Текст книги "Война (СИ)"

Автор книги: Ираклий Берг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 19 страниц)

– Я? Но милый Смит, я глава правительства, а не военачальник, если вы не заметили. Не мое дело лезть под пули. Хотя не скрою, вероятность моей отставки с поста и назначения в армию велика, ибо я лишний раз убедился ныне, что проще командовать сотней тысяч трубочистов, но иметь право расстреливать ослушников, чем вериться в соку предложений людей образованных. С ума можно сойти, из трех любых парламентариев будут два дурака, а третий просто не понимает о чем говорит! А я не могу применить даже порку, что весьма огорчительно. Нет, наша система правления не лишена существенных недостатков.

– Однако, ваша милость, осмелюсь заметить, что именно Англия выходила победителем из всех войн. Следовательно, достоинства перевешивают недостатки.

– Вы плохо знаете историю, Смит. И уж точно не задумываетесь чего это стоило. В жизни столько случайностей, что иногда кажется будто она состоит из них одних. А на войне… Знаете, я бывал в Индии. Там в ходу поговорка, что мы завоевали её по небрежности. Это и верно и неверно. Но по той же небрежности мы потеряли колонии в Америке. Что это за шум, Смит?

Секретарь выглянул в окошко кареты.

– Ваша милость! Вас ожидает толпа людей.

– Только этого недоставало. Черт возьми, я разве похож на торговца пивом?

Лондон гулял и ликовал. Скопившееся напряжение нашло выход в стихийном праздновании войны с Россией, что всем казалось делом уже решенным. К вечеру, если в городе оставались ещё трезвые люди, то на улицах их видно не было. Веллингтона вынесли из кареты и на руках понесли к воротам его собственного особняка. Герцог не нашёл нужным сопротивляться.

– Вперёд, мои львы, вперёд, – насмешливо командовал он орущим что-то людям, – надеюсь, многие из вас запишутся на королевскую службу и мы с вами зададим жару этим варварам, не правда ли, друзья мои?

Дома его ждал очередной сюрприз. Старший сын герцога, Артур Младший, маркиз Дуро, только что получивший (купивший) патент на звание подполковника, с торжественным видом ожидал в гостиной.

Отец и сын молча смотрели друг на друга какое-то время.

– Нет! – произнёс наконец Артур Старший.

– Но, отец!

– Даже не думай.

– Это невозможно! Почему?

– Сперва ты должен стать генералом, сын мой. Не будем нарушать традицию.

– Но как мне им стать, если ты не возьмёшь меня на войну⁈

– А, вот оно что. Прости меня, сын. Был трудный день. Я было подумал, что ты вообразил себе жениться.

Глава 23

В Семибашенном замке. Часть первая.

Лишение свободы всегда скука. Быть может, оттого люди скучать не склонные, с трудом выдерживают подобного рода ограничения. Дни шли за днями, подходила к концу первая неделя, но в положении наших друзей менялось немногое.

– Вы ведь образованные люди! Способны посмотреть на всё иначе, под другим углом. Нет, я не говорю о том, что человека внутренне свободного нельзя лишить чувства свободы в принципе, хоть заковывай в кандалы, нет! Взгляните политически. По всей Европе идёт бурление и… – Степан прикусил язык, едва не выдав фразу «двигаются тектонические плиты геополитики», показавшуюся малость не ко времени. Следом на прикушенный язык просилось «сдавайте деньги на новые барабаны для войска, кто сколько может» и пришлось кашлять.

– Бурление и водовороты, воронки втягивающие в себя целые страны. – кое-как склеил мысль сын Помпеевич. – Тогда как мы благополучно лишены счастья бегать с выпученными глазами, грозя всем принять горячее участие во всех событиях. Нам выпал шанс глядеть со стороны сохраняя голову ясной. В этом некий парадокс, не находите?

Степан обращался больше к Пушкину, как патентованному другу парадоксов, ибо Безобразов как слушатель на все попытки увлечь его абстрактной логикой, реагировал недостаточно благодарно. Только когда молодой граф в порыве вдохновения сравнил их положение с Ноевым ковчегом, пережившим любые бури, гусар закрыл лицо руками.

– Подумаешь, что нет известий. У Ноя тоже было туго с информацией первое время. Так и у нас. На маленьком плоту… кстати, напомните мне, господа, после тоже поделиться поэтическим даром!

Пушкин почти все время молчал и много писал, ни с кем не делясь, что именно. Степан нечаянно поглядел и радостно заулыбался. Поэт увлёкся прозой на тему их пребывания в Турции, что обрадовало графа. «Творит» – шепнул он хмурому надворному советнику. Когда закончилась бумага, надзиратели принесли новые стопы по первому требованию. Попыток отобрать исписанные листы не предпринимались. Казалось, что туркам вообще всё равно чем заняты их пленники.

Степан развлекался. Ежедневно он тратил двадцать или тридцать золотых на приходящие в его голову идеи связанные с обустройством помещений. Новая мебель, подсвечники, ткани для обивки стен. Посуду с личными вензелями графа Литта пришлось ждать несколько суток, но и она была доставлена. Никто не покушался на его средства, ни коллеги по заключению, что было объяснимо их гордостью, ни тюремщики, что нельзя было объяснить ничем кроме самых строжайших указаний.

Раз только Пушкин спросил нельзя ли передать через басурман столь покладистых, что только диву даваться, весточку в посольство. Да и оттуда неплохо было бы узнать о положении дел.

– Увы, Александр Сергеевич, увы! Эти османы здесь сущие Церберы. Всякие мелочи – сколько угодно. Но вот такое… Представьте себе, отказались моего попугая доставить, хотя я сотню гиней предлагал. Скучаю без этого матершинника. Нет, нельзя и всё тут. Удивительные люди, даже зауважал. Таким можно доверить ночью склад охранять. Иногда.

– Лучше бы в кандалы заковали, ей-богу! – не выдержав, горячился Безобразов. – Тогда мыслей сбежать было бы меньше.

– А у вас они есть?

– Разумных нет, но перестать думать о побеге я не в состоянии. Простите за откровенность, ваше тюремное сиятельство.

Степан виновато вздохнул, но сразу добавил к раскаянию зевок, едва не вывихнув себе челюсть. Бывший гусар разъярился.

– Хоть вы его растормошите, Александр Сергеевич! Уязвите его! Ведь всё как с гуся вода, ей-богу! Эта улыбочка всезнания, признаюсь, раздражает неимоверно. На меня наш граф плевать хотел, то мне ясно. Но к вам он немного прислушивается. По старой памяти, вероятно. Той что пониже спины.

Степан рассмеялся.

– Ваше ехидство, Пётр Романович, имеет в своём корне чувство голода, простите за банальность. Под сим я подразумеваю голод умственный, голод деятельности, голод событий. Это ясно как божий день. Поверьте, я с радостью утешил бы вас предоставив желаемое, но вот сию минуту не могу. После – непременно. А пока повторю, что говорил и ранее: наберитесь терпения, наберитесь терпения, терпения наберитесь… От нас с вами все равно зависит сейчас немногое. Ждите. Нагуливайте аппетит.

– Чего именно ждать, не соблаговолите просветить в конце концов? Без запутывающих намёков?

– Все проходит, дорогой Пётр Романович, и это пройдёт. Я лично испытываю голод куда более естественного и приземленного свойства, жду ужина. Знаете, я заказал рябчиков с ананасами и белых грибов. Ностальгия-с. Боюсь, что не справятся поклонники Магомета с заказом, а именно с грибами. Придётся давиться чем есть.

– Вы снова не ответили на мой вопрос, граф. Говоря откровенно, это невежливо.

– Вы ошибаетесь, я вам ответил уже и не раз. Но вы не услышали, только и всего. Повторить мне не сложно, Пётр Романович, я ожидаю ужина. Быть может, обеда. Возможно, завтрака.

Глаза бывшего гусара сузились и что-то нехорошее загорелось в них. Степан, однако, продолжал соблюдать спокойствие олимпийца, да и Пётр знал его уже достаточно хорошо, чтобы совсем не заметить намёка.

– Пусть будет так, тем более, что выбор у меня невелик, как вы верно изволили заметить. Подождём ужина. Знаете правило военных и чиновников – когда не понимаете, то понимайте буквально. Именно так я и сделаю, ваше сиятельство. Но берегитесь, предупреждаю вас, берегитесь если тот ужин не придётся по вкусу!

– Я понимаю вас вполне. И мне не весело, но я терплю. Перемен требуют наши сердца, – улыбнулся Степан, – они настанут непременно. Быть может, очень скоро.

Граф словно в воду глядел. На следующее утро положение пленников изменилось к худшему. Безмятежность тюремщиков испарилась, сменившись агрессией. Словно опомнившись, турки устроили обыск и перевернули все верх дном, как будто впервые ворвались в чей-то дом. Вынесли и отобрали всё что можно.

– Видите, Пётр Романович, – грустно заметил Степан, оглядывая итоги погрома, – человек нередко получает то, что хочет, но не так как желает. Волки сбросили овечьи шкурки и… вы знаете сказку про трех поросят?

– Эта глубокая философская мысль, граф, предположу, что она не ваша. Сказку не знаю. – Безобразов оживился и выглядел даже довольным.

– Где мне. Слыхал от кого-то в одной ресторации. Человек заказал вина заморского для улучшения настроения, и оно вправду улучшилось, но сверх ожидаемого, что привело в полное изумление не только его, но и окружающих.

– Довольно болтать попусту, – поморщился Пушкин, – скажите лучше, что вы по этому поводу думаете.

Поэт был бледен, что означало признак с трудом подавляемого бешенства. Как и прочие, он перенёс «варварство» стоически внешне, сочтя нужным подчиняться, но не удостаивать врагов словами сверх минимума.

– Мне придётся ходить как чучело, – печалился Степан, – всю одежду распороли почти. Вот, полюбуйтесь. Золото искали. Зачем? Я бы и так отдал.

– Предположить нетрудно. Что-то произошло, нечто вызвавшее гнев у начальства этих держиморд. Неприятное настолько, что отыгрались на нас с вами, господа. Мелочность поразительная. А это значит, что произошедшее должно радовать, хоть нам и неизвестно в чем оно заключается.

– Логично, любезный граф, но не слишком приятно.

– Что делать, жизнь полна недостатков.

– По вашему рассуждению, ваше сиятельство, наибольшей радостью будет желание турок сварить нас живьём в кипятке. Ведь это будет означать, что их начальство изволит гневаться.

Следующие два дня пленники провели буквально на хлебе и воде. Ни о каких гигиенических процедурах более не могло идти и речи.

– Ну а что? – Степан брезгливо выловил муху из чашки. – В отчёте напишут, что бульон с мясом.

– В отчёте?

– Должна быть документация. В ней всё в порядке. Гяуров кормили как дорогих гостей, но они всё выбросили в пропасть.

Вооруженные тюремщики с радостным гоготом ввалились в комнату, используемую как подобие залы.

– Гулат, гулат! Рус, гулат.

– Хоть прогулки не отменили, уже что-то.

– Ты бы погодил радоваться, Степушка.

– Что такое, Александр Сергеевич?

– Кровью веет, неужто не чувствуешь? – вместо Пушкина ответил Безобразов.

Степан поежился. Смерти он не боялся, имея на то свои основания, но напряжённость затронула и его.

– Погуляли. Вот что, Александр Сергеевич, давайте пройдёмся вокруг? А вас, граф, попрошу без новых глупостей.

Безобразов заложил руки за спину и, что-то насвистывая, двинулся по дворику. Пушкин со Степаном едва заметно переглянулись и последовали примеру. В центре двора лежали аккуратно выложенные пятью рядами человеческие головы, в которых пленники сразу признали почти полный состав своего посольства. Судя по внешнему виду голов, отделены от тел они были не в этот день. Свыше десятка подданных султана рядом скалили зубы наслаждаясь произведённым эффектом.

– Вы заметили, ваше превосходительство, что турки и своих не пощадили? Наши ладно, особенно казаки… Жаль, но такова судьба. Однако, эти изверги и местных порешили, из слуг.

Степан мысленно отметил, что Безобразов едва не впервые на его памяти обратился к Пушкину «превосходительство». Вообще он заметил, что Петру, при всей напускной грубоватости вкупе с солдафонством, присуща определённая деликатность, которой нельзя научить того кто лишён её от природы. Степан ждал злых упрёков и ядовитых обвинений в части виновности гибели стольких людей, но, к его удивлению, Безобразов и не подумал колоть его. Напротив, в его поведении и интонациях появилась аккуратность и читаемое сочувствие.

Ночью пленникам почти не довелось спать, такой стоял шум снаружи, где лязг металла, смех и веселые гортанные выкрики продолжались до рассвета. Утро и день стали, пожалуй, самыми мрачными за все время их заключения, когда никто не хотел ни говорить, ни спать, ни есть – вообще ничего.

К вечеру всё вновь переменилось.

Белая полоса сменила черную так же внезапно как перед тем чёрная белую.

Распахнулись двери и расторопные слуги, разодетые как в самых богатых домах османского центра культуры, принялись вносить большие подносы с едой и обихаживать стол.

– Прекрасная невозмутимость у этих ребятушек, – сквозь зубы произнёс Безобразов, – что кормить, что голодом морить.

– Как говорит Степан – незамутненность. Вы знаете, он иногда удивительно точен.

Тот, тем временем, подскочил к столу и внимательнейше осмотрел предложенные яства.

– Да это просто праздник какой-то! – возликовал его сиятельство.

– Как-то подозрительно, граф, не находите?

– Ваша недоверчивость, Пётр Романович, переходит все границы. Ничего не поделаешь, понимаю. Такова ваша натура, во всём видеть подвох. Вы посмотрите на это с другой стороны, кулинарной. Отбросьте все прочее. Мне кажется, этот гусь превосходен. Так и просится в рот. А запах! Нектар! Амброзия.

– О мясе так не говорят – машинально поправил Пушкин, сам удивлённо рассматривающий заставленный стол. Молчаливые тюремщики неожиданно принесли к обеду то, что в Порте считалось блюдами высокой кухни, а именно мясо, мясо и мясо. Вместо гарнира – фрукты, свежие и тщательно выложенные.

– Гусь, барашек, паштеты, пшеничный хлеб, пироги, – перечислил Безобразов, – и что это значит? Даже скатерть постелили.

Степан демонстративно махнул рукой и первым сел к столу. Ухватив гусиную ножку, он плюхнул её на тарелку.

– Погодите, граф. Вы серьёзно намереваетесь это есть?

Вместо ответа Степан впился в ножку зубами.

– Александр Сергеевич, скажите хоть вы ему!

– Если нас желают отравить, то нет необходимости в подобном ухищрении. – нерешительно произнес Пушкин.

– Фоферфенно ферно, – закивал Степан, – и очень фкуфно. Повар – умница.

– Ну и манеры, граф. – поморщился Безобразов. – А это что? В кувшине вино!

– Надо ведь чем-то запивать еду, – подтвердил Степан дожевав, – вино здесь совершенно логично.

– Наверняка отравлено.

– С вашей подозрительностью, Пётр Романович… а, как хотите! – граф аристократично вытер руки о скатерть и потянулся за кубком.

– Я настаиваю, господа. Все это непонятно, а значит с подвохом. Не забывайте где мы и всё что происходило ранее.

– Мне кажется, Степан не оставляет нам выбора. Или мы присоединимся к нему, или останемся голодными. – заметил Пушкин. – Вы только полюбуйтесь на этого проглота. Он ведь всё съест.

Степан согласно закивал, приглядываясь к барашку.

– Для этого придётся потрудиться, – не согласился Безобразов, – здесь человек на десять. И это тоже подозрительно!

– Удивительно здесь другое, Пётр Романович. Как вы смогли не заметить слона?

– Простите?

– Блюда с мясом. Взгляните – они серебряные.

Сказав это, Пушкин что-то решил для себя и сел к столу. Ошеломленный подобной «неосторожностью», Безобразов демонстративно отвернулся, скрестив на груди руки.

– Оголодаете, Пётр Романович, – не унимался Степан, – отощаете.

Бывший гусар счёл отвечать ниже своего достоинства. Так и просидел всё время глотая слюну, пока Пушкин со своим бывшим слугой бесцеремонно уничтожали труды неизвестного кулинара.

– Почти как дома! – объявил Степан насытившись.

– Искренне надеюсь, что итогом вашей трапезы не станет моё одиночество, ваше сиятельство.

– Бросьте, Пётр Романович, зачем вы так? – улыбнулся Степан. – Вы давно сами поняли, что еда совершенно безвредна, но уперлись защищая свою позицию.

– Был бы весьма вам признателен, граф, соизволь вы объяснить мне, тугодумному, каким образом вы сразу это определили на глаз.

– О, это очень просто. Я использовал логику.

– Так-так.

– Для начала, я сказал себе ровно то, что вам сказал Александр Сергеевич. К чему травить нас столь сложным и, не побоюсь этого слова, наивным образом?

– Не убедительно, дорогой граф.

– Вы заблуждаетесь. Как раз убедительно. Во-вторых, если вы не заметили, сия трапеза ничто иное как ужин. Разве нет?

– Вы о своих загадках? – напрягся Безобразов.

– Скорее о догадках. Возможно, я не уверен вполне, это тот самый ужин, что я жду как и вы. Скоро узнаем. Буквально сейчас.

– С чего вы взяли, граф?

– Смотрите сами, Пётр Романович, несут трубки и кофе.

И верно, национальный вид десерта предшествовал собой явление нового, столь хорошо знакомого всем персонажа, что у Петра Романовича рука как-то сама собою сжалась в кулак.

– Рауф-паша! – Степан решительно опередил всех, выходя вперед и широко разводя руки в знак приветствия.

Турок даже не обратил на него внимания. Жестом который в Европе трактуется как презрительный, а на Востоке почитается величественным, он удалил всех пытавшихся зайти вслед за ним.

– Пушкин-ага! – с самым добродушным выражением лица которое только можно вообразить на лице человека лишенного принципов, Рауф в свою очередь приветливо протянул руки к главе русской миссии.

– Что вам угодно, милейший?

Турок только глазом моргнул на обращение применимое господином слуге. Всё с той же слащавой улыбкой, он засеменил к Пушкину.

Тот отстранился, делая два мелких шага назад. Турок остановился и внезапно пал ниц, как будто перед падишахом.

– Что это значит, любезнейший? – Александр изумился, но не стал менять выбранный тон.

Рауф приподнялся, воздевая руки к потолку и что-то неразборчиво бормоча.

– Во имя Аллаха! – только и смогли расслышать пленники.

– Что во имя Аллаха?

– Вас ждут ключи, паша, – Рауф сложил ладони домиком, – здесь, во дворе.

– Вы не могли бы выражаться яснее?

– Ключи от города, паша. – объявил турок как нечто само собой разумеющееся. – Они обошлись недёшево и стоили немалой крови, но теперь они ваши.

– Убирайтесь вон! – Пушкин был короток и ясен.

– Кхм-кхм! – Степан выразился ещё короче, но не столь ясно.

Турок задумался на несколько мгновений, после чего поддержал разговор молча. Он вновь распростерся ниц и ловко приблизившись почти ползком, ухватил Пушкина за ноги. Тот замер, ничего не понимая.

– Смотрите, чтобы не укусил. – внёс свою лепту в беседу Безобразов.

– Соглашайтесь, Александр Сергеевич, соглашайтесь! – не отставал сын Помпеевич.

Ненавидящий оказываться в положении нелепом, Пушкин резко освободился от объятий Рауфа, после чего отошёл в сторону, скрестив на груди руки.

Глава 24

В Семибашенном замке. Часть вторая.

Гнев – дурной советник. Александр повторял себе эту простую истину раз за разом, но все равно чувствовал, что близок к границам своего долготерпения. Как всякий склонный к эмоциональным вспышкам человек, Пушкин воображал себя обладателем редкого хладнокровия.

Будучи природным дворянином, Александр впитал и сочетал те особенности взгляда на окружающий мир, которые людям иного воспитания (например, тому же Степану) могли казаться противоречивыми.

Философы Просвещения утверждали, что человек стремится к свободе, и Пушкин одобрял эту мысль всецело. Действительно – сколько он себя помнил, то непрестанно стремился к свободе. К сожалению, вожделенная свобода искусственно ограничивалась ровно столько же, то есть иного он припомнить не мог.

Желание свободно есть что приходило в голову, или, вернее сказать, в руки мальчишке, пресекалась приставленным дядькой. Желание бегать где угодно и сколько угодно – им же, порою весьма болезненно. Приходилось мучиться за общим столом в твёрдо означенные часы и есть что дают.

В Лицее ситуация усугубилась тем, что вместо одного дядьки, свобода стала ограничиваться людьми многими, в первую очередь преподавателями. Александр тосковал на большей части занятий, оживляясь лишь на нескольких предметах. Какая скука сидеть и слушать невесть что, когда всё тело требует движения! Когда рука сама тянется шарахнуть чем-то тяжёлым какого-нибудь приятеля вроде Кюхли или Дельвига, после чего удирать от них с радостным хохотом. Увы – карающая длань эскулапов если не всегда пресекала, то грозно предупреждающе нависала над жаждой реализации этих чудесных идей.

Литературу Пушкин обожал во многом благодаря чувству искомой свободы даруемой воображением, но и здесь сталкивался с ограничениями.

Что поддерживало в тогда ещё мальчике дух, так это наивная вера в решительные перемены когда обучение завершится. Взрослые люди – вот баловни судьбы! Поскорее стать таким как они, сдать экзамены и жить как захочется! Став наконец взрослым и окунувшись в свободную жизнь, Пушкин густо краснел припоминая свою наивность. Всё стало только хуже. Количество всего, что он теперь должен неукоснительно соблюдать, выросло кратно.

Но с другой стороны, благодаря всё тому же образцу воспитания, Александр очень точно усвоил и запомнил множество правил которые прочие обязаны блюсти относительно его персоны, за соблюдением которых взирал с вниманием и требовательностью достойной тирана. Никто не мог безнаказанно выразить и малой толики неуважения к природному положению представителя древнего рода.

Наделенный от природы ясным умом, Пушкин стремился разобраться в сочетании одного с другим, вычислить некую формулу для примирения внутри себя неистребимой жажды свободы с пониманием необходимости ограничения её для всех людей.

Сперва он рвался в масоны. Таинственное общество вольных каменщиков, в котором состояла добрая половина известных ему людей (об отношении к людям, например, крестьян, в данном вопросе он не задумывался, отчего и выходила половина) увлекало воображаемой возможностью одновременной жизни в двух мирах. В одном – где соблюдается строгий этикет, детализированный церемониал и подчеркнутая разница в рангах; и в другом – где все равны и вольны говорить что вздумается. Конечно, вольность эта обусловлена тем, что «вздуматься говорить» можно лишь только о том как сделать мир много лучше чем он есть, но и того немало! К несчастью, Александр не подумал скрывать свои помыслы от лучших друзей, зачитав несколько набросков своих будущих речей о том как должно обустроить человечество как в целом, так и одной, отдельно взятой стране. Наброски эти ясно указывали на стремление открыть глаза всем и сразу, изобиловали обращением «брат» и «братья», желанием объяснить людям, что жить нужно праведно, а неправедно жить не нужно, и тогда всё станет хорошо. Сила слова кандидата привела слушателей в восторг, друзья обещали посодействовать в меру сил, но в масоны его не взяли. Пушкин обиделся.

Годы шли, но мыслительный поиск чёткого и ясного представления о возможности свободы человеческой личности не прекращался в голове поэта никогда. Потому он и рванул в оренбургские степи при первой возможности, ведь легенда о Пугачеве пробивалась сквозь любую цензуру, и в ней звучал тот же вопрос. К сожалению, а, может быть, к счастью, Пушкин уже не был юнцом, оттого не огорчился обнаруженному слишком сильно. Выяснилось, что свобода Емельяна юридически начиналась с целования руки нового повелителя, а де факто – с грабежей разной степени зверств. Он знал это и ранее, но не столь подробно, отчего был склонен считать менее значимым, чем показалось на местах действия восстания.

Тем не менее, накопленный материал дал пищу для ума, наводил на новые, не приходящие ранее мысли. Пушкин ехал домой в предвкушении человека нашедшего новую интересную книгу, которую не враз поймешь, и которая обещает интеллектуальное развлечение, столь им ценимое. Тогда-то он и встретил Степана.

Знай Степа, что о нем мыслил Пушкин, то он очень бы удивился.

Во-первых, Александр не поверил в мнимое крестьянство «сына Афанасиевича» практически сразу. Ну не было таких крестьян на Руси и быть не могло! Встречались самородки, и немало, но все они шли по колее известной. Степан не годился под их образец.

Во-вторых, он определил в ряженом крестьянине дворянина из хорошей семьи по вольности общения, не той, что внешне, но внутренней. В любом недворянине, каким бы тот человек не был, хоть богатым надутым купцом, хоть казаком, проглядывалась, проступала второсортность. Если угодно – пиетет. В Степане он того не почувствовал, невзирая на все ужимки «потомственного крестьянина деревни, ой, тьфу ты, барин, села Кистенёвки».

Бедное дворянство, однодворцы, были так же отвернуты по массе нюансов. Нет, Степан был очевидно из дворян, и дворян не стесненных до прискорбного уровня.

Обожавший загадки, Александр безошибочно, как ему показалось, записал Стёпу в масоны.

Смесь былой обиды с живым воображением и верой в свою исключительность, привели Пушкина к «отгадке» того рода, которая невольно возвеличивает отгадывающего.

Выходило, что он не отвернут обществом в которое свободно принимали (теперь он знал точно) множество откровенных глупцов, но избран для чего-то особенного.

«Что же, подпустим и мы турусы!» – принял условия игры Александр.

Финансовые затруднения, вчера ещё казавшиеся неразрешимыми, висевшие кандалами на руках и ногах поэта, разрешились словно по-волшебству. Мнимый крестьянин объяснил, что никаких сложностей на деле нет и не предвидится. Открыто предложил громадную сумму, погашение всевозможных долгов и выкуп имения. Пушкин отказался. Не совсем, то было невозможно, но в значительной части. Быть слишком должным Пушкин не желал. К тому же, останавливало соображение не проявить чрезмерную алчность, что непременно было бы оценено не в его пользу.

Нападение разбойников, вкупе с последующими событиями, от героического явления «крестьянина» верхом на коне и до гибели семьи Калашниковых, навело поэта на второй вариант оценки ситуации. Конечно, он сразу понял угрозу.

Александр знал, что слухи о расколе в самом «тайном» и многочисленном обществе верны. Это казалось логичным после запрещения императором самого существования общества. Почти сразу выявились лидеры среди тех кто не желал бросать начатое, вскоре пришедшие к вражде между собой. Власти были осведомлёны о текущих процессах, но глядели сквозь пальцы. Раздробления казалось достаточно. Пушкин и так состоял в нескольких обществах (за исключением желаемого) и понимал подоплёку.

Что такое тайное общество той эпохи? Группа людей связанных некими интересами. Сперва подбирались единомышленники, странным образом оказывающиеся людьми нужными. Затем определялась цель приложения коллективных усилий – что-нибудь весьма и весьма благородное. После шли обещания и клятвы оказывать друг другу всяческое содействие и поддержку на пути достижения искомой высокой цели. Ну а далее…далее вся поддержка и содействие сосредотачивалась на улучшение положения членов общества в жизни официальной. Чины, звания, награды, выгодные браки и назначения. Власти, и лично государя, такое положение устраивало. Николай как-то в припадке откровения высказался в духе, что, мол, потому и запретил масонство: пусть они чины делят и друг с другом грызутся, чем о революциях помышляют. Ведь масштаб организации прямо воздействует на её аппетиты. Масонство слишком разрослось, отчего желание стать чем-то большим чем оно есть, было вопросом времени. Государь как мог купировал угрозу.

До событий в Санкт-Петербурге было ещё далеко, да и кто мог их предугадать? Тогда Пушкин принял условия игры, как ему казалось, и «приблизил» к себе Степана, взяв в повседневные спутники для разъездов, как из расчёта, так и из любопытства к этому человеку, надеясь вскоре вывести того на чистую воду и разузнать что можно поподробнее. Задача не из сложных, как мыслил поэт, однако, со Степаном оказалось всё не так просто. Даже слишком.

* * *

– Гнев дурной советчик, Александр Сергеевич. – шепнул Степан и Александр вздрогнул.

– Неужели так заметно? – прошипел он ответ сквозь стиснутые зубы.

– Ну… мне заметно. – не стал увиливать сын Помпеевич.

Пушкин выдохнул.

– Передайте уважаемому Рауф-паше, – произнёс он вполне спокойно, – что он не может не отдавать себе отчёта в последствиях физического истребления посольства Российской империи.

– Александр Сергеевич, вы чего? Он же о том и талдычит. – от изумления в словах Степана, Пушкин поморщился.

Турок, ныне снова Великий визирь (по его словам), смешно зачмокал губами, услышав переводчика. Только что он превзошёл самого себя в цветистости и витиеватости используемых выражений, но посланнику Белого царя всё было мало. Рауф почувствовал усталость. Слишком много и напряжённо приходилось ему думать в последние дни, чтобы сохранить голову на плечах, слишком высоки были ставки. Теперь, на пороге победы, пускай временной, нельзя было позволить этим русским испортить ему всю игру. Только не сейчас. Потому он призвал в себе остатки сил и вновь расплылся в самой приветливой улыбке, стараясь подкрепить её взглядом доброго, мудрого человека.

– Пушкин-ага разгневан злыми деяниями, – повторил он, – но разве не долг его, как представителя великого и благороднейшего императора, исправить неправедные дела праведными?

Толмач вновь заговорил и Пушкин усилием воли заставил себя вслушаться ещё раз, повнимательнее.

Турок, впрочем, не сказал ничего нового и Александр заулыбался так, что Рауф поежился.

Положение дел, представленное визирем, выглядело, с его слов, проще некуда.

Послы российского императора оказались в заключении по причине безумия Хозрев-паши, в ослеплении своём возжелавшим власти абсолютной. Для того он разогнал всех верных, честных, благородных и достойных слуг молодого падишаха, частью даже казнил. Возместил потери капудан-паша людьми мерзкими, подлыми, алчными и продажными. По счастью, Всевышний не оставил благословенную Порту своей милостью, вразумил часть отступников, которые удрали с большей частью флота в Египет, как было известно Пушкину-ага и прочим русским эфенди. Тогда предатель Хозрев впал в неистовство и задумал погубить султана, заменить другим, совсем еще ребенком. Всевышний, однако, не оставил своих сынов и уберег падишаха от преждевременной кончины, вырвав его из лап чудовища. Ослепленный гордыней Хозрев не нашел ничего лучшего, чем устроить гибельную войну со всем светом, организовав нападение на посольство российского императора. Остатки разума подсказали ему не убивать дипломатов, они были задержаны отдельно, но прочие, увы, погибли.

– Скажите, уважаемый, а это помутнение рассудка охватило Хозрев-пашу в отношении только нашего представительства, или касаемо остальных дипломатических миссий тоже? – бесцеремонно выступил вперёд Безобразов.

Рауф замялся, что и было ответом.

– Понятно. Интересное помешательство, вы не находите?

– Находим! – Степан вдруг передумал и решил тоже поучаствовать в переговорах. – Тут помню, а тут не помню это называется.