Текст книги "Война (СИ)"

Автор книги: Ираклий Берг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 19 страниц)

Глава 9

Сфинксы. Продолжение.

Британские посольство находилось неподалёку, на той же улице. Правила приличия вынуждали использовать экипаж, отчего путь, который пешком занял бы несколько минут, растянулся на добрый час.

– Быть может, я выйду и дойду сам, а там и вас подожду? – взмолился Степан.

– Терпи, ваше сиятельство, терпи. – Пушкин страдал не меньше, невольно радуясь раздражению графа.

– Да, ваше сиятельство, нет у нас султанской гвардии для разгона прохожих. А казакам нельзя давать воли. – заметил Бутенёв. – Меня другое беспокоит. Что задумал Понсонби, что приготовил?

Степан вдруг рассмеялся.

– Англичанин, господа, о чем здесь думать? – пояснил он остальным. – Устроит совещание, организует конференции с комиссиями, подкомиссиями и чем-то еще, чтобы головушки у нас пошли кругом. Главное – не поддаться.

– Эх, ваше сиятельство. Настроение ваше как заяц-русак скачет.

На территорию посольства пропустили сразу, и дипломаты увидели статуи едва покинув карету. Огромные величественные сфинксы внушали уважение.

– Вот так прямо и стоят?

– Что вы хотели, граф, чтобы их занесли в дом?

– Нет, но… можно накрыть чем-нибудь.

– Нет нужды, дорогой граф. Не сахарные, не растают.

Виконт лично вышел встречать гостей.

Изнутри посольство походило на типичный английский особняк, с порога вовлекая посетителей в чувство комфорта и уюта. Слуги быстро и бесшумно принесли чай.

– Что хорошо у англичан, – негромко сказал Безобразов, – так это лакеи. Вышколены идеально. Одна беда – на чай не напасёшься.

– О чем вы, Пётр Романович? – не понял Пушкин.

– Увидите, Александр Сергеевич. Как уходить соберёмся.

В гостиной присутствовало ещё два человека. Ужа известный посетителям секретарь Дэвид и один из важнейших купцов, торговый представитель британской миссии Чарли Токтон, рыжий и полный мужчина в расцвете лет.

– Я пригласил вас, джентльмены, для разрешения вопроса к обоюдному удовольствию, – начал виконт после ритуальных приветствий, – потому прошу простить мне поспешность. Мистер Токтон, – указал он на рыжего, – находится здесь как эмиссар герцога Девонширского, имеющего свой интерес в этом деле. Если у вас нет возражений.

Бутенёв быстро обдумал и согласился. Формально несложно было придраться, однако подобное могло сказать англичанам о слабости оппонентов.

– Позвольте изложить обстоятельства так, как они видятся мне, – продолжил Понсонби, – мы с вами, господин посол, являемся полноправными владельцами статуй. Я как собственник, вы как полномочный представитель собственника. Но я хочу стать владельцем второго сфинкса. То же самое желаете вы – приобрести вторую статую. И для меня и для вас обладание только одним сфинксом существенно обесценивает удовольствие от владения. Потому – нам нужно найти решение этой маленькой проблемы. Их три. Первый – владельцем становитесь вы, а я уступаю. Второй – владельцем становлюсь я, а вы уступаете. Третий – мы с вами отходим в сторону и уступаем статуи герцогу.

– Мне кажется, уважаемый виконт, что третий вариант наименее вероятен, – осторожно начал Бутенёв, – ведь ваша готовность на подобное развитие событий означала бы согласие уступить статую за некую сумму. Позвольте задать вопрос уважаемому мистеру Токтону, желает ли герцог приобрести непременно обоих сфинксов, или готов удовлетвориться одним?

– Его сиятельство поставил обязательным условием приобретение обоих. – заявил Токтон с простонародным выговором. – И герцог не поскупится для достижения своей цели.

– Герцог великий человек, – сказал Бутенёв, – но он сможет приобрести желаемое только в случае согласия всех сторон, что невозможно. Однако, если уважаемый виконт допускает подобную мысль, значит он рассматривает вариант продажи. Тогда всё упирается в вопрос цены. Я, со своей стороны, готов выступить в качестве покупателя.

– Мне бы очень хотелось приобрести второго сфинкса, но я всего лишь человек, – одними губами улыбнулся виконт, – оппоненты мои слишком сильны. Император России и глава рода Кавендиш – люди могущественные достаточно для того, чтобы гордость нашла утешение в осознании кто выступил соперниками. И я уступаю. Уступаю государю или герцогу.

Джон Понсонби приподнялся, коротко поклонился Бутенёву и рыжему Токтону, затем сел, взял сигару из декоративного ящика и принялся её раскуривать с видом самым безмятежным.

– Но… кому? – не понял Апполинарий. – Кому вы уступаете?

– Государю или Герцогу. – повторил виконт. – Но у меня есть одно условие. Я не хочу уступать одного сфинкса. Я хочу уступить всё-таки двух.

– Простите, но я вас не понимаю.

– Я вам писал о состязании, дорогой коллега. Понимаете, продать, то есть обменять бесценную реликвию на презренный металл – пошло. Меня не простят потомки, не говоря о современниках, которые тоже не поймут. Продать я не могу. Я предлагаю разыграть этих сфинксов. Проиграть ценность вполне допустимо.

– Вот как! Но отчего вы говорите так, словно уже проиграли? Что, если вы выиграете?

– Тогда у меня станет два сфинкса. После чего я подарю их герцогу.

– Как⁈ – нечаяно вскрикнул Апполинарий. – Отчего же герцогу?

– Кому же ещё? Отправить их в дар вашему императору будет смотреться как наглость, если не оскорбление, по отношению к вам. Не говоря даже об общественном недоумении таким поступком с моей стороны.

– Герцог, со своей стороны, готов вам подарить тридцать тысяч фунтов стерлингов. – добавил Токтон.

«Господи, какой болван! – ощутил бешенство виконт. – Плебей он и есть плебей. Способен думать и говорить только о деньгах.»

– Вот оно что. – сообразил наконец Бутенёв.

«Получается, герцог поднял предложение до уровня, когда отказ грозит началом вражды. – подумалось ему. – Понсонби знатного рода, с сильным положением. Все знают, что сестра виконта является супругой действующего премьер-министра. Что ему Кавендиши? Сегодня ничего, но завтра могут быть неприятности. Ни один политик не пойдёт на такой риск понапрасну. Да и деньги хорошие, почти двести тысяч рублей серебром. За какие-то две глыбы из камня. Виконт хочет не просто продать их герцогу за кучу золота, но хочет оставить всё так, чтобы история их появления в Англии обросла легендой. Русский посол против поста Англии разыгрывают древние египетские статуи. Такое джентльменам понравится. Их установят где-нибудь в Лондоне или поместье герцога, и всем станут рассказывать откуда и как они взялись. Ловко. Понсонби выиграл у русского посла! Ах, ведь ещё и Франция. Да-да, смешной король пожалел денег и настоящее богатство досталось Англии. Русские хотели себе, но проиграли. Ух ты, чёрт какой. Завертел историю как в романе вокруг кусков гранита. Учись, Апполинарий, учись. Что если Понсонби проиграет? Тогда ничего. Нет статуй и глаза ничего не мозолит. А герцогу напишет, мол, так и так, хотел вам предоставить обоих, не имел выбора. Фортуна не улыбнулась. Денег жаль, конечно, но виконт не бедствует. Красиво.»

– Тогда мне не остаётся ничего иного, как сделать всё, что в моих силах, для вашего поражения, виконт.

* * *

– Ну так чего они нарешали? – шёпотом спросил Степан у Пушкина, когда Бутенёв с виконтом встали и пожали друг другу руки.

Тот изумленно поглядел на него.

– Ах, ты ведь не знаешь французского! – дошло до поэта. – Сыграют в шахматы.

– Какие шахматы?

– Обыкновенные. Две партии, разными цветами. В случае ничьей играют третью.

– Погодите! Александр Сергеевич! Какие ещё шахматы? – растерялся Степан. – Мы тут кровопролития ждали, а не фигурки переставлять! Скажите хоть вы, Пётр Романович!

– Гм.

– Спасибо. Так вот, какие шахматы? И для чего мы здесь толпой?

– В качестве свидетелей. – пожал плечами Пушкин.

– Ну нет, я так не играю. – расстроился граф, не считая нужным скрывать это. – Лучше бы в биллиард разыграли, шары покатали. Всё веселее смотреть. Или постреляли по мишеням. Да хоть друг в друга. Можно ещё на кулаках всё выяснить. Скачки устроить. На сфинксах. Кто быстрее. Тьфу! Шахматы!

– Степан, ты не дома. – покраснел поэт.

– Апполинарий Петрович играть хотя бы умеет? – уныло отозвался Степан.

– Очень сильный игрок.

– Ох, ваше превосходительство, вашими устами да мед пить.

– С чего бы тебе сомневаться? – нахмурился Пушкин.

– Видел я как в шахматы играют…многие здесь. Признаюсь – впечатлен. Кстати! – осенило графа. – А секунданты будут?

– Само собой. Мы и будем.

– Секунданты могут участвовать? Это как дуэль? Подсказывать чем ходить? Лошадью, к примеру. Или слоном.

– Ваше сиятельство, вы удивительно раздражительны. – пришёл на выручку поэту Безобразов. – Прошу вас держать себя в руках.

– Да вам самому хочется шарахнуть кому-нибудь, Пётр Романович. – огрызнулся Степан, но умолк.

Тем временем, к началу состязания всё было готово. Слуги принесли специальный столик с замечательным резным набором для игры. Вокруг расставили стулья.

Бросили жребий. Начинать белыми выпало Бутенёву.

Апполинарий действовал уверенно, и быстро захватил инициативу к вящему удовольствию своих болельщиков, за одним исключением.

«Он что – идиот? – думал Степан. – Четыре пешки в ряд куда идут? Вы македонскую фалангу строить планируете, господин посол?»

Играли, на его взгляд, странно. Оба противника норовили поставить рядом друг к дружке коней, офицеров и ладьи, как будто так и надо, старались не допускать разрыва линий пешек, а ферзей держали около королей.

«Обоих бы урыл как детей, – злился Степан, поняв, что игроки воспринимают шахматы как игровой аналог военных действий, – ещё и без часов! Время не ограничено, как понимаю. Великолепно. Если проигрываешь, то можно взять месяц-другой на раздумья? Удобно. Или ограничено? О, прекрасно, теперь оба накинулись на левый фланг противника. Всё по науке! Косая атака Фридриха в действии. Александр Македонский при Арбеллах. Лучше бы в шашки сели, Ганнибалы доморощенные. Или в "Чапаева».

Бутенёв сдался.

«Что⁈ Почему⁈ – пронеслось в голове у Степана. – Зевнул коня, что с того? Играть дальше религия не позволяет? Перфекционизм нарушен?»

– Не огорчайтесь, Апполинарий Петрович, не всё потеряно. – поддерживал Безобразов расстроенного посла. Тот пользовался паузой между партиями для обретения утеряного спокойствия.

– Виконт играет чрезвычайно сильно, – признался Бутенёв, – вскрыл мои планы словно доклад получил от разведки.

– Вы о том коне, Апполинарий Петрович? – возник рядом Степан. – Он что, засадный полк в Куликовской битве изображал?

– Вы тоже догадались, ваше сиятельство? – изумился Бутенёв.

– Конечно! – с самым серьезным видом подтвердил граф. – Как вы его туда поставили, так и подумал сразу. Не иначе, Апполинарий Петрович засаду замыслил. В дубраве. А тут вылазка драгун всё испортила. Пришлось сдаваться, нечего поделать. Как без засады воевать?

– Вы помогли бы лучше, подсказали чего, – заметил Безобразов, – зубоскалить любой горазд.

– Устройте Канны этому пунийцу. Тут важно сперва окружить все его фигуры, а уж опосля…

– Всё вам шутки шутить, ваше сиятельство, – Бутенёв промокнул платком испарину, – а я, право, не знаю как быть.

– Даже не знаю, что можно подсказать, – покачал головой граф, – попытайтесь вообразить себя Цезарем. Помните – чтобы победу одержать, нужно поставить своих солдат в безвыходное положение. Победить или умереть. Только так.

Во второй партии Бутенёв отыгрался.

– Сработало, ваше сиятельство, сработало! – тоном горячей благодарности шептал Апполинарий вернувшись к своим. – Всё как вы советовали. Он бросился словно Помпей на мой фланг! Со стороны могло казаться, что фланг разбит. Но я пересчитал фигуры, понял, что вязнет супостат. Тут и начал общую атаку по фронту. Полная победа!

– Викторией вас поздравляю! – фыркнул Степан. Он и не знал, смеяться или плакать.

– Советы Степана, подчас самые дурацкие, нередко ведут к успеху. – одобрил происходящее Пушкин.

– Что бы вы предложили для решающей игры, ваше сиятельство?

– Хм. Шахматы – дело серьёзное. Читал однажды трактат. Как там, припоминаю… Сущность шахмат – обман. Искусный должен изображать неумелость. При готовности атаковать демонстрируй подчинение. Когда ты близок – кажись далёким, но когда ты очень далеко – притворись, будто ты рядом.

– Интересно. Кто автор данного произведения? Где оно издано?

– Где издано? Даже не помню, Пётр Романович. Там ещё было: игрок не должен совершать ходов под воздействием злобы. Двигаются тогда, когда это соответствует выгоде; если это не соответствует выгоде, остаются на месте. Автор некий «учитель Капитон», псевдоним, вероятно.

Третья партия затянулась настолько, что, по прошествии двух часов, стороны согласовали перерыв.

– Ну что, ваше сиятельство? Какова диспозиция на ваш взгляд? – Апполинарий устало упал в кресло. Посол весь взмок от напряжения и выглядел как после дня тяжёлого труда.

– Вполне благоприятно. Позиция ваша лучше, если можно так выразиться. Виконт вообразил себя Веллингтоном, играет в Ватерлоо. Укрепился как мог и лягается всеми копытами. Но одного не учёл сей доблестный муж – количество фигур ограничено. Нет Блюхера, чтобы прийти на помощь. Сам скучился, развития никакого. Фигуры мешают друг другу и заперты собственными пешками. Вы его разобьёте, Апполинарий Петрович. Немного осторожности вкупе с терпением – и город наш.

Приободренный Бутенёв вернулся к игре, полный решимости дожать англичанина. Увы! Так хорошо развивающиеся на доске события в решающий момент обернулись полным крахом надежд. Коварная пешка на фланге успела пройти дальше позволенного. Понсонби победил.

– Не помогло ваше сиятельство, не помогло, – чуть не плача шептал Апполинарий на обратном пути, – как этот змей провел пешку? Я так славно атаковал. Ряды противника трещали, как вдруг эта пешка. И вот у него второй ферзь. Вот вам и Блюхер!

Посла утешал только Пушкин. Безобразов мрачно молчал, а Степан очень хотел высказаться, но внутренний цензор не дозволял оного.

В посольстве Бутенёв не выдержал и зарыдал. Степана вообще поражала слезливость людей этой эпохи, людей способных идти в смертельную опасность не задумываясь.

С другой стороны, Апполинария и вправду было жаль. Посол связывал с этими статуями часть надежд на благосклонность государя, и вот наконец дело, длящееся столько времени, окончилось бесславно в один день.

– Так не пойдёт, – объявил Степан, сам находящийся не в лучших чувствах, – нужно сыграть ещё партию.

– Какую именно, ваше сиятельство, и, главное, с кем?

«Такую, что сфинксы должны стоять в Питере, на Васильевском» – подумал Степан, но вслух произнес иное:

– Универсальную, Пётр Романович. Есть такая партия. Мне нужно всё подготовить, я скоро вернусь.

– Прошу, Апполинарий Петрович.

– Что это?

– Шахматы, господин посол. Поверьте, вам не помешает сейчас.

– Нет, это слишком, ваше сиятельство. Простите великодушно, не могу.

– Любая взятая пешка или фигура обязывает игрока к её опустошению. – Степан расставил вместо шахмат рюмки и бокалы разной ёмкости, в которые аккуратно налил болгарской водки.

– Быть может вы, Александр Сергеевич?

– Нет-нет, прошу покорно. Я возвращусь к своим стихам, с вашего позволения. – откланялся Пушкин.

– Тогда вы, Пётр Романович?

– Даже не знаю, граф. Паршивый день. Наверное, я соглашусь. – с сомнением оценивая объем предложенной «партии», размышлял Безобразов.

Но отыграть ему не довелось. Внезапно объявился англичанин, рыжий Токтон, попросивший уделить ему несколько минут времени господина посла.

Несчастный Апполинарий не нашёл в себе сил отказать. К удивлению прочих, беседа с купцом подействовала на посла самым живительным образом.

– Ничего не понимаю, – растерянно держал он в руках конверт когда вернулся. – Этот человек просит забрать статуи.

– Гм. Что бы это могло значить, Апполинарий Петрович?

– Сам в толк не возьму. Мистер Токтон просто дал мне это, – указал он на конверт, – вкупе с просьбой взять на себя труд доставить сфинксов в Петербург. Ущипните меня, если я сплю.

– Но от кого письмо? И кому?

– Вот видите, конверт чист. Внутри печать на ощупь, должно быть письмо там. Мистер Токтон взял с меня обещание вскрыть его только когда Санкт-Петербург окажется перед моими глазами, и тогда уже доставить адресату.

– Гм. Не могут эти англичане по-простоте, – проворчал Степан, – сплошные загадки.

– Вы что-нибудь понимаете, ваше сиятельство?

– Может быть, да, может быть, нет. Без бутылки не разобраться. Видите, Апполинарий Петрович, сама судьба настаивает, чтобы вы согласились на партию.

– Пожалуй. Отчего нет? – объявил повеселевший посол. – Вы грозились обучить меня этой игре, я верно припоминаю?

– Верно, Апполинарий Петрович. Это непросто. Для начала, мне хочется продемонстрировать весьма эффективный приём. Называется – жертва ферзя. Держитесь, господин посол. Шахматы не знают жалости.

* * *

Из письма полученного А. П. Бутеневым от английского купца Токтона в Константинополе:

"– Дорогой Друг. Обращаюсь к Вам этим званием, Ваше Величество, как самым ценным из у меня имеющихся. Мне стало известно, что вы желаете заполучить себе сфинксов, найденных в Египте. Я тоже хотел их приобрести для своего парка в Чатсворте, куда Вы обещали вернуться и где Вас всегда ждут.

Обнаружив, что стал Вашим невольным соперником, я загадал просить Вас принять их в дар при случае моей удачи. Не имея возможности найти что-либо достойное Вас по ценности, мне хотелось отыскать что-то достойное по редкости, и я Вам благодарен чрезвычайно за подсказку.

…………

Всегда преданный Вам, Уильям Кавендиш, герцог Девонширский."

Глава 10

Провокация. Часть первая.

Драка за власть, разгоревшаяся в английском парламенте, никак не могла достигнуть своего апогея. Всякий раз, когда казалось, что дальше уже некуда, ставки повышались ещё раз и противостояние выходило на новый уровень.

Чувство растущей собственной силы, основанном на бурном развитии промышленности, не позволяло партии вигов останавливаться. Чувство собственной значимости и привычка к прочности положения не разрешала тори отступать.

Виги размашисто били по уязвимым местам. Их было два – хлебные законы и «гнилые местечки».

Война с Францией осыпала золотом лендлордов Англии, стоимость хлеба и прочей фермерской продукции выросла приблизительно вдвое ко времени падения корсиканца. В среднем один акр земли приносил один фунт стерлингов в виде арендной платы, что подтверждало уникальность развития сельского хозяйства Англии. После победы над Бонапартом и торжественной отмены Континентальной блокады, внезапно выяснилось, что Европа может и хочет предложить свою продукцию на британский рынок по ценам меньшим в два-три раза.

Так обездолить уважаемых людей, привыкших к жирной ренте, было никак невозможно, посему парламент ввёл убийственные заградительные пошлины и цены на хлеб не рухнули.

Вигам это нравилось всё меньше. Личная их выгода как землевладельцев нивелировалась личной невыгодой как получающих доходы от промышленности, где приходилось платить много (по их мнению) рабочим, чтобы они не умирали от голода слишком часто.

– Это противно человеколюбию и заботе о ближних! – утверждали они. – Великий Адам Смит глядит на размеры пошлин с небес и рыдает, а в Англии и без этого погода не ахти!

Тори огрызались, замечая, что их арендаторы живут лучше рабочих, а значит совесть чиста, но оседлавших конёк прав человека было не удержать.

Виги ударили через парламент, решив предварительно обезопасить себя через второе уязвимость тори – через «гнилые местечки».

– Это немыслимо! – грохотали виги в Палате Общин. – Города с населением десятки, если не сотни тысяч человек, имеют представителей столько же, если не меньше, чем опустевшие деревни с тремя калеками! Пока одни тратят многие тысячи на привлечение к себе интереса избирателей, другим довольно сотни фунтов и пары бочек джина! Выборы должны быть честными, учитывать интересы всех достойных англичан. Посмотрите какое безобразие происходит в Бельгии, где голландский король не догадался сделать свое правление достаточно демократичным!

Здесь позиции консерваторов были слабее и виги сдюжили. Избирательная система подверглась коррекции, а тори потеряли немало мест в парламенте.

Воодушевленные виги вздумали было и до хлебных законов добраться не откладывая, но столкнулись с противодействием сильнее ожидаемого.

Немного смутившись, они попутно приложили руку к решению вопроса с бедностью. Поскольку причиной бедности являются их (бедняков) лень, пороки и отсутствие добродетелей, парламентарии пришли на помощь ближнему. По всей стране в приказом порядке было открыто пятнадцать тысяч работных домов, по числу церковных приходов. Там всех погрязших в пороках делили на обязательные четыре части: мужчин, женщин, мальчиков и девочек, в целях достижения добродетели, невозможной в случае совместного проживания, и направляли на путь противодействия лени. Всё социальные пособия были отменены, как «праздная и вредная щедрость», никак не отбивающая охоту бездельничать и мешающая проникнуться идеалами протестантской этики.

Чарльз Грей, премьер-министр, подал в отставку. Во-первых, он чувствовал, что с хлебными законами победить не удастся, потому лучше отойти в сторону триумфатором сейчас, чем потерпевшим поражение завтра. Во-вторых, чудовищный скандал с погромом английского квартала в Петербурге грозил перерасти во что-то большее. При всех извинениях и компенсациях с русской стороны, общество требовало крови, и как долго удастся удерживать ситуацию под контролем он не знал. В-третьих, тори открыто издевались над его связью с супругой русского посла, газеты глумились, а соратники многозначительно отмалчивались.

– Если премьер-министр завтра заявит, что наши купцы сами себя поубивали и пожгли лавки, то не удивляйтесь его помятому виду и заспанным глазам. – кривлялись памфлетисты.

– Безусловно, у нашего премьер-министра самая точная информация какая только возможна, – писалось в популярном издании, – ведь не будем забывать, что жена русского посла приходится родной сестрой начальнику русской тайной полиции. Стоит ли желать источник более информированный?

Грей подумал, ещё раз всё взвесил, и объявил об уходе, сдав пост однопартийцу и госсекретарю Уильяму Лэму, по которому и пришёлся ответный ход.

Тори вспомнили, что в Англии есть король. Король-моряк, Вильгельм Четвёртый никому не мешал, поскольку не выносил разговоров о политике, от которых начинал зевать так, что рисковал вывихнуть челюсть. Взойдя на трон, его величество первым делом уволил всех французских поваров и музыкантов своего предшественника, приказал кавалеристам сбрить усы и продал всё, что нашёл лишним в королевских дворцах. Наведя порядок таким образом, монарх вернул себе привычное отличное настроение и никуда не лез. Конечно, ему приходилось иногда выступать в соответствии с регламентом, что в сочетании с привычкой говорить именно то, что думает, оставило некоторый след в истории.

Когда вигам пришла мысль отменить рабство в империи (оно было отменено только в непосредственно в Великобритании), король внезапно выступил против.

– Зачем отменять рабство в колониях? Для чего? Какие цели преследуют предложившие эту глупость джентльмены? – вопрошал Его Величество. – Забота о туземцах? Так и поверил. Я был в колониях и лично видел как там живут. Поверьте моему слову – бедняки Лондона находятся в куда худших условиях, чем рабы в Вест-Индии. Рабы стоят деньги, нищие не стоят ничего. А те кто проповедует здесь и забивает вашу голову подобной чушью – или обманщик или фанатик, якорь мне в корму!

Тем не менее, закон об эмансипации рабов был принят, что тори заботливо донесли до Его Величества. Реакция оказалась совершенно непредсказуемой, причем для всех. Вильгельм просто взял и отправил в отставку всё правительство. Без каких-либо договорённостей и негласных правил, по которым король соглашается с большинством. Более того – король взял и назначил премьер-министром тори, из самых консервативных, Роберта Пиля.

* * *

Константинополь.

– Всё подготовлено, мой лорд.

Понсонби задумчиво оглядел своего секретаря. Уркварт едва сдерживал дрожь предвкушения.

– Хорошо, Дэвид. Значит, груз уже в трюмах?

– Да, мой лорд.

– Напомните, сколько в нём?

– Двенадцать трехфунтовых пушек французского образца, к ним ядра и сорок тысяч фунтов пороха. Тысяча мушкетов.

– Вы трясетесь, Дэвид, это волнение?

– Да мой лорд, – широко улыбнулся секретарь, – но это дьявольски приятное волнение.

– Ваша ненависть в отношении русских настораживает. Надеюсь, капитан…как его там?

– Белл, мой лорд. Джеймс Белл.

– Ах, да, этот шотландец. Странно даже думать такое, не то что говорить, но я искренне надеюсь, что он окажется менее эмоционален, чем вы, дорогой Дэвид.

– Всё будет сделано хорошо, вы можете не сомневаться, мой лорд. В эту мишень нельзя промахнуться.

Понсонби мысленно согласился. В самой идее отправки оружия черкесам не было ничего нового. Русские перекрыли морской путь, о чём уведомили всех заинтересованных лиц, но смогут ли они на деле осуществлять контроль? Если нет – горцы получат оружие в обмен на деньги и соль. Если да, если русские перехватят судно, то будет скандал. Опять эти варвары мешают свободной торговле. С учётом складывающихся обстоятельств, Лондон может не выдержать. Что если это послужит той самой спичкой, что разожжет большой пожар? Выбора особо и не было, желание покровителей до него довели вполне ясно. Что они там задумали, в Лондоне? Добиться войны и отправить на неё всех тори, во главе с их обожаемым Веллингтоном? Вполне может статься, что и так. Не всех, конечно, но лидеров точно. Или мысль в примирении? Общий враг – замечательное средство от ссор. Спустить пар в сторону, пока не сорвало крышку чайника. Или всё это вместе взятое, плюс ещё что-нибудь. Так или иначе, но не выполнить эту «просьбу» Понсонби не мог. Вздохнув, он криво усмехнулся пришедшей вдруг мысли о Дэвиде. Вот для кого всё обстоит легко и понятно. В жизни охотничьей собаки присутствует некая прелесть простоты и радости, когда хозяин спускает её на дичь.

Если бы Дэвид узал, что виконт сравнивает его с псом, он бы обиделся. Сам он считал себя волком. В Греции Уркварт поверил в это. Готовность нести смерть и не волноваться о собственной шкуре возвышала его над другими людьми. Попав в число переговорщиков и познакомившись с турками, Дэвид поймал себя на том, что ещё не зная турецкого языка, он чувствует и понимает их лучше кого-либо ещё из английской делегации. В глазах османов он чуял смерть, за внешней вежливостью безошибочно определял жажду медленно снять кожу с него и остальных европейцев. Это ему понравилось. Не все, разумеется, и среди турок находились слюнтяи, но, сам того не сознавая, в тот день он нашёл свою стаю. Увлечение Турцией превратило Дэвида в страстного поклонника Порты.

Та ненависть к русским, в которой упрекал виконт и над которой подшучивал, не была ненавистью в том виде, что мог бы себе вообразить Джон Понсонби. Уркварт не согласился бы с любым определением виконта. Чувство им испытывемое не было ненавистью человека к людям. Это было отношение волка к корове. К огромной такой корове, чья туша закрывает большой кусок географической карты, где одно вымя побольше Франции. Волки должны резать коров, так определила природа, а значит – Бог. Вопрос пропитания, вопрос естества. Если корова, пользуясь размером и массой топчет волков, поднимает их на рога словно тур, то это неправильно.

Сами русские возбуждали отвращение. Не все, и среди них встречались нормальные люди, в основном в офицерской среде, но общая масса… было в них что-то настолько телячье, что Уркварту хотелось подкинуть сена и посмотреть как они станут его жевать.

«Ничего, – думал Дэвид пробираясь к берегу, – корова сильна только массой. Посмотрим как она станет вертеться перед стаей, когда поймёт своей тупой башкой, что погибла».

Он так замечтался, что едва не полетел оземь, споткнувшись о что-то, оказавшееся вытянутыми ногами какого-то нищего или пьяного, не разобрать в темноте. Тот разразился руганью, в звуках которой Уркварт узнал язык который не понимал, но мог определить безошибочно.

– Ах ты, свинья! – он с силой пнул в сторону тела, но нога провалилась в пустоту. Удержав равновесие, Дэвид выпрямился, как в тот же миг что-то тяжёлое вроде солдатской шинели окутало голову. Уркварт рванулся, но удар пришедший сверху погасил сознание секретаря.

* * *

– Вот, ваше благородие. Здеся они. – свалил куль на землю казак.

– Молодцы, молодцы. И ты молодец, Пантелеймон. Живы будем – не забуду.

– Где наша не пропадала, ваше благородие. – довольно усмехнулся казак.

Безобразов разрезал верёвку и снял тряпку, которой был замотан пленник. Осторожно повернув лицо того к лунному свету, он довольно оскалился. Англичанин ещё не пришёл в себя, но это точно был кто им нужен.

– Времени мало, Пётр Романович. Он жив?

– Жив, Степан, жив. Сейчас очухается. Принесите воды. – шикнул он в сторону казаков.

– Быть может я его допрошу? С пристрастием.

– О, вы умеете пытать людей, ваше сиятельство? Вы просто сундук с сюрпризами.

– Если Апполинарий Петрович не сильно преувеличил насчёт этого субчика, а он не преувеличил, то да. Сумею.

– Как вы себе это представляете? Здесь нет ни дыбы, ни кнута. Что там ещё полагается?

– Я о другом. Мы можем сами всё сделать.

– Поясните, граф.

– Нам приказано изловить и доставить. Это очень глупо. Выслушайте меня, Пётр Романович. Не надо прятать руку, это выдаёт, что она не пустая. Если хотите – наставьте на меня пистолет. Вам не впервой. Но вспомните чем закончилось. Сейчас мы в схожем положении.

– Продолжайте.

– Если турок не соврал Бутенёву, то мы в аховой ситуации. Согласитесь – Апполинарий Петрович кто угодно, но только не авантюрист. И вот он приказывает нам…вспомните, он так и сказал: приказываю! Через мгновенье опомнился и стал убеждать голубчиков, то есть нас с вами, рискнуть головой, но добыть англичанина. Отчего так? Ладно, поверил турку. Странно, но ему виднее, пусть будет такой турок, что можно верить. Но дальше что? Испугался наш посол, крепко испугался. Что, говоря между нами, странно.

– Вас удивляет, что человек облеченный посольской властью опасается войны? Но поведение добрейшего Апполинария и мне показалось странным, не скрою.

– Он не опасается войны как таковой. Он опасается войны именно с Англией. Хотя война не наилучшее из дел, что уж. Но Англия его страшит почему-то. При этом, наш Апполинарий не может не понимать, что пытаться избежать конфликта путем похищения секретаря посольства – не самое логичное действие. Я думаю, да просто уверен, что Бутенёв пытается выгадать из двух зол наименьшее.

Безобразов задумался. Откуда-то из темноты появилась фигура оказавшаяся казаком.