Текст книги "Война (СИ)"

Автор книги: Ираклий Берг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 19 страниц)

Глава 21

Степан. POV.

– Опыт мой, Александр Сергеевич, настойчиво указывает на простой и очень точный факт: у России нет друзей в Турции, и не может быть. Так, ситуативные союзнички. Не оттого даже, что они патриоты своей Порты, нет-с. Потому, что сами друг для друга они ничто иное как еда. Простая еда. Когда можно – жрут друг друга за обе щеки, аж от косточек хруст стоит. Но задумайтесь, если таким образом они смотрят на «своих», то как они могут относиться к другим? Мы тем более еда, глупые неверные, не способные понять и прикоснуться к великой мудрости – человек человеку завтрак, обед и ужин!

– Этот ваш опыт на основе Макарьевской ярмарки, ваше сиятельство? – заинтересовался Безобразов. – Не знал, что так много турок торгует в нижегородской губернии.

Мысленно я поперхнулся. Экая промашка. Заносит всё чаще, а гусар и рад подначивать.

– Нет, дорогой Пётр Романович, то на основе наблюдений за известными мне турками Петербурга и восточными народностями в целом. Не только в торговле. Ещё книги читал, размышлял, делал выводы…

– Ваши выводы, ваше сиятельство, подчас ценнее вашего опыта.

– Вам лишь бы шутить, Пётр Романович.

– Отнюдь. Опыт есть у многих, дело немудреное, наживное. Вот выводы – в них ваша сила, дорогой граф. Продолжайте, прошу вас.

Я дочитал до десяти и выдохнул. Временами этот человек невыносим.

– А что вы думаете о князе Варшавском? – вмешался Пушкин, видя мою заминку.

– О Паскевиче? – зачем-то уточнил я.

– Эка вы просто, граф, сразу видно, что сами сиятельство! – не унимался Безобразов, пребывая в прекрасном расположении духа.

– Что мне думать о его сиятельстве? Великий воин. Блестящий тактик и стратег. Открытый, честный человек.

– Слуга царю, отец солдатам, – подхватил вечный гусар, угощаясь оливками, – уж не о нем ли вы писали? Правда, в день Бородина князь не пал, да и не был тогда ещё князем. Но славу заслужил великую. Неужто действительно о нем? О батарее Раевского, которую все чаще называют редутом Паскевича. Ведь его дивизия там полегла, и пушки он лично устанавливал. Негромко говорят покамест, Раевские фамилия порядочная. Могут и голову открутить.

Я закатил глаза и про себя сосчитал до десяти. Сбивает с толку Пётр Романович. Что, однако, я знал о Паскевиче? Крайне немного. Биографию читал, разумеется, но зацепиться в ней было не за что. Практически идеал, как в строго военной сфере, так и более широко, как пример карьеры эпохи. С младших чинов до фельдмаршала. Герой 1812 года. Любимец Николая. Неуспех в Крымской можно было отбросить, Паскевич к тем годам был уже старик на покое по факту. В силе и соку всех побеждал: персов, турок, поляков. Что не так? Участвовал в суде над декабристами, так то такое. Во-первых, кто только не участвовал. Захвативший власть император проверял лояльность. Разбирался где чужие, где свои. Во-вторых, свежи воспоминания о братьях Нелидовых. Может быть, и декабристов того…следовало. Спесь у некоторых дворян поистине невероятная. Что-то, однако, меня смущало, но указать что именно, я не мог. В-третьих,…

– Данзасу он не нравится. – произнёс вдруг Пушкин.

А ведь точно! И об этом читал. Дескать, «наше всё» восхищался Паскевичем, но некоторые друзья поэта – не очень.

– Чем, Александр Сергеевич, позвольте полюбопытствовать?

Мне тоже стало интересно и я навострил уши. Паскевич слишком идеален в своей биографии. Талант и бескорыстие, ум и честность, ходячий эталон. Так бывает? Полный кавалер ордена Святого Георгия, обладатель всех четырёх степеней. Кроме него только трое могли этим похвастать. Однако, за что? За дело, разумеется. Врагов империи крушил.

– Сложно сказать. Данзас ведь пылкий словно порох. Не понравился ему Иван Фёдорович и всё тут. Я с ним спорил, в том числе письменно, – слегка покраснел Пушкин, – но ему хоть бы что. Смеётся. Представляете – попросил его сиятельство ответа на вопрос какова ширина рва перед турецкой крепостью, так Данзас лично спрыгнул в тот ров и медленно шагами измерил. Под турецкими пулями, что градом осыпали его. Иван Фёдорович указывал прекратить сию гасконаду, и просил и приказывал, но никак. Измерил и доложил-с.

– Дерзко.

– Странно.

– Вот-вот. Меня, признаюсь, покоробило. К чему такое? Но Константин Карлович настроен если не враждебно, то скептически. Знаете, заметил я, что подобно как прославленные генералы подчас не любят своих военачальников, так и и их не любят некоторые собственные офицеры, из самых отчаянных. В этом дело. Как Милорадович Кутузова. Данзас даже вспылил. Почти дословно: «счастье твоё, что наш добрейший и добродетельнейший Иван Фёдорович не твой начальник! Поверь, я видел многих, и могу с уверенностью заявить, что нет сложнее слуг Добродетели. Начальник деспот в сравнении с ними прост и понятен. Аракчеев вошёл в пословицу, но так ли часто он бывал неправ? Иван Фёдорович полная противоположность, однако, не могу не заметить, что государи у нас меняются, но око государево кажется вечным. Раз ему нравится Паскевич, значит сей муж не хуже, но лучше Аракчеева, не правда ли? Пойми, брат Пушкин, человек который всегда и везде может найти недостаток, отыщет беспорядок даже в Царстве Небесном. И донесет Всевышнему со всей возможной почтительной грустью».

– Интересно.

– Мне показались эти строки продиктованными обидой, Пётр Романович. Но Данзас не унимался и не раз потом возвращался к этой теме. Ехидно замечал, что Паскевич прибыл туда-то и обнаружил огорчительный беспорядок, что вынудило лично привести оный к благоразумию. Что Иван Фёдорович был назначен в новое место, где отыскал дела в полном расстройстве, лично приведённые им в норму артикулов.

– Действительно странно, Александр Сергеевич, мне представлялось, что фельдмаршал любимец армии. Как ни крути, но он лично храбр, удачлив и не жесток.

– Рыцарь без страха и упрёка. Русский Байярд.

– Если верить Данзасу, а я не вижу причин не отнестись к мнению этого человека серьёзно, скорее его сиятельство походит на Макиавелли. – возразил я гусару. – Задумайтесь сами, Пётр Романович. Я человек гражданский, в армии не служил. Однако и до меня доносились некие слухи, если угодно.

– В чем же дело? Поделитесь, граф.

– Для меня это не столь просто как для Константина Карловича, ведь я, повторюсь, лично никак не знаком с господином фельдмаршалом. Получится, распускаю сплетни.

– Получится, получится, – согласился Пушкин, – выкладывай свои сплетни, Степан.

– Извольте. Не мои только. Просто сплетни. Да и не сплетни вовсе, если разобраться, зачем вы меня путаете?

– Вы же сами сказали – сплетни.

– Гм. Пожалуй. Ладно, чего там. Слушал я раз подробнейший рассказ про Ивана Фёдоровича, – начал я вспоминать детали когда-то прочитанной статьи о русских полководцах, – и в том рассказе постоянно встречалось одно слово, подчеркивающее воинскую стать его сиятельства. Слово это – лично. Он лично постоянно шёл в огонь, лично принимал важнейшие решения, лично ходил в разведку (будучи уже в генеральском звании, замечу), лично вёл солдат, лично заботился о каждом и лично подмечал все недостатки в соседних частях. Слушал я слушал, а там все лично и лично. После всего с ним произошедшим, лично докладывал обо всём государю.

– А, вот оно что. Действительно, не трудно догадаться. Но так делают все или почти все, однако не все становятся фельдмаршалами, не всякий одерживает только победы и не каждый носит негласный титул меча империи.

– Вы правы, Пётр Романович, я вовсе не стремлюсь утверждать будто фельдмаршал Паскевич дутая величина.

– Простите, как вы сказали?

– Это такое выражение…эм. Словом, я не желаю умалять заслуг его сиятельства, по праву – заслуг огромных. Сплетня моя, если угодно, в том, что добродетельнейший Иван Фёдорович по-видимому обладает врожденным даром докладчика, коим уверенно пользуется для неизменной благосклонности его величества.

Пушкин с Безобразовым переглянулись и расхохотались. Сообразив, я смутился.

– Вам виднее, ваше сиятельство, – не отказал себе гусар в удовольствии, – в этом деле вы знаток.

Сердясь на себя за неаккуратность, чувствуя проступившую на лице красноту, я решил увести тему в сторону под видом её развития.

– Для нас, в нашем нынешнем положении, самое важное будет то, как пойдёт войско. Что думаете, господа?

– Не совсем вас понял, граф.

– Рискнет император перейти Дунай, горы и одним броском оказаться под стенами Царьграда? Или нет, как в прошлые кампании Румянцева, Суворова и Михаила Илларионовича, вновь будут топтаться вдоль реки?

– Хм.

Пушкин задумчиво почесал голову, поудобнее располагаясь на лежанке.

– Военным, Степан, виднее. – зевнул поэт. – войну воевать – не сказки писать. С чего тебе пришла в голову мысль, что государь император помчится через реки и горы сюда?

Безобразов, в отличии от зевающего Пушкина, наградил меня подчёркнуто внимательным взглядом, в котором насмешка прикрывала беспокойство.

– Минуточку, Александр Сергеевич. Степан однажды вынудил меня взять за правило обращать внимание на каждое его слово. Как пришла такая мысль, ваше сиятельство?

Вопрос поставил в тупик. Не мог ведь я ответить как есть, что попросту читал в истории Крымской войны о споре Николая с Паскевичем. Царь жаждал крови и решительных действий, предлагал то, что впоследствии так коряво исполнили в войне 1878 года. Быстро пройти перевалы и оказаться у османских ворот. Фельдмаршал возражал, аппелируя к недружелюбной позиции Австрии. К трудностям мероприятия, к неготовности армии в обмундировании, к опасности больших небоевых потерь, а главное – к невозможности отыграть назад, пойди что не так. Особенно политически. Тогда царь уступил. Сыграло роль его доверие профессионала профессионалу. После, когда дела и в принятом варианте пошли неудачно, старика Паскевича сняли. Что с него было уже взять?

Сейчас ситуация казалась другой. Николаю жизненно (быть может, в буквальном смысле тоже) необходима маленькая победоносная война. Желательно – громкая. Захват Константинополя может казаться безумием, но человек, которого не так давно пытались неоднократно убить, рассуждает иначе. Отчаяннее. Царь может настоять на своём. Да и Паскевич ещё молод, верит в свою звезду и не мечтает о спокойной старости. Положение вероятных врагов тоже отлично от того, что сложилось в прошлой истории. У Турции практически нет армии. У Англии армия невелика и слаба. В той же Крымской их размотали бы в одну калитку. Сухопутное войско, конечно. Французы только и успевали выручать союзничков. Французы…эти – сила на земле, верно. Однако, тогда во главе страны был Наполеон Третий, способный воевать ради статуса. Луи-Филипп совсем другой человек. Рауф говорит, что франкам нужен Египет. Пусть. По всему выходит, что если проявить решимость, то первое время воевать против России всерьёз будет просто некому. Им и тогда пришлось с недоумением осматривать карту Европы в поисках хоть кого-то, а нашли только савойцев. Что ещё? Техническое превосходство их и отставание у нас. Во-первых оно сильно преувеличено, а во-вторых, на данный 1834 год его просто нет. Самое время. Не было бы счастья, да несчастье помогло, как говорится.

– Да просто задумался, Пётр Романович, – как мог равнодушно развёл я руки, – какова цель бесконечных вековых войн с Турцией? Разве не Константинополь? Так и чего тянуть? Знаете ведь, что армия турок никак не могла восстановиться за пять лет с прошлой войны.

– Ну-ну. Вы потому были столь невозмутимо спокойны во время нашего…гм… задержания? О вековых задачах Отечества размышляли?

– Не сорьтесь. – вдруг мягко сказал Пушкин.

Скажу честно – в это мгновение я ощутил чувство острой признательности к поэту.

Совсем откровенно, только моральное лидерство Александра, его невысказанный вслух, но понятый приказ, мешали Безобразову взять меня за воротник. Я его понимал.

Всю нашу бравую четвёрку официальных представителей арестовали. Вызов (он же приглашение) к молодому султану завершился в первом дворе Топканы. Пушкин, отдаю ему должное, повёл себя в высшей степени аристократично. Я стоял чуть сзади и видел как мгновенно покраснела его шея при требовании сдать шпагу. Долгие секунд десять всё казалось застывшим во времени. Затем он молча вынул клинок и сломал его, бросив обломки под ноги. Ни малейшего удивления выраженного словами. Никаких угроз, всегда смешных в ситуации невозможности немедленного претворения их в жизнь, никаких просьб, требований объяснить причину, удивления. Ничего. Поэт просто молчал, выпрямившись так, что стал казаться выше ростом.

Всё могло пройти вполне мирно, если это слово уместно в столь щекотливом положении, но Ржевусский не мог не добавить красок от своей польской натуры. Полковник оказал сопротивление. С ругательствами, брызгами слюны, оскорблениями. Главное – с выхваченной саблей и криками о вере, царе и отечестве. Турки немного опешили, но, сообразив, что храбрый муж не планирует никого рубить всерьёз, немного отошли, чтобы полюбоваться представлением. Они ведь порою как дети, люди Востока.

Ржевусский размахивал саблей и распалялся долгих минут пять, причём в его криках основное место заняло изъявление глубочайшей преданности государю, ради чести которого он готов в воду и огонь. Осуждать его я и не думал. Бедняга пришёл в истинный ужас от осознания, что провалил задание императора, ведь это грозило стать препятствием к получению вожделенного генеральского звания. И зачем тогда жить?

К конце концов он получил что хотел, то есть подчинился исключительно грубой силе превосходящего численно противника, к счастью, никого не оцарапав. Вспоминать эту буффонаду было смешно, но в самом начале её был момент когда подумалось, что дело может обернуться общей дракой.

– Стоять! Оба! – твёрдо процедил я сквозь зубы. На всякий случай. – Вы не Карл Двенадцатый, Александр Сергеевич, и у вас нет под рукой сотни драбантов. Так бы, конечно, помахались часок-другой. Прошу вас, господа, не дергайтесь. Всё под контролем.

Эти последние слова были лишними, но сказанное не возьмёшь назад. Впрочем, люди они не глупые и сами бы догадались. Пушкин так уж точно.

Препроводили нас (кроме Ржевусского, уведенного отдельно) в легендарный Семибашенный замок. Место известное. Кто в нем только не бывал. Пётр Толстой, например, сподвижник Петра Великого. Покойный султан собирался провести в замке перестройку, рассказал мне Рауф, да не успел.

Условия содержания были предложены весьма сносные. Можно сказать, нас поселили в небольшой квартире из пяти комнат (ох…но ведь к хорошему быстро привыкаешь, не правда ли?). Взять своих слуг из посольства не разрешили, как и вообще что-либо сообщать. Как они там? Наверняка турки все перерыли, им правила территориальности неписаны.

Зато есть бумага и писчие принадлежности. Неплохие свечи. Кровати-лежанки. Еда приличная, даже фрукты в наличии, впрочем, их здесь как грязи. Хлеб и мясо нормальные. Вина нет, но и это разрешимо. Нас даже не обыскали и я предложил покупать у наших тюремщиков необходимое.

– По пяти или десятикратной цене. Не устоят.

– Щедро, граф, – заметил Безобразов, – не разоритесь?

– На первое время хватит. Я взял с собой немного. Случайно.

– Простите за вопрос, но немного – это сколько?

– Тысячу фунтов стерлингов. Тысяча монет.

– Для вас это на пару ужинов, ваше сиятельство. – ответил шутовсой поклон оскалившийся Безобразов.

– Почти полпуда весом, извините. Кое-как зашил в пояс и одежду. Ходить неудобно. – ответствовал ему невозмутимо.

Пушкин спокойно лёг на кровать, видимо стараясь не взглянуть мне в глаза. Я им гордился. Готов был поспорить на всё у меня имеющееся, что в первые мгновенья воображение поэта рисовало ему картины гибели, например казни. И он мгновенно собрал всю волю в кулак. Силен.

Первый день так и прошёл, в какой-то пустоте. А утром следующего Пушкин вдруг потянулся и повернул ко мне голову. Я как раз сел умываться и бриться перед стареньким зеркальцем. Напрягся, но взгляд его был добр. Даже не так. Взгляд был лучист. Сколько его знаю, а никак не привыкну к тому, что у поэта синие глаза. В определённом освещении – зелёные. Зато я сразу понял, что прощён. Облегчение – вот что это было. Большое облегчение. Человечность Пушкина всегда опиралась на разум. И наоборот.

Но чему быть, того не миновать. Выдержав строго трое суток в пустом времяпровождении и видя, что ничего не происходит (нас не посетило ни одно официальное лицо, ни в чем не обвиняли, ничего не требовали), поэт всё-таки спросил:

– Ладно, рассказывай, Степушка. Что вы там с нашим Рауфом напридумыввли?

Что я мог ответить на прямой вопрос столь деликатного человека? Только правду. Задумался лишь как именно.

Глава 22

Англия идёт на войну.

Известие о переходе через Прут русской императорской армии произвело в Лондоне эффект разорвавшейся бомбы.

Во-первых, был нагло попран Венский Конгресс твёрдо постановивший, что нерушимость государственных границ стоит выше желаний каких-либо народов на их изменения, особенно в направление чьей-либо независимости.

И кто нарушил это постановление? Россия! Россия, которая почти двадцать лет твердила даже во время войны с Персией и той же Турцией о не то что незыблемости, о священности границ, придавая им характер близкий к сакральному! Как же их страшное негодование из-за помощи свободолюбивым полякам? Их ярость из-за появления Бельгии на карте Европы? Их упорное нежелание помогать даже Греции, пока положение не стало выглядеть совсем неприлично?

Во-вторых, не то что уважаемые парламентарии, последний чистильщик сапог в Сити знал, что цель у русских одна – захватить Константинополь и проливы. Зачем? Ясное дело – чтобы потом захватить Индию! Самое ценное владение британцев казалось им самой желанной и естественной целью для остальных держав. О том везде где только можно твердили представители Ост-Индийской компании, большая часть которых пребывала в привычном состоянии крепкого подпития.

– Впервые в жизни вижу столь странное единение в Палате Общин, – ехидно заметил герцог Веллингтон своему брату, – за одно это я испытываю чувство признательности к русским. Приятно видеть Англию единой.

Единение, впрочем, на том и исчерпывалось. Правительство Пиля получило ультиматум от разьяренных вигов и подало в отставку. Во главе правительства встал истинный владыка, некоронованный повелитель Англии – сам герцог Веллингтон лично, и король не посмел отказать. Кто как не победитель Наполеона способен поставить на место зарвавшихся русских? Выбор очевиден, хотя сам герцог был изумлен.

– Виги требуют моего назначения? – неверяще переспросил он получив предложение? – То есть они желают заменить одного тори на другого? Это самое странное что я слышал в своей жизни со времен согласия моей супруги выйти за меня замуж.

Тем не менее, сэр Артур принял пост не испытывая особенной благодарности к вчерашним врагам. Он относился к тому виду природных философов, что теориям предпочитают практику, и слишком хорошо изучил жизнь британского общества.

По какому-то наитию, может быть, дару от природы, он в очень раннем возрасте сумел нащупать модель поведения и отношения к окружающему миру, что в конечном итоге вознесло его на вершину. Сам он сформулировал просто: важно делать то, что нужно, но много важнее не делать того, что не нужно. Пока другие стремились угадать «нужное», подобрать золотой ключ к дверям лучшей жизни, Артур задумчиво наблюдал.

– Не желаешь ли ты, милый, стать священником? – спросила его мать.

– Нет, матушка, – ответил сын, – мне кажется, что это не нужно.

– Кем же ты хочешь быть? – поинтересовался старший брат, обмениваясь с матерью тревожными взглядами. – Нельзя ведь всю жизнь музицировать на скрипке?

Артур честно ответил, что ничего так не желал бы как стать банкиром.

– Финансистом? – неверяще переспросил брат.

– Финансистом? – с ужасом презрения прошептала благородная мать.

Юноша повторил сказанное и пояснил, что по его наблюдениям никто не живёт так хорошо как банкиры. Кроме самых знатных лордов и короля, разумеется.

– Видишь ли, брат, – возразил старший Роберт, знаком удерживая матушку от готовой сорваться тирады – для того, чтобы стать кем ты хочешь требуется изначально много денег, а у нас их нет. Я вижу лишь два пути для представителя столь известной фамилии, и если тебе не по нраву жизнь слуги Божия, то остаётся жизнь слуги короля. Армия, брат мой, армия.

К его удивлению, Артур подумал и кивнул головой в знак согласия.

– Все что я могу тебе сейчас дать, это сто двадцать пять фунтов стерлингов в год, как прибавку к жалованию. Ну и… несколько просьб на твой счёт. Мне не откажут. Есть некоторые преимущества в положении личного друга самого Питта!

Так будущий полководец одел мундир и стал франкмасоном. Последнее было необязательно, но крайне желательно в те годы, когда во главе Ложи открыто был сын и наследник короля, и Артур счёл, что отказываться не нужно.

Брат сдержал слово и карьера Артура понеслась вскачь. Одно огорчало – скачка эта была не по вертикали, а по горизонтали. Он стал энсином (то есть брат купил ему патент), затем адьютантом Бэкингема (брат замолвил словечко), вскоре получил чин лейтенанта (брат вновь открывал кошелек), и на этом путь наверх встал на паузу. Решив, что достаточно проявил родственных чувств, Роберт потребовал отдачи. Сперва он выдвинул младшего в депутаты парламента Ирландии.

– Но я ещё не достиг возраста! – удивился Артур. – Мне всего двадцать!

– Ну и что? – отмахнулся Роберт. – Какие пустяки. Я скажу пару слов кому надо и дело в шляпе.

Артур почувствовал, что отказываться не нужно и стал совмещать службу с политикой, то есть в какие-то свободные от службы дни приходил молча сидеть в парламенте.

Довольный покладистостью брата, Роберт поручил тому заодно управление семейным имением, поскольку сам очень занят более серьезными делами. И здесь Артур решил, что отказываться не стоит.

Надо отдать Роберту должное – однажды он его пожалел.

– Эх, Артур, – ласково потрепал он брата, – ты всерьёз думал жениться? И на ком? Они знатны, но нищие почти как ты. Разумеется, тебе отказали!

Уязвленный Артур разломал свою скрипку и поклялся никогда больше не тратить время на подобную чепуху. Пообещал себе не играть в карты и не притрагиваться к спиртному подобно Юлию Цезарю. Поразмыслив, он всё-таки снял с себя последний обет, ибо мнить себя равным Цезарю – грех гордыни.

Во Франции гремела революция, назревала большая война, и по английской традиции многие офицеры получили перед ней повышения. Брат дал денег и Артур купил патент на звание майора. Брат дал ещё денег и Артур купил патент на звание лейтенант-полковника, став самым младшим по опыту и самым старшим по званию среди офицеров своей бригады.

Компания в Нидерландах закончилась полным провалом. Лучше всего её описал один немецкий генерал, сообщивший английскому командующему, что «ваши офицеры, их кареты и большой обоз в безопасности, а рядовые погибли». Видевший всё это своими глазами лейтенант-полковник понял многое из того, что делать было не надо. Двадцать тысяч человек за карету – неравноценный обмен, пусть даже карета покрыта золотом, а солдаты набраны из отбросов общества.

– Ничего, брат, ничего, станешь генеральным инспектором артиллерии Ирландии, – утешал брат, – я замолвлю словечко.

Артур возразил, сказав, что этого делать не нужно, поскольку проигравших никто и нигде не любит, но Роберт лишь посмеялся. К огромному удивлению личного друга Питта ему было отказано.

Артур понял, что действовать необходимо самому. Он выбрал Индию, полный решимости штыком и палашом прорубить сквозь джунгли путь к званию генерал-майора и наконец жениться на предмете своей страсти.

В Индии ему повезло. Уже находясь в колонии, полковник Ост-Индийской компании вдруг узнал, что новым генерал-губернатором назначен…его старший брат Роберт, волею судьбы словно назначенный опекать младшего.

Дальнейшее известно. Братья добились практически всех поставленных перед собою целей. Роберт вписал себя в историю Англии, вернул британцам чувства приятного удовлетворения от грабежа туземцев (перед его назначением многие в Парламенте склоняюсь к идее вовсе покинуть Индию, поскольку имеющееся было разорено и почти не приносило доход), стал маркизом и пэром, а Артур получил вожделенное звание генерала и изрядную сумму денег. Занятный факт – на обратном пути в Англию братья посетили остров Святой Елены, где ночевали в самом приличном доме, что впоследствии станет жильём человека много более знаменитого чем они оба.

Вернувшись домой, Артур всё-таки женился как хотел, но жить как мечтал не смог. Брак вышел крайне неудачным, будто в насмешку над огнём чувства, что горело в его сердце столько лет. Уэллсли вернулся в армию.

Генерал-лейтенант, член тайного совета, опытный военачальник с большими связями – в предверии сорока лет Артур добился казалось всего. Судьбе, однако, было угодно, чтобы это все послужило только платформой, фундаментом для подлинного величия.

Через шесть лет, после первого отречения корсиканца, когда он вернулся домой, ему были в один день последовательно вручены четыре патента: на звание виконта, графа, маркиза и герцога. Полгода спустя, на поле близ Ватерлоо, Артур достиг своего пика пути воина. Он делал то, что должно – построил армию и держал позиции, и не делал того, что не нужно – не пытался состязаться с Бонапартом в искусстве маневра, что и принесло успех. Одни говорят будто он улыбался, не в силах побороть переполнявшую его радость, другие – что он рыдал, сокрушенный громадностью потерь, но все соглашаются с тем, что с того дня он стал для Англии чем-то большим нежели просто победоносный генерал.

Сейчас, спустя почти два десятилетия, Англия вновь звала его и предлагала первое место после короля. Железный герцог вновь почувствовал, что отказываться ему не нужно.

* * *

– Русские не остановятся ни перед чем, джентльмены. Здесь, на острове, под защитой непобедимого флота, кто-то из вас может чувствовать себя в безопасности, мне это понятно. Но что будет с Индией? Она обречена пасть в лапы медведя, если не предпринимать самых решительных мер. Восток лишь кажется большим, но я открою вам истинное положение дел. Русский царь захватит Константинополь, никто не сможет остановить его. А дальше? Дальше он двинет полчища своих казаков в Персию. Она не устоит и месяца. Сто тысяч войска и её нет! Затем он захватит Кабул!! Две-три недели, не более того! И вот она, Индия! Два месяца и русский царь станет владыкой Инда! Это вызовет восстание туземцев, после чего не будет в мире сил исправить ситуацию!! Это катастрофа.

– Вы не чрезмерно горячитесь, мистер Эванс?

– Я⁈ Горячусь⁈ Призываю господа Бога в свидетели, господа, что я собрал в кулак все возможное для человека чья родина в опасности хладнокровие! Положение критическое. Индия – единственно возможная цель русских. Все остальное для отвода глаз. Они так и пишут в своей прессе, открытым текстом! Процитирую по памяти, что доложили мне наши дипломаты (у Ост-Индийской компании была своя дипломатическая служба – прим.) из России: – Вперёд! Вперёд! Индия будет наша! О, гордый Альбион, ты будешь повержен в прах и твои девы будут рыдать! Мы нанесем тебе удар в Калькутте!!

Тут мистер Лейси Эванс пошатнулся, словно удар тотчас хватил его раньше Индии, но чудовищным усилием воли джентльмен устоял на ногах.

– Так пишет Московская газета, – уже спокойнее продолжил оратор, – и нужно быть слепцом и глупцом, чтобы не доверять врагам когда те говорят о своих планах.

– Благодарю за выступление, мистер Эванс, – хладнокровию Веллингтона можно было позавидовать, – мы услышали вас и ваше мнение. Не обессудьте, что не все способны подобно вам столь ярко представлять эту проблему.

Эванс не посмел возражать и сел на место. Этот парламентарий служил под началом герцога ещё в Индии, затем в Испании, и дрался при Ватерлоо. Подобно многим колониальным служащим, он привык относиться к себе как представителю почти Бога на земле, но если кто и имел непререкаемый авторитет над людьми данного сорта, так это Веллингтон.

– Остановить русских – непростая задача. Но мы остановили французов, – взял слово герцог, – до них остановили голландцев, а до них испанцев. Справимся и здесь. Признаюсь, сердце моё в печали. Где-то дома у меня висит мундир русской армии, джентльмены. После победы над узурпатором русский царь даровал мне звание фельдмаршала и наградил орденом святого Георга. Жаль, что нельзя надеть этот мундир и не скомандовать русским идти по домам. Увы, это под силу только мундиру британскому. Но для войны нужна армия, а русские вовсе не так отсталы и невежествены в деле военном как нам бы хотелось, и как вы нас уверяли, мистер Эванс. Нам следует более точно определить всё то, что нужно предпринять.

Итогом определения стала программа из пяти пунктов:

1. Потребовать от русских объяснений и вообще точнее разузнать, что именно им нужно. На этом настоял Артур лично.

2. Немедленно объявить Османской империи о полной поддержке в случае войны с Россией и выдать туркам кредит. Размер определили в шесть миллионов фунтов стерлингов. Сразу решили распределение, то есть три миллиона удержать в счёт будущих процентов за пять лет, ещё на полтора выделить пушек и ружей оставшихся после войны с Наполеоном, прочее разделить поровну и одну часть передать послу в Константинополе, а другую непосредственно туркам. Согласятся ли те никто не поинтересовался. Зачем, если и так ясно? Распределение тоже не стало чем-то новым, как и сумма кредита – парламентарии просто скопировали всё это с кредита выданного Мексике за десять лет до того.

3. Послать Королевский Флот к Константинополю для поддержки турок и к Санкт-Петербургу для устрашения русских.

4. Объявить набор в армию с целью создания экспедиционной армии, предварительно определённой в сто тысяч человек. Для этого начать благотворительный сбор по десять фунтов с джентльмена и по шиллингу с патриотов попроще.

5. Найти союзников для войны с Россией и возглавить коалицию.

Последний пункт, самый щекотливый, не давал покоя герцогу. Поздно вечером, по дороге домой, он размышлял о ситуации и всё больше мрачнел.

– Вы как будто и не рады, ваша милость?

– А? Что? – Артур не сразу понял, что секретарь осмелился на вопрос. Приглядевшись, он вдруг разозлился.

– Знаете, Смит, хотя бы вы не уподобляйтесь нашим олухам, вообразившим, что нас ждёт лёгкая прогулка и медведь убежит прятаться в своей берлоге едва увидев наш флаг. Если царь настроен серьёзно, то…

– То вы разобьёте его, ваша милость! – воскликнул секретарь с убежденностью слуги во всемогущество господина.