разве можно тому удивляться? Турки, ваше превосходительство. Восточные тайны-с. Должно быть, этот пройдоха был в связи с теми кто предал визиря, и опасался, что его заберут с собой. Или ещё что.

– И что нам делать?

– Что и раньше – ничего. Они сейчас побурлят, да успокоятся. Смотрите на все это с юмором.

В тот же день, спустя несколько часов, в посольство явился посланник с просьбой (оформленой, разумеется, как требование) господину послу явиться на аудиенцию к его величеству султану. Пушкин вновь перевозбудился в желании раскусить всю подноготную быстро меняющейся ситуации. Я скучал.