Текст книги "Война (СИ)"

Автор книги: Ираклий Берг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 19 страниц)

Глава 4

Корреспонденция из Порты.

Из письма Пушкина А. С., действительного статского советника, графине Фикельмон:

" – С Богом! – перекрестился добрейший Апполинарий Петрович.

Мы оделись в парадные мундиры со всеми орденами и поехали в Топканы для аудиенции. Как и положено, нас лично сопровождал сам Великий Визирь, глубокоуважаемый Мехмед Эмин Рауф-паша. Редко можно увидеть воочию человека столь полно осознающего собственную важность. По словам Апполинария Петровича, визирь не любим падишахом, но получил этот высокий пост по сумме причин, в нашем Отечестве именуемыми как «связи». Не могу не отметить, что посол признаёт стремление падишаха европеизироваться, однако считает сие стремление блажью, которую другие турки не примут. Сейчас, глядя на монументальность фигуры визиря, мне подумалось, что он прав.

Нам было предложено открытое ландо, с мужественного образа кучерами, разодетых в синие куртки с золотым шитьём и в красных фесках. Здесь вышла досадная накладка, поскольку нас было пятеро, включая визиря, а мест только четыре.

Кроме того, мы оказались окружены множеством всадников, должных придавать пышности, в одеяних пестрых настолько, что позавидовал бы сам Мюрат. Какое-то время казалось, что заминка надолго, но Степан Юльевич, с видом самым любезным из доступных его сиятельству, раздал три или четыре мешочка с золотом, после чего всадники вспомнили как нужно действовать и очистили путь, а нам доставили второе ландо. Граф проявил свою любезность ещё и тем, что подарил визирю перстень с крупным рубином. Глава османского правительства не обратил на то самого малого внимания, глядя в противоположную сторону, по перстень таинственным образом изчез. Воистину, турки – народ фокусников!

Увидев наконец дворец, мы услышали гром пушек. Салют есть непременная часть приветствия. Апполинарий Петрович особо подчеркивал и переживал по сему поводу, мол, турки могут унизить дав недостаточное число выстрелов. Теперь он переживал, что выстрелов было больше положенного. Такой ответственный человек.

Фасад дворца украшен мраморной колоннадой с широкой лестницей, что мы увидели пройдя первые ворота. Апполинарий Петрович здесь снова осенил себя крестным знамением. Он опасался, что нас заставят ждать как в старые времена.

Внутри дворца есть несколько дворов. В первом мы увидели караул и музыкантов. Второй двор являет собой подлинный сад, где слух услаждает пение райских птиц.

Дворец великолепен, но стоило ли ожидать иного? Восточная роскошь в наиболее ярком виде открылась нам.

Мы вошли в комнату полную придворных и слуг, они кланялись и касались правой рукою груди и лба пока не проходил визирь.

Затем последовала церемония передачи подарков султану, именуемая селямлик. Даров с нашей стороны было девять:

1. Настольные часы в виде стоящего на задних лапах грифона, вооруженного мечом и круглым щитом. Щит в его левой лапе, он же циферблат, окружность которого инкрустирована 24 чередующимися рубинами и бриллиантами.

2. Драгоценная трость, вся покрытая алмазами и изумрудами.

3. Орден Белого Орла, в специальном исполнении для нехристиан.

4. Булатная сабля, усыпанная бриллиантами, стоимостью не менее трости.

5. Конная упряжь, усыпанная бриллиантами, некоторыми довольно крупными.

6. Золотые ковши и чаши тонкой работы, числом 12.

7. Фарфоровый сервиз, тончайшей работы, красоты необыкновенной. При нас передано было только двадцать отборных предметов, поскольку весь комплект составляет около двух тысяч предметов, что доставило определённые сложности в транспортировке.

8. Зеркало в рост человека в удивительной оправе выточенной из уральского малахита.

9. Жемчужное ожерелье из очень крупного чистого жемчуга, в три ряда, с сапфиром цвета морских глубин (так указывается в списке).

Кроме того, нами было роздано несколько дюжин дорогих искусно выполненных табакерок придворным, здесь же. Кому и что – определял посол.

Далее настал момент кульминации, как ранее предполагал Апполинарий Петрович. Нам было вежливо предложено сдать шпаги. Ещё более вежливо мы отказались. К нашему удивлению, турки не стали упорствовать, разрешив оставить как есть. Мы приободрились. Только молодой граф Литта, которому шпага норовила поставить подножку, вздохнул.

Далее было предложено одеть церемониальные шубы. Мы отказались и вновь визирь не настаивал.

Затем был тронный зал, освещенный пурпурным светом. Осмотревшись, я увидел, что окна отсутствуют, но есть стеклянная крыша в виде купола, не сразу заметная. Под ней растянута тонкая пурпурная ткань, что и даёт указанный эффект освещения.

Колонны покрытые золотом, столы из мрамора, два камина из малахита, всё это очень красиво. Султан, однако, отсутствовал.

Позволив огляделся, визирь повёл нас далее, и в следующей комнате, расписанной фресками и покрытой тонкими шалями, на небольшом троне сидел, поджав ноги, владыка правоверных, обеими руками опираясь на саблю. За поясом у него был кинжал, украшенный бриллиантами, на плечах шуба из меха русской чернобурой лисицы, невероятного вида чалма, из которой торчало перо с целой гроздью бриллиантов. Чернокожий невольник с опахалом стоял за владыкой не для красоты, стараясь трудом своим уменьшить воздействие шубы на повелителя, поскольку было жарко. В помещении находилось не менее полусотни человек.

Султан сидел, но стало видно, что он весьма велик ростом. Черты лица у падишаха грубые, жестокие.

Визирь самолично представил нас. Султан не сделал ни малейшего движения, как будто перед ним никого не было.

Со всей доступной мне невозмутимостью, я зачитал послание государя. Толмач переводил сразу, не дожидаясь окончаний фраз.

Выслушав перевод, султан поднялся на ноги и вдруг резко выхватив саблю, взмахнул ею. Движение вышло замечательно быстрым, и я, конечно, не смог бы ничего поделать, не останови падишах оружие в миллиметре от моей шеи. Резко что-то сказав, повелитель вышел.

Мы удивлённо переглянулись, но тут визирь распахнул руки и объявил, что падишах нас прощает. Нас – это Россию, следует понимать.

Важно заметить, что всё это представление произошло на глазах представителей Великобритании, Франции, Австрии, Испании и Рима, по выражению лиц которых нельзя было прочесть решительно ничего.

Визирь провел нас до первого из дворов (все европейские дипломаты и часть османских чиновников следовала за нами), где прошла церемония ответных даров.

Нам было вручено:

1. Красивая сабля.

2. Богато украшенный кинжал.

3. Изящная табакерка.

4. Отличное охотничье ружьё с двумя стволами.

5. Пара превосходных дуэльных пистолетов.

6. Подзорная труба в футляре украшенном драгоценностями.

7. Шкатулка, при открытии издающая мелодию гимна нашего Отечества.

8. Золотые часы на цепочке из платины для повседневного ношения.

9. Великолепный скакун в дорогом убранстве.

Радуясь, что всё прошло столь легко и просто, особенно если припомнить опасения развившиеся до чрезмерных пределов, мы возвратились в обитель добрейшего посла, который единственный из всех смог сохранить совершенное беспристрастие на лице.

Трижды положив поясной поклон на иконы, я обратился к нашему хозяину:

– Ну что скажете, Апполинарий Петрович, ветра беды нас обогнули стороной?

К моему удивлению, Бутенёв не разделял общей радости. Напротив, принял озабоченный вид.

– Напрасно радуетесь, Александр Сергеевич, – сказал он, – да, я рад, что всё прошло не столь дурно как могло быть. Но, боюсь, вы не заметили главного.

– Чего именно, Апполинарий Петрович, разъясните. – попросил Безобразов.

– Того, молодые люди, что все ответные дары султана куплены.

– Что вы имеете в виду?

– Среди них нет ни одного предмета к созданию которого приложил бы руку турок. Они все британские, все, до последней мелочи. И скакун английский.

– Вот как! Интересно. – я испытал лёгкий стыд за свою невнимательность.

– Тогда, быть может, это послание от англичан? – вмешался Степан. Наш любезный граф первым делом снял с себя шпагу и вальяжно развалился в кресле. – Дары данайцев? Или чего похуже? Пистолеты – намёк на дуэль, ружьё – что дичь не уйдёт от охотника, сабля и кинжал – вызов на битву, часы – что время идёт и приближается… что-то приближается! Конь означает не менее важное, мол, от нас не ускачешь. Подзорная труба даёт разом три намека: силу английского флота, предложение смотреть внимательнее, и то, что за нами следят. А, ещё шкатулка играет не «Боже, Царя храни», но английский гимн. Они чем-то похожи. И это я ещё не упомянул табакерку!

– Что с табакеркой? – спал с лица Апполинарий Петрович.

– Ну как – что? Табакерка превосходное средство для апоплексических ударов… эй, что с вами? Господин посол, я ведь пошутил!

Не всякая шутка в строку, как утверждал экзекутор в бытность моего обучения в Лицее. К сожалению, граф не был близко знаком с этим прекрасным человеком, что временами сказывается в определённой небрежности. Если бы Пётр Романович не подскочил и не поддержал, наш добрый Апполинарий Петрович непременно бы лишился чувств.

Не успели мы успокоить его, уверить, что граф обладает столь специфическим чувством юмора и дальностью полёта мысли, что (между нами) и оказался он от Санкт-Петербург столь далеко, поскольку язык довёл до Киева и повёл дальше, как внезапно доложили о великом визире.

Ничего не понимая, мы вновь выслушали приглашение на аудиенцию к его величеству падишаху!

Визирь повёл себя решительно и отверг любые возражения (подарки ведь кончились), утверждая, что его господин не должен ждать. Делать было нечего – мы подчинились. Казаков эскорта в этот раз взяли лишь двух, прочим велели ожидать во дворе. Граф Литта набрал золота в карманы, на всякий случай, и мы отправились опять во дворец. Но в этот раз водным путем. Ведомые визирем, мы пришли к пристани и сели в посольские лодки-каики. Оказалось даже быстрее, чем в колясках.

Степан вдруг вспомнил, что он особа титулованная, и сделал попытку заговорить с визирем, на что тот улыбнулся и жестом попросил подождать.

Во дворце как будто ничего не изменилось за это время, только вели нас иначе, пригласив в залу с накрытыми столами, где визирь угощал нас сладостями, которыми так славен Восток.

– Нет ли водки? – поинтересовался наш обожаемый граф.

Толмпач перевёл, и визирь виновато развёл руками, пояснив, что спиртное «харам».

– Ох, свистишь, морда рязанская. – не поверил аристократ.

Щербет выпал из руки моей, и быть беде, кабы Апполинарий Петрович не успел указать толмачу изменить перевод на «всё очень вкусно».

– Рехнулся, ваше сиятельство? – задал Безобразов общий вопрос. Степан если и смутился, то самую малость.

– А чего? Я так. Вдруг он по-нашему разумеет? У них ведь кто угодно может визирем стать, я читал. И вообще! Ты это, – обратился он к толмачу, – спроси своего господина, правду ли говорят про историю с португальскими принцами?

Вмешаться мы уже не могли, оставалось уповать на остатки благоразумия графа. Визирь попросил уточнить, что желает узнать благородный гость.

– Читал в…давно, в общем, читал, что в гостях у султана жили некие принцы из Португалии. Во времена Сулеймана Великолепного. И для их удобства выращивали привычные им огурцы. Принцы всё-таки. Однажды было замечено, что с грядки пропала пара огурцов. Немедленно провели следствие. Собрали всех кто мог быть причастен к позорному факту кражи и стали искать огурцы. В желудке то ли четвёртого, то ли пятого подозреваемого искомое нашли, и негодяй был казнён немедленно. Прочих отпустили, разумеется, кроме тех с кого начали розыск. Им разрешили попробовать выжить.

Визирь внимательно выслушал и добродушно рассмеялся. Да, было такое, подтвердил он. Честность превыше всего.

– К чему это вы, Степан Юльевич? – по послу было видно, что ожидал он худшего и теперь с опаской разглядывал графа.

– Да так, Апполинарий Петрович. Вспомнил вот. Подумал, вдруг до сих пор та грядка существует? А раз есть огурчики, то может есть и…молчу, молчу!

Султан выглядел иначе и встретил нас тоже иначе. Владыка Востока смотрелся почти по-европейски в чёрном сюртуке, из-под которого выглядывал белый воротник рубашки, с феской на голове и в императорском плаще. Только на ноги он почему-то поверху сапог носил турецкие туфли. На груди падишаха сверкал подаренный нами ранее орден Белого Орла.

Присутствовали какие-то министры и важные люди кроме визиря, всего, вместе с нами собралось человек двадцать. Уселись на диваны, по-предложению и указанию, конечно. Подали кофе, совсем как в посольстве у Апполинария Петровича, в крошечных фарфоровых чашечках, вставленных в серебряные поддонники. Трубок предложено не было.

– Передай моему брату императору, – обратился ко мне султан, – что я вернул ему долг. Мой брат помог мне недавно, и я не имел даров достойных его помощи. Но теперь долг уплачен сполна.

Выслушав перевод, в свою очередь я передал султану поклон от государя императора российского и поблагодарил за приём.

Султан подобрел.

– Вы храбрые и смелые люди, – сказал он, – таковых немало в государстве моего брата Белого Царя. Разумеется, что послал он ко мне наилучших. Я люблю таких людей и желаю, чтобы мои слуги брали пример с вас. Им, как и мне, будет полезно познакомиться с вами ближе. Говорят, что вы поэт, паша. У нас, на Востоке ценят поэтов. Вы умеете окрылять дух, чувствовать красоту мира Аллаха и упражнять ум. Вы станете желанным гостем.

Как умел, я рассыпался в изъявлении благодарности, строго следя, чтобы случайно не нанести урона чести своего государя.

– Законы гостеприимства одни их самых важных, – продолжал султан, – и я прослежу, чтобы ваше пребывание здесь запомнилось как приятное время. Вы не будете нуждаться ни в чем.

Каюсь, тут я допустил некоторую заминку. Отсутствие серьёзного дипломатического опыта сказалось. Не мог ведь я ответить, что мы и так ни в чем не нуждаемся. Это дерзко. Потому, я повторил свои благодарности.

Султан оказался человеком не склонным откладывать дела в долгий ящик и осыпал нас дарами. Выразив сожаление, что мы прибыли по столь печальному поводу, Махмуд одарил нас шубами. Всех пятерых, включая секретаря Апполинария Петровича. То оказалось разминкой.

Секретарю посольства торжественно передали ларец для бумаг, с секретными отделениями и замками. Стоит ли говорить, что вещица была усыпана алмазами?

Апполинарию Петровичу достался тоже ларец для бумаг, но втрое больший размером и ещё богаче оформленый.

– Для самых важных бумаг, – подчеркнул визирь, – которые никто не должен знать как извлечь.

Гм. Что там наш граф говорил про данайцев?

Безобразов получил в подарок кинжал, чему искренне обрадовался. В сравнительно простых ножнах, зато наилучшей стали.

Степана султан одарил попугаем. Очень красивая крупная птица в позолоченной клетке покрытой шёлковым платком, она очаровала графа.

– Это очень умная птица, – объяснил визирь, – умеет подражать голосам животных и людей. Лаять как собака и мяукать словно кот. Способна запоминать слова и говорить целые предложения.

Степан пришел в состояние близкое к восторгу. С улыбкой, в искренности которой невозможно усомниться, он кланялся и горячо благодарил падишаха. Обещал научить птицу не только говорить («пополнить словарный запас» как он выразился), но и декламировать стихи, поскольку его сиятельство тоже немного поэт.

Услышав, что к нему «в гости» приехало сразу два поэта вместо одного, владыка правоверных возблагодарил Всевышнего за оказанную милость и даже хлопнул себя по колену.

Ну а мне, милая Долли, его величество султан предложил арабского скакуна, чёрного как смоль и с глазами умными как у женщины. Я назвал его Аристотель."

Глава 5

Дары.

Степан снисходительно улыбнулся.

– Я думаю, денег хватит.

– Должно быть, вы молодой Крез, ваше сиятельство. – Апполинарий Петрович всплеснул руками. – Жаль, что не могу сказать так о себе. Посольство не бедствует, благодаря щедрости Его Величества, ежегодно отпускающего определённую сумму из своих личных средств, поскольку штатные расходы никогда не умещаются в параграфы официальные, но вы предлагаете расход совершенно чрезвычайный.

– Ничего, Апполинарий Петрович, – прокомментировал Безобразов, – его сиятельство не обеднеет. А если и так, то тоже недурно. Смирнее будет.

– Да сколько их там, этих жён? – не обратив внимание на ворчуна, с ленцой в голосе, принимаемой им за признак благородного происхождения, спросил Степан.

– Как и положено Пророком – четыре.

– Ну вот. Если каждой поднести дары…тысяч на двадцать рублей, то всего восемьдесят. Пустяки. Я готов выделить сто тысяч. Жён четыре, но кто-нибудь из них самая любимая, верно? Кого господин назначил любимой женой? Ей дадим двойной бакшиш. Тогда и выйдет сто тысяч.

– Вы совершенно правы, ваше сиятельство, – с лёгким поклоном заметил посол. Его до глубины души поражала развязность графа. Рекомендательные письма, если можно так выразиться, полученные им из двух ведомств сразу, ещё до прибытия делегации, обращали на молодого графа Литта особенное внимание. Содержимое тех писем смущало странностью содержания, если не сказать фантастичностью. Поразмыслив, мудрый посол решил, что наилучшим для него будет относиться к графу так, словно тот был рождён с золотой ложкой во рту.

– Вот и чудесно. Что лучше всего дарить, как вы думаете?

– Ваш порыв жертвовать на благо Отечества весьма благороден, милый граф, – вмешался Пушкин, – но вы забыли о наложницах. Наверняка они есть, не правда ли, Апполинарий Петрович?

– Верно, Саша. Наложницы у повелителя имеются.

– Сколько их?

– Не так и много, ваше сиятельство, всего только двенадцать.

– Гм. – постарался не смутиться Степан.

– Должно быть, – елейным голосом почти промурлыкал Безобразов, – у всех этих жён и наложниц есть дети? Знаете, женщины временами рожают.

– Безусловно. – подтвердил посол. – Аллах даровал султану восемнадцать сыновей и двадцать дочерей, не считая не до конца известное мне число внуков. – Апполинарий Петрович взял паузу, давая себе и другим полюбоваться зрелищем как вытягивается лицо его сиятельства. – Но шестнадцать сыновей и пятнадцать дочерей Аллах забрал обратно, так что сейчас у падишаха два сына и пятеро дочерей.

Степан не сдержал вздоха облегчения.

– Таким образом, кроме четырёх жён, имеются двенадцать наложниц, два шахзаде и пятеро султанш. Несколько сотен рабынь еще не получивших ранга наложницы можно не учитывать. Мальчики ещё дети, хотя старшему стукнуло десять, а дочери есть и на выданье. Буквально перед вашим приездом, господа, весь город праздновал брак Салихи-султан. Повелитель выдал её за своего адмирала, каптан-ы дерью Гюрджю Халила Рифата-пашу. Её можно не считать.

– Что достойно дарить наложницам? И как это вообще происходит? – очухался Степан. – Вряд ли кому-то позволено видеть их лица? Или не так?

– Да, видеть лица жён повелителя нельзя. Но того и не нужно. Зачем вам их лица? Все они обладают божественной красотой и глаза их светят ярче звёзд. Вам, как поэту, ваше сиятельство, не сложно будет подобрать к дарам нужные выражения.

– Как всё это происходит? – заинтересовался Пушкин. – Подозревающие вас евнухи с обнаженными кинжалами вокруг богинь красоты закутаных в ткани?

– Нет, не так. – рассмеялся посол. – Вариантов два. Визирь или сам падишах. Вы просите разрешения поднести дары жёнам владыки, и получаете его. Почти наверняка. Расходы на гарем огромны, потому турки не особенно церемонятся. Главное, чтобы подносимые дары были достойны, что для вас, ваше сиятельство, сущие пустяки, как понимаю. Лучше всего просить оказать вам милость совершить кровопускание своему кошельку у самого султана. Визирь ведь только промежуточное звено, он доложит повелителю и принесёт ответ. Не все имеют счастье общения с владыкой Востока, потому чаще действуют через визиря. Так дороже, то есть на одну взятку больше, но доступнее. Вам назначают день и час, вы приходите с дарами и раскладываете их, восхваляя женщин господина на все лады. Заодно поясняете кому и что. Ни жён, ни наложниц, вы, разумеется, не видите. Они вас видят и слышат, ибо находятся в определённом укрытии за тонкой перегородкой. Когда вы истощите словословие и удалитесь, они заберут ваши подарки. Нужно быть крайне осторожным! Вместе с ними может находиться и сам султан, если ему станет интересно. Кстати, повелитель вправе перераспределить поднесенное как ему нравится, а вовсе не так как вами задумывались. А то и вовсе всё отобрать.

– Отобрать подарки у женщин? – не поверил Пушкин.

– Отчего нет, Саша, они все его рабыни.

– А мать султана? Валиде-султан? Она самая главная в гареме? – припомнил как смотрел фильм про гарем Степан.

– Её нет, мать султана покинула бренный мир. В гареме существует несколько партий. Самые сильные из них две. Ашубиджан Кадын-эфенди, мать той самой Салихи-султан, что я упоминал и мать наследника, шахзаде Абдул-Меджида, Безмиалем-султан, составляют одну партию. Им противостоит Пертевниял-султан, мать второго шахзаде, Абдул-Азиза. Говорят, что она черкешенка и немного понимает русский язык. Не знаю так ли это. Но знаю, что противостояние серьёзное. С учётом османских традиций, возможно и насмерть.

– И кто побеждает, Апполинарий Петрович?

– Султану хватает мудрости поддерживать равновесие. Говорят, что черкешенка обладает огромным влиянием и совершенно вытеснила соперниц из…гм…определённой сферы жизни. С другой стороны, старший шахзаде любимец господина.

Все задумались, обдумывая услышанное.

– Тогда так, – подсчитал в уме Степан, – предлагаю обойтись суммой тысяч в сто пятьдесят. Шестьдесят первой партии, раз их там две, и сорок черкешенке, чтобы при счёте одна к одной у неё вышло больше. Ну и пятьдесят на прочую ораву.

– Разумно. – кивнул Апполинарий Петрович. – Хотя суммы огромные.

Степан не признался бы в в том самому себе, но ему, что говорится, «деньги жгли ляжку». Юлий Помпеевич сдержал слово и отправил со своим новообретенным сыном миллион – княжеское состояние, ибо миллион был золотом. Привыкший больше к бумажным деньгам, молодой граф впервые увидел столько золота разом. В метрической системе веса (Степан успешно освоил пуды и фунты, но машинально всё равно мысленно переводил в килограммы) вышло одна тонна и треть.

Тысяча триста килограмм золотых монет. Двадцать тысяч полуимпериалов по пяти рублей и десять ларцов-сундуков с «известной монетой», по тридцать тысяч в каждом, голландскими дукатами, которые считались по три рубля и незаконно чеканились в Санкт-Петербурге со времен Екатерины Великой, если не раньше. Качество было превосходным, монеты ходили по всей Европе. Голландцы долго недоумевали откуда их столько. Узнав, растерялись. Почему эти странные русские не могут просто заказать им чеканку дукатов, если они им так нужны, или даже просто не купят патент – понять было невозможно. Русские упорно всё отрицали и отказывались понимать о чем речь. Загадочная русская душа не торопилась открываться простодушной Европе.

Заодно Степан оценил преимущества золота. Их было два. Волшебное воздействие на почти любого человека. Никакая связка ассигнаций не подействует как груда сверкающих монет. У бумаги нет блеска, нет магии. Она не отражается в глазах. Искушение золотом много, много сильнее…

Второе – золотом выходило дешевле. Его попросту не унести как бумагу. Тысяча рублей, то есть сотня золотых империалов – килограмм и триста грамм. Десять тысяч – тринадцать килограмм. Сто тысяч – центнер с третью. Попробуй поноси. Это в кино некто мог бросить кошелёк с монетами на стол со словами «здесь двести тысяч». В реальности стол бы сломался, даже найдись подобный Геркулес. Меньше имеешь при себе – меньше тратишь.

Когда золото было доставлено, что случилось на день по прибытии, растерялись все. Посол, впрочем, и в этом вопросе показал себя со стороны наилучшей, предложив услуги в деле сохранности данного груза. Сундуки сложили в посольстве.

Пушкин, которому как главе миссии было выдано в министерстве двадцать тысяч рублей под роспись, вздыхал.

Скупка подарков заняла почти три дня. Константинополь оказался городом примерно вдвое более «дешевом» чем Петербург. И с втрое большим выбором.

– Торговый путь. – пожал плечами посол. – Здесь и при римлянах так было.

Благовония, масла, ткани, духи, опять ткани, украшения, ковры, женские наборы, посуда, ювелирные изделия – во всём этом разбирался больше всех Пушкин, чем удивил своего бывшего управляющего.

«Ах ты хитрец, – думал Степан, – сам всё беспомощность изображал, мол я чего, я ничего, вот всё Таша накупила, а я поэт.»

Сам он впечатлился Великим базаром. Площадью в тридцать десятин, имеющий пять дюжин улиц, насчитывающий до трех тысяч магазинов и десяток караван-сараев и собственную мечеть, базар внушал.

– У нас так на Макария только. – растерянно признал он.

– А здесь всегда. – ответствовал посол.

– Торгуются иначе. Ладно сбить цену впятеро, когда завышена вдесятеро, это я понимаю. Но не в двадцать раз? Выходит порою в убыток, как понимать?

– Им всё равно, ваше сиятельство. Торговцы входят в гильдии и защищены ими.

– Все равно непонятно. Торг ради торга.

– Здесь всегда так.

Апполинарий Петрович обратился к визирю. Решили действовать через него, ибо султан не проявлял себя никак после аудиенций. Как и предсказывал посол, одобрение было получено.

В указанный день (им оказался следующий за обращением), делегаты направились в Топканы с порядочным грузом на осликах.

У дворца встретили провожатые, те самые евнухи о которых наши герои столько слышали, но никогда их не видели.

– Ну и рожи, – заметил граф, – за копейку зарежут.

– С чего вы взяли, ваше сиятельство? – поинтересовался Безобразов. – Физиономии елейные, как на родных глядят.

– Именно это мне и не нравится, особенно вон тот, похожий на козла без бороды. – возразил Степан. – Они глядят так, словно мы блюдо в их меню.

– В каком-то смысле так и есть. – улыбнулся Пушкин. Поэт с каждым днем восторгался своим назначением все больше. Его горячей крови импонировало всё окружающее. Поэт наслаждался древним городом, его пестротой и колоритом. Сказки тысячи и одной ночи бурлили в его воображении, когда он выходил поздним вечером, по наступлении темноты, в посольский сад и жадно вдыхал его воздух.

Их провели в специально подготовленный дворик, коих было множество в веками разраставшемся дворце, отчего путь оказался несколько кружной. Там, среди огромных ваз с поражёнными кустами растений, перед элегантного вида небольшим фонтаном, обложенного красным камнем, располагались столы покрытые разноцветными тканями. Чёрные евнухи (осликов, конечно, внутрь не пропустили. Весь груз забрали представители солнечной Африки, ожидавшие у входа) аккуратно положили груз на столы и отступили.

– Начнём, Александр Сергеевич? – спросил граф.

– Пожалуй, – согласился Пушкин, – начинайте.

– Отчего я?

– Без вас всё было бы куда менее масштабно, – обвел рукой поэт груды сложенных свертков. – Вам и карты в руки, ваше сиятельство. Сдавай, Стёпа.

– А они поймут русский? – усомнился вдруг тот.

– Черт возьми. – прошептал Пушкин. – Действительно. На каком языке говорить⁈

– Не беспокойтесь, – шепнул Апполинарий Петрович, – говорите на любом. Здесь бывают послы со всего света. Вас переведут если надо.

– Тогда давайте разделимся. – предложил Степан. – Я буду говорить по-русски, другим языкам не обучен. Вы, Александр Сергеевич, великолепно знаете французский. Даже стихи на нем пишете, вот эта карта уже вам в руки. Можно стихами. Чем вы хуже Мольера или кто там у лягушатников? Вы, Пётр Романович, знаете немецкий. Не протестуйте, это известно всем. Вы, когда выпьете, на нем ругаетесь и раздаёте команды. Звучит не хуже иных стихов, поверьте поэту. Рифмуете похлеще Гёте.

Безобразов покраснел как рак и стиснул кулаки. Но Степана уже несло:

– Вы, Владимир Олегович, – обратился он к секретарю посольства, – наверняка владеете английским, верно?

Тот подтвердил кивком головы.

– Отлично. Ваша задача выразить свое восхищение прекрасными женщинами языком Шекспира. Но без лишней драмы, прошу вас! Мы не Монтекки с Капулетти, а прохожие привлеченные красотой Джульетты. Апполинарий Петрович, вам знакома латынь?

– Знакома, ваше сиятельство. Позвольте задать вам вопрос? Скажите – вы пьяны? Но как, ведь совершенно нет запаха?

– Я? Пьян? – удивился Степан. – С чего вы взяли? Я совершенно трезв, пьяный я гораздо скучнее. Скажите им, Александр Сергеевич!

– Он прав, господа. Не обращайте внимания, на Стёпу, то есть на его сиятельство, временами находит вдохновение.

– Я серьёзно! Апполинарий Петрович, этот город родился на латыни и вырос на ней, отчего бы не уважать его?

– Быть может, начнём? – оборвал его посол.

– Я готов. Но лучше вы, Александр Сергеевич.

Пушкин, посмеиваясь, подчинился. На блестящем французском, который и вправду для него был родным, то есть первым языком, Александр выдал речь по красоте сопоставимую только с прелестницами которым она посвящалась.

Закончив, поэт поклонился невидимым слушателям. Откуда-то донеслись лёгкие хлопки.

– Талант! – одобрил Степан. – Хоть и не понял ничего, но красиво. После вас я не смею, Александр Сергеевич, потому лучше спою.

– Нет нужды! – поспешно воскликнул Пушкин. – Друг мой, вы отлично поёте и все мы с удовольствием выслушаем пение после, в посольстве, но сейчас вы рискуете.

– Чем это? – набычился Степан.

– Простите за прямоту, граф, но тем, что вас примут за одного из тех ослов, что остались за воротами и выведут к ним.

– Да ну вас, шутки шутить, – отмахнулся Степан, считавший, что неплохо умеет петь, повернулся к стороне откуда слышал хлопанье и затянул любимое:

– Из-за острова на стрежень,

На простор речной волны

Выплывают расписные,

Стеньки Разина челны!

Так или иначе, но его сиятельство смог завершить произведение, пускай и запыхался.

– Ну как? – победно обернулся Степан к своим.

Надо признать – выступление произвело впечатление и в этот раз хлопали многократно сильнее и дольше.

– Видали? Аплодисменты переходящие в овацию, так сказать. Поверьте, господа, я знаю женщин. Немного внимания – вот и всё, что им нужно. Кстати, испанского языка никто не знает? Серенады там всякие? Я только рекламу «сиалекса» помню. Но не тот случай.

Апполинарий Петрович понял, что нужно брать дело в свои руки и выступил вперёд.

* * *

– Хотел вас спросить, Александр Сергеевич, о чем была ваша речь? – пытался расшевелить спутников Степан во время обратного пути. Ему не нравилось их молчание.

– О том что мы послы к их повелителю. – сдался Пушкин после третьего вопроса. – Что мы поражены его величием. Восхищены оказаным приёмом. Потрясены оказаными милостями. Что повелитель, в безграничности своей доброты, позволил нам припасть к ногам самых прекрасных из всех женщин вселенной. Что мы умоляем принять наше скромнейшее подношение, от недостойных людей, которым на мгновение Всевышний явил милость в виде взгляда своего наместника на земле, согрев тем наши сердца.