Текст книги "Война (СИ)"

Автор книги: Ираклий Берг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 19 страниц)

– Дело это редкое. Да и не факт, что вообще что-либо будет. Пока неясно ничего.

– Не спорю. Однако, если что-то всё-таки будет, то пусть вас не смущает мой статский мундир.

«Разговорился, – подумал Метлин мрачнея, – кровь чует волк. Стало быть, что-нибудь да будет.»

* * *

Мухаррем-бей приказал отрубить головы всем пленным. Возиться с ними не было никакого желания. Кому нужны жизни трусов? Попадись он сам в руки этих шакалов, с него бы медленно сняли кожу. Пусть вознесут хвалу Аллаху за быструю смерть. Это и есть милосердие, а не то что толкуют франки. При мысли о гяурах адмирал поморщился. Он не видел особой разницы между теми неверными с кем предстояло сражение и теми, что красовались трехцветными флагами сзади. Будь франки настоящими друзьями, они стояли бы рядом, а не в безопасном отдалении. Такова их суть. Падишах приказал ему захватить пролив и он выполнит приказание или погибнет. Второго позора поражения Мухаррем решил, что не переживёт. После погрома в Наваринской бухте от его флота мало что осталось. Тогда он ждал смерти и уже распрощался с жизнью, но вышло иначе. Его простил господин, сказав, что в случившемся нет вины человека. Его простили гяуры, двух парламентеров которых убили по его приказу. И вот сейчас он твёрдо стоит на палубе нового флагмана, во главе вновь отстроенного флота. Враги и друзья господина немного поменялись местами, но те что сожгли его корабли семь лет назад, те остались врагами. Это было хорошо.

* * *

Получив сведения о внезапном появлении чужих кораблей, Лазарев принял решение атаковать. По сообщению разведки, перед ним были египтяне. За ними удалось разглядеть французские вымпелы. Значит, египетский паша вздумал продолжить мятеж и причина его дерзости в пределах видимости.

Египтян вице-адмирал не опасался. Крупных кораблей мало, если вообще есть, а фрегаты непременно уступят его линейным. С Наварина он помнил любовь их флота к брандерам, но и это никак не пугало. Напрягало другое – французы. Что, если они поддержат мятежников? Каков состав их эскадры? У него теперь были главные силы Черноморского флота, восемь линейных кораблей. Французы могли выставить и десять и двенадцать в средиземноморье. А могли и не выставить. От боя отказываться из подобных соображений не хотелось, наоборот, в душе Михаил Петрович был бы счастлив схватиться ещё и с французами, но мешали доводы характера дипломатического. Требовалось подстраховаться. Начинать возможную войну одной своей волей вице-адмирал не рисковал, а «политика» могла испортить сколь угодно прекрасный замысел.

К его удовольствию, экстренно собранное совещание прошло как по маслу. Начальство «более высокое» оказалось настроено не менее решительно. Турок даже затрясся от гнева, узнав, что люди египетского паши смогли захватить оборонительные форты у входа в пролив. Михаил Петрович подозревал, впрочем, что трясло того не только от гнева, но и от страха. Представить карьерный рост человека доложившего в Константинополь о таком событии не составляло труда. Турок прямо потребовал от союзника уничтожить врагов султана и вернуть утерянное. На напоминание, что между султаном и пашой мир, турок поинтересовался не насмехаюься ли над ним. Вице-адмирал делал суровое лицо, хмурил брови и грозно шевелил бакенбардами, ликуя в душе.

Приставленный от посольства надворный советник удивил куда больше. Человек во фраке, пусть и бывший военный, дипломат, он просто попросил разрешения принять личное участие в захвате фортов. Такие мелочи как возможное столкновение с французским флотом и вытекающая отсюда война (как минимум дипломатический кризис) не взволновали того совершенно. Убежденный, что имеет дело с человеком имевшим строгие инструкции полномочного посла, а значит самого государя, Лазарев не сразу поверил своим ушам. Он расчитывал заручиться согласием, а в самом худшем случае думал отстаивать позицию сколь можно долго перед лицом своей совести (требующей отправить на дно всех кто вздумал вставать на пути), попытаться аппелировать к позиции турции и только в крайнем безвыходном случае с сожалением отступить перед соображениями высшего порядка об осторожности и интересах государства. Если окажется, конечно, что на руках у дипломата серьёзные бумаги от министра или самого… а тут такое!

Боясь спугнуть удачу, вице-адмирал сразу согласился на участие дипломата. Далее последовало совещание в более широком формате, с капитанами кораблей и командованием пехотной бригады, но главное уже решилось. Столкновению быть.

Решено было совместить действия на суше с действиями на море. Иначе и быть не могло. Ночные переходы чрезвычайно опасны для кораблей, но откладывать казалось худшим ввариантом. До противника было всего миль десять, но подобраться следовало аккуратно. На случай встречи с брандерами, поскольку враг мог догадаться о замысле, а то и просто ожидать, вперёд направлялись четыре фрегата и несколько шхун. У фрегатов было ещё второе задание – доставить морские батальоны на левый берег поближе к египтянам занявшим форты, ведь требовать от моряков марша в полтора десятка вёрст значило понизить их боеспособность. Было и третье – поддержать огнём пушек штурмовые действия. Касаемо пехотной бригады, то здесь решили не мудрствовать, а поднять солдат и ночным маршем отправить на юг по правому берегу. Пехота ногами ходит? Вот пускай и идёт. Основные силы флота, линейные корабли, планировалось вывести на линию боя с рассветом, когда станет ясно что вышло из всего предыдущего.

* * *

Морякам везло. Переход и сумбурная высадка получились успешными. Кум-Калеси, небольшой форт с азиатской стороны берега, был слабо приспособлен к обороне со стороны моря и очень плохо со стороны суши. Тем не менее, это было фортификационное укрепление и следовало отнестись к задаче ответственно.

Первый полубатальон смог подойти почти к самому форту, когда пришлось спешно отходить. Фрегаты начали бомбардировку укреплений и можно было попасть под свои же ядра.

– Пятый! – крикнул Безобразов, напряжённо вглядываясь в темноту. – Пошли!

– Вперёд, братцы, вперёд! – поддержал Метлин. По уговору два корабля должны были дать пять залпов всем бортом каждый, после чего взять паузу. Тогда батальоны должны были попытать счастье штурма. В случае неудачи отступить и по сигналу ждать новых обстрелов, но уже в десять залпов.

Темнота усилилась и пробираться приходилось едва не на ощупь. Пётр сам вёл нестройную колонну, чтобы не сказать толпу. Перед самой целью (в форте что-то горело и тем давало ориентир) перед ним возникла человеческая фигура, в которую Безобразов сразу выстрелил.

– Ура, братцы! – закричал Метлин. Моряки ответили дружным рёвом.

Ворваться внутрь оказалось легко. Форт был по сути укрепленной с двух сторон батареей, с высотой каменной кладки в полтора человеческих роста. Для привыкших к работе с парусами в непогоду моряков не составило труда вскарабкаться наверх помогая друг другу.

Пётр одним из первых спрыгнул внутрь. Сколько впереди ждало врагов он не знал, а задуматься было некогда. Ударив прикладом бежавшего к нему с чем-то в руках врага, он отбросил мушкет и выхватил абордажный тесак.

Ночная бойня в Кум-Калеси стала резней едва начавшись. Иного и быть не могло в ситуации распада боя на множество малых схваток в условиях темноты. Чувства людей обострились, кто свой и кто не свой определялось часто по наитию в доли секунды, и сразу в противника шёл удар. Никакое мастерство тут не выручало, когда в любое мгновение из темноты вынырнувший враг мог всадить лезвие в бок или раскроить голову. Спасение было одно – как можно скорее перебить всех чужаков.

Пётр ужом вертелся, сам не зная сколько людей он зарезал. Ему везло, а может не везло встречавшимся ему египтянам. Краем сознания он слышал знакомые уже звуки залповой стрельбы и понял, что начался штурм Седуль-Бахра, укрепления по ту сторону пролива. Значит, пехотная бригада подошла.

Пожелав мысленно солдатам удачи, он прислушался. Что-то ему не нравилось, что-то было неправильно. Внезапно он понял.

«Барабаны! Какие здесь ещё барабаны⁈» – ударила мысль. Безобразов рванулся в направлении откуда шёл звук. Добежав до стены, он вскочил на неё по лесенке и застыл поражённый увиденным. Там, в менее версты от него, находился лагерь египтян, по числу костров не менее полкового. Азиатский берег был вообще повыше европейского, но здесь уходил от берега резко вниз, полностью закрывая обзор со стороны воды. В этой низине и устроился враг. Теперь, пробужденный нападением на крепость, он строился в боевые порядки.

Глава 28

Сражение у Кютахьи. Степан. POV.

Казаки развернулись лавой шириной версты две. Для этого пришлось взять сильно влево при подходе к турецкому лагерю. Там уходило далеко почти ровное поле, идеально подходящее для осуществления замысла.

Лихие дети Дона на этот раз не скрывались. Наоборот – задача заключалась в создании наибольшего шума. С истошными дикими воплями казаки накатывались по направлению к туркам.

– Вы должны их поднять по тревоге, – наказывал генерал, – больше крика и пыли как вы умеете. Паша должен успеть вывести войско. Хотя бы конницу. Тут и мы подоспеем. Тогда отходите за пехоту под прикрытие артиллерии.

Николай Николаевич собирался наступать прямо с марша. Чтобы не мучить солдат перед боем, его корпус (в отряде числилась едва дивизия, но Муравьёв даже мысленно величал его корпусом) устроился на ночлег в шести верстах от цели. Пройти это расстояние не составляло труда, и сил на бой должно было остаться с избытком. Казаки отвечали не только за разведку, но и контразведку, выглядывая ночью в дозорах шпионов. С утра казачий полк собрался и ушёл вперёд, имея целью проведение отвлекающего маневра. Сам генерал вёл пешие полки, стянув всю имеющуюся артиллерию едва не в авангард. План на баталию, родившийся в его голове, был очень прост и сложен одновременно. Расчёт строился на невозможности противника отступить не дав сражения. Здесь на помощь приходил политический фактор. Насколько Муравьёв понимал ситуацию, Хозрев не мог бежать без сопротивления, какие бы планы не строил. Оттого он мыслил вывести турок в поле против казаков, после чего развернуть к себе и взять на штык. Отбив предварительно несколько атак, осыпав ядрами и угостив картечью. Ну а после – попытать счастье в атаке на лагерь. Формула не очень сложная для тех кто имел опыт войны против этого противника, по сути – стандартная. Сложности виделись тоже «обычные», в виде вероятного численного превосходства турок (казаки доложили об армии в пятьдесят тысяч, поделив это число на три, генерал все равно нашёл противника в превосходстве), неизбежный хаос сражения и деление действий на ряд отдельных маневров, когда на первое место выходят выучка солдат и мастерство офицеров. Так или иначе, генерал верил в свои войска, в свою звезду, и никоим образом не думал отступить от задуманного. Уступить туркам – крест на карьере. Стереотип о превосходстве русской армии, тщательно пестуемый со времен екатерининских войн, весил очень высоко, и раздавил бы любого подвергнувшего оный сомнению.

Степан был по-прежнему с казаками. Он честно говорил себе, что ему нравится происходящее. Неудобства не раздражали. Вспоминая как недавно он всерьёз мучился из-за жары или отсутствия некоторых вещей, сын Помпеевич отмечал у себя чувство стыда.

Прднятая пыль мешала дышать и он закашлялся. Платок, повязанный на лицо, помогал плохо.

«Коням, наверное, ещё хуже, – подумалось ему, – щипали бы сейчас себе травку в донских степях, но людям вечно что-то взбредет в голову. Приходится скакать по жаре, страдать. Убить ни за что могут. Неугомонные создания эти люди.»

Атака удалась. Хозрев-паша сумел сделать выводы после набега и на сей раз оказался вполне готов. От лагеря навстречу нападавшим покатилась встречная конная сила, вынудив казаков вспомнить о генеральской задумке. Степана приводило в восторг как они умеют обходиться без слов. Даже знамёна играли роль вспомогательную. Управление каждым казачьим отрядом проходило с помощью сабель, которыми сотники подавали сигналы. Как можно заметить в такой обстановке что там машет полковник, Степан не представлял, тем не менее, тот тоже управлял своим полком тем же способом, изредка помогая словами.

Выскользнув из-под удара османской стали, казаки обтекли противника как вода камень, после чего забрали вправо. Степан думал, что Кондратий уведет полк сразу за пехоту, которая уже появилась в пределах видимости и спешила на поле боя, но тот продемонстрировал недюжинное мастерство подводя врага под пушки. С первых же выстрелов, когда полетели ядра, калеча всадников и лошадей, погоня за ними прервалась.

«Наш полководец чрезвычайно мудр, – подумал Степан весело, – сей маневр войдёт в учебники. Напишут там что-нибудь вроде „заставил противника развернуть фронт“, приведут карту с квадратиками на месте войск и строгий портрет героя. И туркам хорошо – морду коня повернуть всех делов.»

– Держись меня, благородие, – гаркнул ему Кондратий. – Не притомился?

– Нормально, Кондратий Михайлович, – ответил Степан, – сам ты как, не умаялся?

«Казаки спешились за линиями пехоты, – продолжил комментировать происходящее Степан сам себе. Хотелось шутить и он решил представить дело так, будто является корреспондентом попавшим на поле боя. Зашедшим далеко в поиске материала, практически в самое пекло. – Коней немедля отвели куда-то назад.»

Никаких линий пехоты он не видел, солдаты строились в каре хаотично расположенными (на взгляд штатского человека) квадратиками, но разве можно обойтись без пехотных линий в донесении столичному газетному начальству, пускай воображаемому?

Турки наскакивали. То одна, то другая часть их, числом в две или три сотни всадников, откалывалась от кажущейся единой общей массы, и с дикими криками скакала на русских. Те подпускали противника шагов на пятьдесят, после чего следовал не очень стройный залп, окутывающий стрелков дымом. Когда он рассеивался, Степан видел, что турки уже умчались назад, поскольку никого перед стрелками не находилось. Стреляли егеря из рук вон плохо, турки почти не несли потерь в этих наскоках. Даже мёртвых лошадей было мало. Проходило несколько минут и новый отряд противника повторял попытку.

«Несокрушимой стеной встали наши полки на пути басурман, – сочинял сын Помпеевич, – подобно океанским волнам накатывался грозный враг на христиан, но разбивался о их стойкость как о скалы!»

Турки тоже временами постреливали, что самоназванный газетчик не преминул отметить:

«Пули свистели над головой. Османы старались осыпать наши доблестные войска градом свинца. Тщетно! Дух солдат был непоколебим и никто даже не думал об опасности, но об одном только – как разбить неприятеля!»

Заодно Степан смог оценить артиллерию. Турецкие войска собой являли некое пятно, если особо не всматриваться, вот в это пятно пушкари и посылали ядра за ядрами. Судя по тому как часто доносились крики людей и лошадей из этого пятна, дело шло много лучше чем у егерей. Враг нёс потери.

– Ничего, вашбродь. Скоро в сабли возьмём.

– Откуда знаешь, Кондратий?

Казак пригладил бороду и с хрустом потянулся.

– Завсегда так. Стреляют, стреляют, а потом в сабли. Глупо стреляют. Только порох зазря тратят. Но енералам виднее! – спохватился сам на свою критику казак.

– А в штыки верно ходят, а, Контратий? – прищурился Степан.

– Верно, вашбродь, верно. Как дураки, но верно.

Степану страсть как хотелось своими глазами увидеть штыковой бой. Пехота армий рекрутских наборов – не хухры-мухры. Двадцать лет службы! Каких именно рекрут стараются сбагрить в армию со всей России он знал не понаслышке. Всю пьянь да рвань. Буйных. Глупых. Бедных. С чудинкой. С изъянами. Прогневавших чем-либо. А в армии из них делали чудо-богатырей. В среднем получался один добрый солдат из трех рекрут, о чем говорилось не скрывая. Прочие или сплавлялись в гарнизоны, или в процессе обучения пополняли небесное христианское воинство.

Как здесь стреляли, Степан знал и видел. Но штык, воспетый столь многими авторами, до сих пор казался почти волшебным оружием. Пехота пошла в штыки – никто не устоит, если она, эта пехота, обучена должным образом. Как ловко должен уметь владеть своим ружьём солдат прослуживший лет десять? Если не совсем дурень, то виртуозно. И какого же было потрясение, когда Степан узнал, что бою на штыках солдат не учили вовсе.

– А для чего их учить? И какому такому «бою»? – не понял Безобразов, с которым он при случае затеял разговор.

– То есть как? Штыковому…

– Зачем? Мы не французы ведь какие, природные русаки. Или нет? – Сощурился Пётр.

– Да ведь надобно учить как фузеей колоть, отбивать удары и выпады противника.

– Всех учат одному удару, ваше сиятельство. К чему излишества? Наш крестьянин право от лево с трудом отличает. Забивать ему голову?

– Одному удару? – выхватил главное Степан, чувствующий как пот проступает на лбу. Вот так штука – нет штыкового боя! Этого быть не могло в его понимании.

– Одному удару. Можно окрестить сие боем, конечно, но у вас о чем-то ином видение, ваше сиятельство. Будто фехтование. Как представляете себе? Главное, чтобы наш Иван не размахивал мушкетом как коромыслом. Этому, пожалуйста, учат. Своих покалечит иначе.

– Но вы сказали, что учат удару?

– Верно. Он прост и секрета нет. Нужно воткнуть штык, или штыки, в живот неприятелю, затем опустить приклад.

– Как?

Безобразов взял подходящую палку (дело происходило в посольстве) и показал как словно держит ружьё.

– Вот так. Я здесь, передо мной супостат. Колю сверху вниз. – показал он движение. – В живот. Затем резко, наваливаясь весом, опускаю приклад, а штык в брюхе поднимается вверх. И всё. Выдернул, колешь следующего. Если вас не закололи к тому времени. Похоже на то как сено вилами поднимают. Не так высоко, конечно. Хотя, бывает, и на вес кого наш богатырь поднимет. Но редко.

– Так просто?

– Зачем усложнять? – повторил Безобразов. – Люди простые, им не сложностей. Это французы любят глупости. У них я видел уколы в грудь и в лицо и в шею. Ну и как? Помогли им эти экзерсисы? Нашим мужикам не к чему. Только портить, ваше сиятельство.

– Допустим, – вынужденно согласился Степан. – Но как быть с кавалерией? Коня на штык и чудо-богатырь не осилит. Что с вами, Пётр Романович?

Безобразов, решив, что над ним насмехаются, слегка покраснел и ничего не ответил. Дернув головой, будто стесняет шею воротник, он отошёл.

Барабаны били без передышки. Турки наконец поняли, что неверные гяуры не собираются бежать при взгляде на великолепие воинов Аллаха, и вдруг вся масса конницы стала приближаться.

– Идут!

Время для Степана как замерло, звуки пропали. Он вдруг отчетливо увидел себя со стороны, человеком случайно оказавшимся на съёмках исторического кинофильма. Степан сморгнул и всё вернулось.

Подвели лошадей. Денщик помог вскочить в седло его сиятельству. Степан вдруг подумал, что не помнит как того зовут, хотя прислуживал денщик ему весь поход. Категорически не любящий делить людей на сорта и видящий в том отличие свое от окружающих, сын Помпеевич не заметил как невольно принял общие правила.

«Вот черт! Всех сотников вызубрил, а собственного денщика имени не запомнил. И спросить неудобно».

Решающий навал турок прошёл столь же быстро как и все предыдущие, но несколько с иным результатом. Пушки замолчали, несколько минут с позиций русских не было произведено ни одного выстрела. Улюлюкающая орда всадников быстро увеличивалась в размере по мере сближения. Степан смог ясно разглядеть их.

– Красиво! – вырвалось у него.

Пушкари перезаряжали орудия на картечь, забавно копошась, что и вызвало паузу. По завершению, ударили разом. Эффект вышел сокрушительным. Конницу, едва не доскакавшей сотри шагов до пехотных батальонов, буквально сносило. Османы остановились. Нападение было разрушено одним единственным залпом, но каким!

– Вот это да, – прошептал Степан, видя количество павших и бьющихся в агонии лошадей. – Это не «рота, залпом, пли!». Вот это действительно царица полей.

Османы попятились, дернувшись в обратную сторону. Артиллеристы, тем временем, вновь зарядили орудия и новый залп картечи ударил в спины поклонникам Магомета.

– М-да. – заметил себе тихо сын Помпеевич. – Как говорил незабвенный Василий Иванович разрубленному каратисту: что же ты с голой пяткой, да на красного командира?

– Вперёд! – рявкнул Кондратий. Казаки бросились в атаку на отступающих, крича при этом не менее истошно, чем ранее турки.

«Храбро настигнув противника, – продолжил мысленно Степан свой репортаж, наши молодецкие войска молодецким ударом опрокинули по-молодецки турок и…и… оказались молодцами!» – припомнил он статью в официальной газете, в которой от слова «молодецкие» к концу прочтения у него задергался глаз.

«Никто не берег живота своего ради товарищей, – описывал он действия казаков, рубивших со спины не оказывающих почти никакого сопротивления турок. – Все сердца стучали в едином порыве, отважные наши воины рвались вперёд не замечая ранений и презрев страх смерти».

Ранений и вправду не замечалось по причине почти полного отсутствия. Степан только засмеялся, видя как ловко казаки умудряются между делом обирать растерявшихся врагов.

«Вот шельмы!»

Кондрат свое дело знал туго, казаки загнали турок в их лагерь, но проникнуть внутрь не смогли. За прошедшую ночь тот оказался обнесен небольшим валом, кое-где дополненным подобием частокола. Невеликая оборона, но дети Дона решили не рисковать. Не собой, нет! Лошадьми. Свалка у некоторых оставленных проходов вышла красивая, Степану пришлось вспомнить о наличии у него сабли и поучаствовать в этой куче-мале.

Тем не менее, казаки отступили, благоразумно отойдя на почти полверсты от возможной стрельбы пушек османов. В наступление турки не брали артиллерию, боясь лишиться оной, отчего расставили кое-как по периметру обороны лагеря. К счастью, пушкари попросту не успели привести орудия в пригодное для стрельбы состояние. Даже Степан понимал, что войско мятежного паши состоит из ополченцев разной степени самомнения, и почти не имеет регулярно обученных солдат.

Приблизились колонны пехоты, все так же под бой барабанов и с развернутыми знаменами. Оценив качество укреплений, офицеры повели солдат на штурм прямо с марша.

«Вот тебе разница между казаками, потомственными воинами, и рекрутами от сохи, – ехидно подумал Степан, – для великих воинов в бог весть каком поколении тут серьёзное препятствие, а для крестьян сиволапых словно тын перемахнуть. Зато пафоса у тех до небес.»

– Каждому своё. – неожиданно спокойно заметил подъехавший рядом Кондратий.

– Да я ничего, – улыбнулся Степан оттого, что разгадан.

– Скажи, вашбродь, тут эта…вопросик имеется.

– Валяй, – разрешил Степан, дивясь явственному смущению казака. Тот был удал и хитер, это он уже оценил. Даже шуточное «вашбродь», а в его статусе полковника казачьих войск подобное обращение могло восприниматься только шуткой, говорило о многом. Например, о желании говорить «ты» под видом собственного принижения. Крепко держал Кондрат в своих руках жизнь, ох крепко. Медведь с повадками змеи – так думал о нем теперь Степан.

– Ты это… правду ли молвят, будто вашбродие с самим царём водку пили?

Степан поперхнулся. Боковым зрением он видел, что окружающие казаки стали как будто поближе и поплотнее.

– Неправда, Кондрат, неправда. Брешут люди. Не пил я с царём водку. Вот чай – было дело. Чай пивал. Доводилось.

– Ишь ты, – пробубнил кто-то сзади.

– Цыц! – рявкнул полковник. И уже лаского, к Степану: – и что наш царь, чай жалует?

– Царица любит, – пояснил Степан, – вот и государю приходится.

– Да, бабы они такие, – задумался казак. Спохватившись, что назвал государыню бабой, Кондрат едва не дёрнул себя за бороду.

– А что, государыня матушка наша, императрица, чаевничать любит? Айда, братцы, слыхали? Надобно нам ей самовар поднести! Самый лучший! Хошь из сребра, хошь из злата! Слушай меня, браты! – он так загрохотал, что Стёпа невольно поморщился. – Самый лучший самовар из добычи поднесем нашей матушке! Любо⁈

Казаки прокричали, что любо. Пехота, тем временем, пробила себе путь (без помощи артиллерии, только сейчас занимающей позиции для обстрела) и бой переместился внутри лагеря. Подобный праздник, непременно связанный с огромной добычей в случае успеха, но мог пройти без казаков. Но и полковник был себе на уме. Ещё раз поглядев на Степана, он что-то для себя решил.

– Где наша не пропадала? – проявил Кондрат навык риторики. – Четвёртая и пятая сотни – со мной! И вы, вашбродь, тоже.

– Куда это? – не понял Степан.

– Обойдём лагерь. Победа, вашбродь. Бьют их наши. Воевода ихний непременно бежать спытает. А мне донесли тут… обойдем их. Попытаем счастья. Четвертая и пятая – за мной! Прочие – вот лагерь ваш. С Богом.

– Куда? – опять спросил Степан, едва поспевая за Кондратием.

– Держись меня, вашбродь, держись, – гудел казак. Живы будем – не пропадем.

«Самого пашу захватить хочет? – сообразил Степан. – Интересно. Лихой казак. И я ему нужен. Хитер. Нет, не медведь с повадками змеи, это змея в обличии медведя. С другой стороны – отчего нет? Смелого догоняет удача».