Текст книги "Война (СИ)"

Автор книги: Ираклий Берг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц)

Глава 12

В которой Пушкин начинает проникаться дипломатией.

Дворец русского посольства принял гостей как полагается представителю державы великой, богатой. Торжественное открытие после ремонта, совпавшее с ожидаемым ответом императора на запрос Бутенёва, удалось на славу. До уровня пиршеств Рибопьера дотянуть не смогли, здесь требовались не только деньги, но особенный вкус, хотя вышло весьма и весьма достойно.

«Хрусталь сверкал, серебро сияло, музыканты играли, господа и дамы танцевали, фейерверк гремел, а я был главное лицо!» – такими словами Александр Сергеевич описал мероприятие в дневнике, заведенном специально по наущению Бутенёва.

– Вы теперь почти что посол, – говорил Апполинарий Петрович, – как капитан на корабле в далёком от Отчизны море. Стало быть, вам нужен дневник-с, Александр Сергеевич, судовой журнал.

Надо отметить, что получив высочайшее разрешение на отпуск, Бутенёв немедленно исключил обращение к Пушкину «Саша» на более официальное.

Александр смирился. Чем дальше, тем больше его самого привлекала сложившаяся ситуация.

"Друг мой, Таша, – писал он очередное объяснительное письмо супруге, – пути Судьбы неисповедимы. Вот я стал почитай что полномочным представителем государства Российского. И где! В самой Оттоманской Порте, нашем вечном сопернике, с которым мои предки воевали, да и я, не будь на то высочайшей воли, не сдердался бы. Знаюсь не только с императором, но теперь и с султаном турецким. Его османское величество дал мне аудиенцию, в которой был весьма ласков, милостив и обещал пригласить с свой охотничий замок в Эдирне, к зубовному скрежету наших недругов, наговаривающих на нас какие-то небылицы. По совету Апполинария Петровича я шляпу держал в руке, что очень нравится султану. Владыка Востока старался расположить к себе, распрашивал о моей жизни, о семье. Узнав, что я женат, султан деланно удивился твоему отсутствию. Заявил, что не годится мужчине долго быть одному и в шутку предложил подарить мне гарем. Представил себе какой фурор подобное известие произвело бы такое известие, окажись оно правдой!

Послы иностранные мне ровня или ниже. Скажи такое год назад кто-нибудь, когда я колесил по заросшим следам Емельки, то плюнул бы тому в рожу, ей-богу. Кем я был тогда? Титулярный советник, если забыть пошлость придворного звания, чиновник особых поручений, чья особенность, могу признать как на духу, не сильно радовала сердце. Но ныне я совершенно иное, фигура шахматной доски международной дипломатии! Как удивительна порою жизнь. Из небогатого барина, с тоской воображавшего благополучия былых времен – в хозяина дворца, равному которому у прочих посланников держав нет. В моем распоряжении две дюжины лакеев, камердинер, секретари, повара, конюхи, гуртом полсотни человек, ибо не успел я занять место, как штаты разрослись. У меня шестнадцать казаков охраны, что целыми днями скучают без дела, но не унывают и поют песни, которым их научил небезызвестный граф Литта. Что он ныне не Афанасиевич, а совсем даже Юльевич, не шибко изменило характер. Мужицкой хитрости в графе не поубавилось, если не наоборот. И вот представь, этот хитрец научил наших бородачей нескольким песням, от которых те пришли в восторг и ревут их почти непрестанно. Пришлось даже вспомнить, что я генерал и прикрикнуть. Есть в том и польза. Теперь, если ночью слышится песнопение, можно быть уверенным, что бестии вновь раздобыли сербской или болгарской водки.

Царьград прекрасен. Город столь древний, сколь величественный. Живём мы в европейском квартале, и, можно подумать, не на Востоке вовсе. Послы отдают мне визиты, представь себе, что здесь принято совершать их с супругами, у кого есть – с дочерьми. Такое отступление от правил легко объяснимо малым размером цивилизованного общества и нежеланием женского пола со скукой мириться. Думаю, тебе бы здесь немалое пришлось по нраву. Поделился сим соображением в графом, отчего его сиятельство Степан изволил громко смеяться, вообразив тебя торгующейся на местном базаре. Я нарочно сохранял самый серьёзный и задумчивый вид, от чего граф заподозрил неладное, веселье прекратил, и, как мне показалось, испугался. Выбор здесь лучше чем в Петербурге, купить можно многое. Иногда я развлекаюсь подбирая подарки, про которые сказать не могу, но верю, что придутся ко двору.

Строки так и лезут в голову сами, чему рад более прочего. Были минуты, ещё в России, когда терзала меня мысль, не потерял ли я свой дар, не изменил ли он мне в уплату за удачу в делах мирских? Но нет, пустые страхи. Пишу «Египетские ночи» и дело идёт весьма гладко. Почему египетские, но не турецкие? Степан подсказал, якобы так выйдет лучше. Граф Афанасиевич, как ты чудесно окрестила его в прошлом письме, сам обладает даром слова, отчего я послушал совета. Словом – процветаю, и только твоё отсутствие не позволяет считать эту жизнь совершенно полной…"

Международная обстановка, между тем, накалялась. Происшествие с подрывом шхуны прямо у гавани Золотого Рога не могло остаться без последствий.

Султан пришёл в ярость и турки провели следствие. Очень быстро они определили, что суть дела в конфликте русских и англичан, чем поставили визиря и капудан-пашу в сложное положение. Ни тот ни другой не желали доводить подобные выводы до ушей падишаха.

Чувство патриотизма говорило им, что для Порты это лишнее, ведь судить – значит занять одну из сторон, то есть задеть другую. Наказать разом и тех и других представлялось чересчур рискованным делом, потому было решено обвинить во всём греческих контрабандистов.

Чувство жадности отказывалось признавать это бесплатно, отчего и с английского виконта и с русского графа (определённого османами как фигуру поважнее посла в силу имеющихся у того средств) они получили довольное количество соображений непричастности того и другого в золотом эквиваленте.

Лондон пришел в бешенство. Санкт-Петербург пришёл в гнев.

В британском парламенте тори и виги разошлись, разумеется, во мнениях. Виги подняли вопрос о незаконности препятствий Россией торговли в восточной части Чёрного моря, как нарушение святого принципа свободы торговли, данного Господом для добрых христиан. Тори усомнились в законности претензий русских на владение Черкесией. Подобный «разлад» не смог бы обмануть и младенца, отчего в Адмиралтействе заговорили о войне как о почти чем-то решённом. Недоставало сущей малости – понять каким образом воевать с такой страной как Россия.

Победитель Наполеона, сэр Артур Уэлсли, никогда не ставивший русскую армию высоко, был всё-таки опытным военным, и озвученная им цифра – полмиллиона солдат минимум – слегка остудила горячие головы. Стало понятно, что без союзников на такое дело идти нет возможности.

– Мне порою кажется, джентльмены из либеральной партии, – заявил герцог Веллингтон на заседании парламента, – что вы с трудом запоминаете всё, что вам не по душе. Тот же вопрос вы задавали некоторое время назад, после так расстроивших нас событий в Санкт-Петербурге, и я ответил ровно то же самое.

– Но наш флот, флот! – восклицали оппоненты.

Флот был готов одолеть всех, уверяли лорды Адмиралтейства, где угодно.

– Как только Россия выйдет в море, джентльмены, – заметил на то герцог, -вам непременно сообщат.

В Санкт-Петербурге настроения казались столь же воинствены. В Константинополь отправилась депеша с предписанием сообщить европейским миссиям «о воспрещении иностранным военным судам входить в порты восточного берега Черного моря».

Нессельроде в то время отсутствовал, он пребывал в Карловых Варах на водах, в компании с Меттернихом, увлечённо сочинявшим новые запреты и ограничения для немецких студентов. Депешу составляли в Азиатском департаменте, глава которого, Родофиникин, не осмелился обратить внимание государя на абсурдность подобного действия.

Ирония судьбы – Бутенёв добрался до столицы как раз в тот день, когда депеша ушла на юг. Спустя два дня Апполинарий удостоился чести аудиенции императора, на которой и узнал о происшедшем. Бутенёв пришёл в ужас от подобной неаккуратности.

– Ваше величество! – воскликнул несчастный Апполинарий Петрович. – Но ведь это ограничение уже существует! Согласно Ункяр-Искелессийскому договору вход в Чёрное море для иностранных военных судов закрыт, кроме турецких. Что до турок, ваше величество, то в их отношении действует постановление от 1810 года о запрете, под угрозой ареста и конфискации, турецким судам подходить к восточному берегу Черного моря от Анапы до Мингрелии!

– Гм. – дёрнул шеей Николай. – Значит, по-вашему, депеша излишняя?

– Безусловно, ваше императорское величество! Более того – она опасна. Как сообщить иностранным миссиям о воспрещении их военным судам приставать в восточные порты Черного моря, когда эти суда вовсе не смеют входить в это самое Чёрное море? Англичане и французы сделают вид, что поняли сие указание как разрешение ходить под военным флагом по всему Черному море, лишь только не подходить к восточному берегу, по принципу разрешения всего, что не запрещено.

– Гм. Думаете, осмелятся?

– Непременно, ваше императорское величество. Как они смогут пройти равнодушно мимо удобного способа доставить нам хлопот?

Государь вызвал Родофиникина и устроил тому головомойку. Вернувшись к себе, директор департамента сочинил и отправил новую депешу, в расстроенных чувствах принял рюмку ликёра и лёг спать.

Пушкин в Константинополе недоумевал:

– Вы послушайте, Пётр Романович, что здесь сказано: депешу мою покорнейше прошу считать вовсе несуществующею и для сего лучше всего оную сжечь, чтоб не могла впоследствии породить ошибочное понятие о деле. Родофиникин.

– Политика, Александр Сергеевич. Сегодня одно, завтра другое, послезавтра третье.

– Как это понимать? Я скрупулезно исполнил предписанное! Первое задание, с позволения сказать. Лично обходил посольства и официально вручал ноты. А теперь что?

– Должно быть, Александр Сергеевич, тут ошибка. – вмешался Степан. – В таких случаях самым простым будет действовать согласно инструкциям.

– О чем ты?

– Буквально выполняйте всё, да отписываться не ленитесь. Бумажки храните, если что – послужат вам щитом. Знаете поговорку: чем больше бумаги, тем чище…хм.

– Я понял. – поморщился Пушкин.

В Санкт-Петербург, вслед за донесением об исполнении предписания в наилучшем виде, он отправил ещё одно, об уничтожении депеши путем сожжения. Акт сей поручен был дипломату графу Литте, который забрал депешу с обещанием сжечь.

Тем временем, Египет вновь напомнил о себе.

Глава 13

В которой русский дипломат в Константинополе совершает ошибку.

Сент-Джеймский кабинет не мог себе позволить потерять ведущую роль в разрешении турецко-египетского конфликта.

Понсонби, с удивительной прозорливостью отступивший временно в тень, решил, что настало время британского возвращения. Когда грохотали пушки и мусульмане резали друг друга под одобрение французского и русского дворов, он смог уговорить Лондон отказаться от немедленного вмешательства.

«Выступить сейчас, – писал он в Лондон, – значит сделать врагом Францию, мечтающую о Египте. Это неизбежно будет воспринято русскими так, что их руки развязаны и султан не более, чем губернатор императора. Много разумнее дать сторонам достичь баланса военным путем, поставив русских и французов друг против друга, себе взяв роль третейского судьи.»

Французы очень хотели заполучить себе Египет, давно и упорно. После похода Корсиканца, закончившегося бесславной эвакуацией, цели не изменились, но были скорректированы средства. Пришлось не завоёвывать прямо, но оказывать содействие местной власти, подстрекая оную к сепаратизму. Кратчайший путь в Индию манил блеском золота и сиянием драгоценных камней. Пал Бонапарт, вернулись и вновь пали Бурбоны, трон занял король-буржуа, но Египет никогда не пропадал из вида парижской публики.

Владеющий Египтом владеет не только им. Рядышком Палестина, за ней и Сирия… Мусульманские святыни тоже неподалеку, стоит только пересечь Красное море. А ещё можно прорыть канал и соединить это море со Средиземным…

Мохаммед Али, всесильный паша Египта, благосклонно смотрел на все попытки французов сделать его своим, очень уж выходило выгодно. Он получал оружие, мастеров и специалистов, офицеров. Французы внесли самый серьёзный вклад в организацию и обучение его армии. Французы построили ему флот.

К глубокому сожалению Мохаммеда, его пашалык не обладал достаточным ресурсом для утоления его честолюбия. Трехмиллионное население выбивалось из сил вплоть до того, что сокращалось невзирая на высокую рождаемость. Паша смог собрать двухсоттысячное войско, обученное по европейским лекалам, и флот, достаточный для звания региональной силы. Не более того.

Во время Греческого восстания, Али отправил сына на помощь султану, выторговав в ответ обещание дать ему пашалык Сирии.

Ибрагим топил восстание в крови и захватил Пелопоннес. Увы, вмешательство неверных лишило египтян всех достигнутых успехов. Войско было разбито, флот разгромлен. Самое обидное, что для того гяурам не пришлось прикладывать каких-то сверхусилий.

Султан проиграл и принужден был к миру с потерей Греции. Тем не менее, египетский паша потребовал плату. Устав ждать, Мохаммед отправил Ибрагима забрать обещанное. Тот забрал. Всё это время французы находились рядом. Да, во время событий в Элладе они временно покинули любимого пашу, чтобы выступить на стороне Добра, но сразу после вернулись.

Русские выручили султана, оперативно перебросив десант в тридцать тысяч солдат не считая флота. Такую войну Египет потянуть не мог, пришлось договариваться.

Султан подтвердил де-юре почти все владения паши, включая завоеванные Сирию и Палестину. Мохаммед Али был безутешен.

– Этот сын собаки, да живёт он вечно, отдал мне то, что и так было моим! – жаловался паша. – Но он не признал моих прав на наследственное владение.

Французский советник горестно вздыхал для моральной поддержки, и утешал «воина равного Александру Великому» тем, что не всё потеряно.

– Этот мир очень жесток и суров, даже великие государи порой вынуждены следовать его правилам, – говорил он паше, недоумевающему как француз может учить его жестокости, – нужно только соединять интересы разных стран и тогда их совместная сила…

Паша прекрасно все понимал. Не первый и не второй раз его подталкивали к прорытию канала из Средиземного моря, рисуя картины неисчислимой выгоды. Мохаммед сознавал преимущества от подобного проекта, но его знание людей противилось предложению.

«Я выкопаю канал, – думал паша, – а потом явится эти гяуры с огромным войском и всё отнимут, и канал и Египет. Нет, осла нужно манить морковкой, но не с целью накормить скотину.»

– Ты прав, советник, – говорил он вслух, – но кто я? Всего лишь паша. Я вырою канал, это возможно. Но что будет после? Я скажу тебе. После придёт султан с войском неверных и прогонит меня, а канал заберёт себе. Султан станет получать выгоду и любоваться моей головой на пике во дворце Топканы. Ах, если бы моё право на пашалык можно было передать по наследству храброму Ибрагиму. Он не позволил бы свергнуть себя.

Советник возражал, что войско паши достаточно сильно, но станет ещё сильнее, если французы отправят оружие, флот и армию ему в помощь.

– Если Франция станет участником во владении каналом, – толковал он тому, кого от всей души считал дикарём, – то она никогда не позволит посягнуть на свою собственность.

Мохаммед внимательно слушал, вздыхал, соглашался и снова вздыхал.

– Пашалык мой разорен, все ушло на несчастную войну. Будь у меня деньги, то я бы ещё задумался, а так это преждевременный разговор.

Француз спорил, надеясь, что рыбка способна заглотить наживку. Денег много не понадобится, объяснял он, к чему деньги, когда есть воля повелителя и обожающий его народ? Паше довольно приказать, и сотни тысяч феллахов бросят все дела, только бы угодить ему. Нужно всего лишь немного усилий в организации их порыва. Деньги нужны только для самого повелителя, на достойную великого человека жизнь, и их Франция предоставит с радостью. За часть канала. За половину, например.

– Если феллахи побросают дела, то войско моё умрёт с голоду, – потешался Мохаммед над советником, – тогда султан придет обязательно и отберёт мой Египет.

Француз слал отчёты в Париж, что паша пребывает в раздумьях, а главным препятствием видит опасность с севера. Сам же проект вполне возможен, ибо Египет страна превосходная, и если паша не платит жалование войскам, согласным воевать за еду и комплект формы на два года, то местные крестьяне и вовсе нетребовательны.

Король-буржуа указал пощупать почву в направлении англичан. По его мнению, те не могли не быть раздосадованы не только французской настойчивостью с юга, но и пронырливостью русских с севера.

Англичане увидели шанс.

Понсонби получил депешу, в которой прочёл, что ему ставится задача всячески способствовать дезавуированию русско-турецкого союза и его влиянию на турецко-египетский конфликт. Идея Офиса была простая как фартинг – отменить фактически русско-турецкий договор путем замены его общим, коллективным актом от имени европейских держав.

В Петербурге желали додавить султана, чтобы он признал права Мохаммед Али на наследственную передачу власти. Тогда, размышлял Николай, султан окажется в его кармане, а интересы англичан и французов войдут в неразрешимое противоречие.

Лондон сделал ход через Вену, точнее сказать, через Карловы Вары, где продолжал отдыхать Меттерних. Австриец обожал разного рода конгрессы и конференции, считая себя на них главной фигурой. Идея всеобщего урегулирования очень понравилась князю, мгновенно увидевшего себя вершителем судеб не только Европы, но и Азии. К его огромному недоумению и даже обиде, Петербург отказался. Он пожаловался Нессельроде, но тот отчего-то заторопился в Россию.

Идея конференции в Вене (Меттерних был не любитель ездить далеко, да и к чему, если всем нужен он, а не наоборот?) не прошла, и в Петербурге ожидали урегулирования вопроса на приятных Николаю условиях, как вдруг словно гром среди ясного неба пришло известие о том, что переговоры приостановлены из-за ноты константинопольских посланников, подписанной представителями Англии, Франции, Австрии, Пруссии и… России. В ноте говорилось о солидарности пяти великих держав по восточному вопросу, и что им, послам, поручено просить Порту воздержаться от принятия каких бы то ни было окончательных решений без их содействия.

– Как⁈ – на мгновение император потерял самообладание от шока. – Как Пушкин мог подписать такое⁈

– Быть может, ваше величество, – отозвался Карл Нессельроде, – господин Пушкин не имел твёрдых инструкций и действовал по своему разумению? Тогда вина посланника невелика, если она вообще есть. Согласитесь, ваше величество, когда есть подписи четырёх держав, трудно не добавить пятую, хотя бы из опасений нежелательного противопоставления своего государства прочим, что грозит изоляцией, этим кошмаром дипломатов?

Николай был сердит чрезвычайно, но рубить сплеча не стал, ограничившись сухими фразами неодобрения.

– Ничего не понимаю! Они там все с ума посходили, в Петербурге? – красный как рак Пушкин растерянно держал письма в руках. Граф Литта даже отвлёкся от партии в шахматы, где почти голый король соперника пытался оттянуть неизбежное.

– Начальство! – понимающе хмыкнул Степан, видом показывая, что кому как не ему знать какая порою блажь приходит в головы вышестоящих. Но Пушкину было не до смеха.

– Нет, действительно, черт знает что! Я ведь лично, своими глазами читал это пространное письмо от министра. Ещё радовался, что тон приветлив и доброжелателен. Думал, как славно, что личное взаимное непонимание не касается службы!

– Этак вы, Александр Сергеевич, договоритесь до того, что вам министр свинью подложил. Вы бы поаккуратнее. – посоветовал Безобразов.

– А как ещё прикажете понимать, Пётр Романович? Да ведь и вы читали то письмо. В нем чёрным по белому пожелания, пожелания и пожелания всячески избегать ловушек, что могут быть подстроены коллегами из прочих посольств. Вперёд не рваться, мудрость проявлять, и избегать дерзкой позиции при общих интересах. Заботиться о мире, быть жёстким при ущерб чести государства и милостивым во благо его.

– Но ведь конкретного ничего не было сказано, Александр Сергеевич.

– Да, но общий тон, общее понимание…

– Сие к делу не подшить, – проворчал Степан, – министр скорее прикроется этим письмом, чем оно навредит ему. Талант-с, опыт.

– И теперь я кругом виноват перед Россией и государем! Хорошее дело!

– С другой стороны, если не было твёрдых и ясных указаний, значит вы имели полное право действовать на свой страх и риск. В конце-концов, тут и я бы подписал и Пётр Романович, да кто угодно. Напишите как есть императору.

– Его сиятельство прав, Александр Сергеевич, – поддержал Безобразов, – выбора не было. Если четыре державы предлагают условия для Султана более выгодные, чем наши, то тому резона нет упираться. Главная задача, если отбросить политес, не рисковать набранным весом в Турции. Вы и не рискнули. В чем вас обвинить, в отсутствии излишней воинственности? И главное, игра не окончена. Мы ещё посмотрим какие такие новые условия захотят продвинуть наши коллеги.

– Ах, не утешайте меня! – бросил Пушкин в сердцах и вышел.

– Расстроили поэта, а это грех, – прокомментировал Степан, – ну что, Пётр Романович, ещё партию? Заодно всё обдумаем.

– Извольте, граф. Но теперь мои фигуры белые.