Текст книги "Война (СИ)"

Автор книги: Ираклий Берг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 19 страниц)

Пушкин покачал головой и приказал удвоить караул у ворот, а то мало ли что там произойдёт в городе. Чем может обернуться погром, если до такого дойдет, он теперь представлял себе очень хорошо.

Погрома не случилось, власти смогли относительно быстро подавить беспорядок, хотя ночь прошла неспокойно, но на утро в ворота посольства постучался сам Великий визирь.

Глава 16

Степан. POV.

– Всё дурака валяете, ваше сиятельство? – поинтересовался Безобразов, глядя на мои глубокомысленные вырезания государств с карты Европы.

– Его сиятельство не дурака валяет, его сиятельство сосредотачивается. – ответил я неисправимому гусару. Кстати, в где сейчас бывший лицеист Горчаков? В Вене сидит, если не ошибаюсь. Уму-разуму у Меттерниха набирается. Жаль, парень толковый, но таких учителей – за…хвост, да в музей.

– Сосредотачиваетесь? Признаюсь, немного пугает. Что-то задумали?

– Нет, Пётр Романович, скорее обдумываю, чем задумываю. Прокручиваю в голове всё чему был свидетелем в последний год. Что со мной было, с другими, да вообще со всеми.

– Любопытно. И каков ваш подход – философский или материальный?

– И то и другое, Пётр Романович. То и другое.

– Не поделитесь соображениями, ваше сиятельство?

– А вам, Пётр Романович, зачем?

– Не вы один скучаете. Что-то грядёт, я чувствую. Но пока – скука. Полуденный зной в предверии грозы. Вы так не считаете?

– Считать так – дело немудреное. Войска стоят уже у придунайских княжеств. Не для красоты, наверное.

– Не соглашусь. Войскам полезно прогуляться, это они на квартирах без дела стоят, хоть какая-то польза. Англичане воду мутят, как обычно. Вот государь и мыслит охладить, только и всего.

– Мне бы вашу уверенность.

– А с кем здесь воевать? – зевнул Безобразов. – С султаном у нас мир и союз. С Австрияками? Ещё больший абсурд. Прочие далеко. Хотя, мы можем подойти поближе.

– Что вы имеете в виду, Пётр Романович?

– Так все понятно. – гусар посмотрел с удивлением как могут быть непонятны настолько простые вещи. Можно записать себе в плюс. – Англичане выбили для себя преференции. Государь тоже хочет. Но даже дай их падишах, ерунда выйдет. Вспомните, на чем основан был последний мирный договор?

– Напомните, Пётр Романович.

– На военной помощи. Император помог султану, выручил. И ещё раз поможет, если понадобится. А может и попросить, чтобы понадобилось? Понимаете?

– Теперь понимаю. Продолжить конфликт?

– Да. Можно помочь султану надавать по шее египтянам.

– Хм.

– Не удивлюсь совершенно, граф.

– Турки и наши на одной стороне в баталии?

– Бывало и такое.

С Петром наши отношения за последнее время наладились. Иллюзий я не питал, он только приспособился, не более. Осознал, что выведение меня на чистую воду – задача сложнее, чем казалось. Отступил, закурил трубочку и копил информацию. Знал бы гусар, что самого меня тревожат вопросы сходные. Кто я здесь и для чего? Ответов не было, так что и мне пришлось задуматься.

Жаловаться не приходилось, да и не люблю я это дело. Многое удавалось. Только что толку? Часто приходила на ум фраза, что человек получает то, что желает, но не так как себе представляет, отчего злится и раздражается. Я не злился, но что делать – не понимал.

Сравнение с бабочкой Брэдбери менялось на сравнение с камешком брошенным в воду. Вот он плюхнулся, привнес возмущение, нарушил гладь поверхности. А дальше что? Углубился в воду, а она за ним взяла и затянулась. Прошло несколько кругов, на том всё и успокоилось. Вновь тишь да гладь?

Человек – существо социальное, мусолил я в сотый раз эту тему, проживает в коллективе, социуме. Это и есть вода. Попадает нечто нестандартное, из другого мира, думает как всё скорректирует, если не изменит, а в итоге социум встраивает его в себя. Или уничтожает. Я пока что жив, значит не отторгли. Изучили, взвесили, поставили в общий ряд. Разве не так? Разве все мои «успехи» не обусловлены главным образом тем, что мне подыскали место? Нет, никаких тайных собраний людей в масках, а само собой? Вот он я, Степан сын Афанасиевич, крестьянин крепостной повинности у словного рода Пушкиных, года не прошло – дворянство и помощник представителя все того же рода. Так изменилось что-то или нет? Стоит ли переоценивать всё это? Любой крестьянин освоивший грамоту и способный её применить уже получал место отличное от неграмотных. А если он в торговле ловок – тем более. Тогда забудь о сохе, торгуй. Ремеслу выучился – им занимайся, нечего тебе за волами ходить. Богач – может выкупиться (если зависимый) и записаться в купцы, а это уже иное сословие. И в нем немало таких. Дворянство получить – редкость, но и такое бывало без всяких внешних бонусов от «попаданчества». Через армию ту же, выслуживались в офицеры и вот оно. Не дворянство даёт чин, но чин даёт дворянство. Мой случай исключительный, признаю, но не абсолютно исключительный. Бывало и такое, бывало, от Петра Великого уж точно. Те же Демидовы и ещё с десяток-другой всем известных фамилий. Без каких-либо «плюшек» пробивались мужики. Без плюшек извне, следует уточнить. Главное здесь, чтобы люди более высоких страт заметили, что есть вот некий Лука Иваныч, как-то не подходит он для роли овец пасти, но для роли с иностранцами торговать в Амстердаме и Лондоне – очень даже. Гладь, и вот Лукьян Иванович купец первогильдейский, с медалью, человек уважаемый, пузо на сажень вперёд. Сам-то он считает, что лично всего добился, и это правда. Но не вся. Ещё его социум аккуратно поставил на подходящее место, вот этого Лука не понимает обыкновенно. Поймёт когда заиграется, в безграничность свою поверит. Тогда изумится кандалам на руках, с чего это вдруг такое? Подумаешь, сапог с подошвой из картона в войско поставил, за это кандалы? Мзды мало дал, решит Иваныч, и будет снова прав и снова не во всём.

Аналогично и со мной, только хуже. Место мне определили, даже с перебором. Значит – ожидается соответствие и польза для общества. Общества образца первой половины 19 века. Что там при этом я себе воображаю – мало кому интересно. Что же это за общество? Чего хочет и к чему стремится? Обоющенно – быть лучше других, а если конкретнее? Тут я сразу упирался в очевиднейшие факты, что общество исключительно дворянское, и что верхушка этого дворянства совсем не горит желанием делиться своим положением. Рассуждения как все нехорошо и как хорошо в некоторых других странах, при более пристальном изучении, все оказываются желанием упрочить собственное положение за счёт ослабления кого-то ещё. Отмена крепостного права должна была подорвать возможности и влияние императорской фамилии, усилив положение крупнейших землевладельцев. Как? Очень просто – через обвальное разорение мелких помещиков, и так без соли щи хлебавших. Поскольку в среде дворянской бедноты наиболее выпукло проявлялась негуманность, чтобы не сказать дикость крепостной зависимости, то выглядела мысль весьма благородно.

Моё послезнание одной рукой давало бонусы к пониманию раскладов, а другой рукой давило вопросами, ответов на которые найти не представлялось возможным без сознательного сужения взглядов на будущее. Ради кого стараться? Какого варианта будущего?

Послышался звон сабель и смех. Ржевуский от безделья взялся учить казаков «правильному фехтованию», к большому удовольствию последних. Пан полковник ругался и требовал от них иначе держать саблю, иначе ставить ноги, иначе рубить. Казаки старались. Потешаясь над поляком, они просили снова и снова показать им, неразумным, как нужно всё делать, дабы «голову не стерять». Благодарили за науку. Безобразов вздыхал, глядя на эти экзерсисы, но мне казалось, что раз и полковник и казаки довольны, то почему нет? Нашли взаимное развлечение, обе стороны считают друг друга простофилями, всем хорошо.

Чем моё положение отличалось от положения пана полковника? Те же детские игры. Сперва всё представлялось проще. Есть некто Пушкин, чья жизнь оборвалась трагично и преждевременно (так писали в школьном учебнике и более серьезных трудах), что, вероятно, неправильно. От чего так вышло? Был ряд причин и совпадений. Хорошо – проведено вмешательство и изменение. В этой реальности повторение той ситуации невозможно. И что с того? Зато возможна любая другая, по итогам которой тот же Пушкин запросто не доживёт даже до 1837 года, без всяких Дантесов.

При более широком взгляде, то есть на страну целиком, выходило очень похоже. С чего мне знать, что изменение будущего непременно сыграет в плюс, но не умножит минус?

– Так всё-таки, о чем задумались, ваше сиятельство? – допытывал Пётр Романович.

– О том, что мне стоит поменьше философствовать.

– Разве вы философствуете?

– Увы.

– Да, это опасное занятие, граф. Помню как был у нас в полку, тогда я еще в егерях служил, философ. Все понять стремился как пуля свою жертву выбирает. Раз попала – стало быть, человек невезуч. В счастливого не попадёт, а попадёт если, то не насмерть. Тогда ордена, чины, слава и почёт. Но вот какая штука, Степан, смущало его то, что человек бывает сперва везуч, очень везуч, а потом невезуч. Десять, двадцать боёв – пара царапин и вся грудь в крестах. Баловень фортуны, ясное дело. А в двадцать первый раз – голова с плеч. Отчего так, что изменилось? Почему удача отвернулась от своего любимца? Главное – как вовремя сообразить, что пора поберечься?

– Он смог найти ответ на свой вопрос, Пётр?

– Конечно. Долго он думал, но решил наконец, что сие следует проверять женщинами.

– В этом есть логика, согласитесь, ведь Фортуна женского пола божество.

– Именно так. Вот он и волочился за каждой юбкой. Удачу пытал. Считал, что пока везёт с дамами, значит она на его стороне. Оттого шёл в бой совершенно уверенный, что ничего не случится.

– Интересно. Догадываюсь, что жизнь опровергла стройность подобной логики?

– Как посмотреть. В один прекрасный день он обнаружил некое неудобство, оказавшееся дурной болезнью. Представляете?

– Да уж, Пётр Романович, это очевидное доказательство ветрености Фортуны.

– Он решил совершенно также и застрелился. Жалко. Весёлый был человек. По счастью, в тот же день случилась стычка с французами, его вписали в списки погибших в бою, хотя наш полковой батюшка протестовал.

– Какой вывод вы сделали из этой поучительной истории, Пётр Романович? – спросил я, отсмеявшись.

– Не нужно много философствовать, ваше сиятельство. Только и всего.

– Гм. Вы сторонник упрощения взглядов на жизнь?

– Всё хорошо в меру. Не забей он себе голову нелепыми рассуждениями, не пришлось бы лгать о его кончине. Может, он бы погиб в том бою на самом деле? Кто знает.

– Но разве рассуждения, что кажутся порою пространными, не помогают дополнить бытие неким смыслом, даже выдуманным, тем самым служа десертом к общему блюду?

– Мера, Степан Юльевич, мера, – повторил Безобразов, – как десерт хорошо. Но он не может и не должен заменять собой самое блюдо, вы не находите? Вы сами начали с того, что нужно поменьше философии, я лишь согласился.

Пришлось признать правоту гусара.

– Вот, полюбуйтесь, – зевнул Пётр, – на что это похоже?

– О чем вы?

– О топоте. Его высокопревосходительство бегут-с. А ему неположено.

– Вот вы где! – воскликнул Пушкин, выбежав к нам во внутренний дворик. – Пётр Романович, тут такое дело… Степан, зачем ты изрезал карту?

– Скучно, Александр Сергеевич.

– О, чувствую, – поморщился поэт подходя ближе, – опять пил это болгарское пойло?

– Оно помогает мне думать.

– Охотно верю. Но сейчас нужно быть трезвыми. Жду вас у себя через час.

* * *

Через час, по мнению Пушкина, означало явиться сразу, если вы не горите желанием довести его до кипения.

– Вы получили пренеприятнейшее известие, Александр Сергеевич? – спросил я едва усевшись.

– Получил. Но вы должны пообещать, господа, что всё сказанное здесь и сейчас не покинет стен кабинета. До поры. Его величество султан умирает.

Оглядев нас, поэт нахмурился отсутствию видимой реакции на столь потрясающее известие. Интересно, чего он ожидал? Безобразов спокойно принял к сведению, я размышлял о том, что все мы умираем каждый день понемногу, а пан Ржевуский преданно пучил глаза. После его приключений, когда пришлось давать взятки направо и налево (как оказалось – зря, всё дело спустили на тормозах сами турки, назначив виновниками беспорядков каких-то греческих торговцев оливками), полковник не пересекал границ посольства. Так распорядился «генерал», и новое приказание пан исполнял с привычной ответственностью.

– Султан умирает! – повторил Пушкин.

– Вам это известно совершенно точно?

– Да, Пётр Романович. Известие от… лица сведущего.

– Каковы наши действия после выражения соболезнований, Александр Сергеевич?

– Да не знаю я! – Пушкин охватил голову руками.

– Султан умер, да здравствует султан. Да живёт он вечно, то есть, так правильнее. Что с того? Человек смертен. Кто там наследует? – поддержал я как мог беседу.

– В том и дело, Степан. Наследник совсем мальчишка. Значит править будет не он.

– Логично. Негоже дитяте мужам указывать. А кто станет регентом? Вообще, как всё устроено у турок для таких случаях?

– Будет драка за власть, это коню понятно. – неодобрительно заметил Безобразов. – Формально правит мальчик, а на деле… Ваш источник не указал своих главных конкурентов?

– Указал, это… Пётр Романович!! – возмутился наш начальник.

– Я ничего не говорил и никого не называл, прошу отметить. Но, согласитесь, догадаться кто ваш источник не так сложно. Даже его сиятельство сообразит.

– И-го-го.

– Степан!

– Я только подтвердил столь лестную характеристику, Александр Сергеевич. Так что вам сказал визирь? Кого эта жадная бездонная бочка видит своим конкурентом?

– Хозрев-пашу.

– Мои соболезнования визирю. Плакать, впрочем, не стану. Не взыщите.

– Вы думаете, Пётр Романович?

– Уверен. Слово против сабли. Визирь обречён. У Хозрева в руках и войско и флот. Везде его люди.

– У визиря казна. То есть у султана, но мальчик не сможет противостоять такому человеку и будет опутан как муха паутиной.

– «Всё возьму», – сказал булат, – как написал один стихотворец. Что толку от денег когда у шеи ятаган?

– Вы сегодня олицетворяете собою любезность, граф, – решил уязвить меня Пушкин таким обращением, – но правда в твоих словах есть. Визирь боится, очень боится. Однако, дал понять, что сдаваться не думает.

– Ещё бы. Кто ему позволит. И что же, этот образцовый государственный муж наверняка посетил не только вас, Александр Сергеевич? Сколько посольств он обошёл, интересно. Чего он хочет от нас, от презренных гяуров?

– Помощи.

– Каким образом?

– Денег. – Пушкин улыбнулся.

– Что⁇! – не сдержал я праведного возмущения, едва не свалившись со стула от неловкости. – Этот боров хочет денег? А рожа не треснет⁈

– Степан!

– Ваше сиятельство!

– Простите, господа, и не кричите. Поймите моё негодование. Жизнь висит на нитке, а… безнадежный человек. Моё предложение – денег не давать, нехай останется без головы.

– Тут дело непростое, Степан.

– Ничего сложного, когда умеючи. Хотя шея толстая, согласен.

– Я о другом. Хозрев-паша имеет связи с англичанами, и довольно плотные. Успех капудан-паши повернёт всю политику Порты в крайне дурную для нас сторону.

– Гм.

– Более того, в его союниках министр иностранных дел. Тот вовсе открыто выступает за союз с Англией.

– Если так, то и деньги не помогут. – резонно заметил Безобразов. – Когда им надо, островитяне выложат любые суммы. Кстати, на что визирю деньги?

– Не ему, я не так выразился. На дары. Визирь умен, он нашёл слабое место нового султана.

– Мать? – отозвался проницательный Безобразов.

– Верно. Валиде-султан его последняя надежда. Он хочет, чтобы дары ей (и молодому падишаху, разумеется) были роскошны. От имени великой державы, России. Таким образом, он надеется представить всё как личную заслугу. Опуская подробности, визирь обещает подать себя как верного сторонника нашей партии. Русской.

Я зажал себе ладонями рот во избежание комментариев. Поэт такой поэт. Русская партия в Оттоманской Порте, во главе с Великим визирем. А потом эти люди говорят, что у меня богатое воображение.

– Кстати, я недопонял, Александр Сергеевич. Султан ведь ещё жив? Который умирает?

– Пока да.

– Тогда всё это несерьёзно. Умирать человек может годами. Иногда десятилетиями. Напишите государю, пока есть время.

– Граф прав, – поддержал Безобразов, – напишите. Так мол и так.

При упоминании нашего государя, пан полковник принял вид столь мужественный, что Пушкин закашлялся.

– Само собою. Но нам следует быть готовыми. Потому, Степан сын Юльевич, тебе важное поручение.

– Какое?

Пушкин поднялся, подошёл ко мне и прошептал его на ухо.

– Я⁈

– Ну а кто ещё? – посмотрел поэт ласково.

Глава 17

О смене власти в Османской империи.

Уход султана в лучший мир ожидался всеми заинтересованными сторонами, но, как в таких случаях бывает, все равно вызвал эффект неожиданности.

Махмуд умирал тяжело, мучительно, как большинство чахоточных больных.

– Рано, слишком рано! – были последние слова, после которых султан наконец испустил дух.

Суета, сдеживаемая уважением к смерти, началась почти в то же мгновенье. Склоненные в знак трагичности головы приподнялись и придворные посмотрели в глаза друг друга.

– Да поможет мне Аллах, – прошептал визирь увидев приговор себе в глазах капудан-паши, – да убережет он меня от клыков этого бешеного волка. Хозрев-паша словно прочёл мысли визиря и оскалился, демонстрируя зубы способные грызть грецкие орехи.

– Мои дети нужны мне здесь и сейчас, – бросил паша адьютанту, – настало моё время.

Адьютант склонился в нижайшем поклоне и ответствовал, что дети собираются и большая часть уже готова к действиям по указанию отца и господина.

Надо отметить, что детей у капудан-паши имелось более сотни. Принимая самое деятельное участие в разгроме корпуса янычар, Хозрев одновременно растил для себя собственную гвардию. Свыше сотни мальчиков из сирот были усыновлены пашой. Происхождение роли не играло, лишь бы малец казался боек да смышлен. Все они делали карьеру, или, лучше сказать, Хозрев делал им карьеру. Рос он сам, росли его «потомки». Командиры новой армии и флота, помощники губернаторов, дипломаты и секретари – все они занимали нужные места, опутывая сетью управление империи. Проживи султан ещё десяток лет и положение «отца семейства» оказалось бы защищенным со всех сторон, но и сейчас было весьма устойчиво.

Визирь паниковал, отчаянно ища пути выхода, но убежденный в своей силе капудан-паша игнорировал попытки договориться.

– К чему мне этот вороватый пёс? – смеялся Хозрев. – Ядовитый гриб в саду халифа? Нет, господина окружать должны только верные и преданные люди. Такие как я.

Тем временем, официальные церемонии никто не отменял, и наложившийся по времени конфликт высших сановников государства добавил в них определённый колорит.

Махмуд давно выбрал место своего погребения, к строительству мавзолея всё было подготовлено, и для его начала требовалось только указание нового султана.

Великий Совет трижды собирался для утверждения основных задач и разрешения текущих вопросов.

Визирь докладывал, что всё идёт как нельзя лучше. Тело усопшего Махмуда было омыто, одето и подготовлено к захоронению. Затем была пышная скорбная церемония с доставкой покойного к выбранному месту захоронения, все нужные молитвы прочтены и милость беднякам оказана.

– По наследию великого Сулеймана, руки падишаха были показаны всем желающим, – говорил Рауф, – каждый мог видеть, что господин отправился к Аллаху с пустыми руками, как всякий смертный.

– Это достойный пример для его слуг, жаль, что не все они задумываются о вечном вовремя. – Насмешливо прокомментировал Хозрев эти слова, от чего вздрогнул не только Великий визирь. Паша дерзил немыслимо, и это, конечно, сходило с рук.

– В старые добрые времена за подобное лишались головы в тот же час, – жаловался визирь министру иностранных дел, задумчиво пьющему кофе, – а сейчас? Как можно приструнить того, у кого тридцать генералов детей?

– Да, наш славный капудан ведёт себя странно, уважаемый Рауф. Признаюсь, я всё больше разделяю ваши опасения.

– Более того, верный человек сообщает, что у Хозрева есть списки врагов, – шептал визирь, обрадованный поддержкой, – и в этих списках не только я, но много, очень много уважаемых людей.

Министр остро посмотрел на визиря. Рауфу он не верил ни единому слову, но в данном случае и до него доходила подобная информация.

– Наш дорогой Хозрев-паша не помнит добра. Даже среди его детей не все довольны своим господином. – ещё тише, на грани слышимости прошептал Рауф.

– Говоря откровенно, – столь же тихо ответил министр, – их можно понять. Мало кому понравятся постоянные напоминания о том как его купили на рынке рабов.

– Тем более, что сам он бывший раб.

Хозрев-паша считал, что власть у него в руках, но он решительно недооценил визиря, совершив тем самым типичную ошибку воина. Питая глубокое презрение к закулисным играм (что не мешало устраивать их самому), Хозрев не мог отнестись по-настоящему серьёзно к противнику не способному одолеть его физически в честной схватке. Да, он сознавал, что Рауф будет сопротивляться, но сама мысль о том вызывала смех.

– Крыса загнанная в угол может броситься на кошку, – рассуждал он в кругу приближенных, – но чем она способна навредить льву? Он даже не заметит её трепыхание под своей лапой.

Тем временем, «крыса» развила бурную деятельность в тех самых «играх», добиваясь создания коллективного сопротивления притязаниям Хозрева. К сожалению и огорчению визиря, дело шло недостаточно споро, и Рауф задумал ускорить его, пользуясь общей ситуацией.

Решение о выборе преемника Великий Совет решил единогласно, утвердив пожелание умершего султана. Абдул-Меджид всех устраивал.

– Чему радуется этот пёс? – хмурился Хозрев. – Неужели разум его помутился настолько, что он мечтает сохранить положение при новом падишахе? Не бывать тому.

При всей внешней браваде, паша тревожился. Ему доносили о постоянных сношениях визиря с высшими представителями религиозной ветви власти. Одно из донесений попало в цель.

– Как⁈ – вскричал он приходя в бешенство. – Этот сын блудницы хочет вернуть время вспять⁈

– Визирь в полном отчаянии, господин. Он тонет, а утопающий хватается за что угодно.

– Испортить всё, что было сделано? Никогда. Клянусь Аллахом, я лично отрублю голову этой жирной туше свиньи.

Визирь вел сложную игру, стратегически твёрдо расчитанную, тактически основанную на интуиции. Хозрев не знал, что все получаемые им доносы о попытках Рауфа найти опору в самой реакционной части власти, то есть в среде духовенства, инспирированы самим визирем. Одновременно с этим Рауф стремился донести до европейцев (через министра и свои личные связи с иностранными посольствами), что Хозрев метит в диктаторы при юном падишахе, где будет править со всем пылом и непредсказуемостью тирана. Что именно Хозрев собирается свернуть всякие преобразования и возвернуть Блистательную Порту на путь невежества средневековья, что неизбежно скажется на положении европейских торговцев. Таким образом, понимая, что удержать Хозрев-пашу от захвата власти сейчас невозможно, мудрый Рауф ещё до осуществления подобного начал готовить почву для будущего переворота.

Проще всего договориться оказалось с матерью Абдул-Меджида. Ставшая Валиде-султан, прекрасная Безмиалем прошла сложный путь и готова была растерзать любого кто осмелится оспорить её влияние на сына. Угроза со стороны Хозрев-паши была ею взвешена, оценена и признана наиглавнейшей.

По совету визиря, Валиде при встрече с сыном попросила того оставить Рауфа на занимаемой должности.

– Хозрев взбесится, моя госпожа, будьте уверены, – кланялся визирь перед занавеской скрывающей валиде-султан, – а в гневе наделает ошибок. Ему передадут ваши слова сегодня.

– Не боитесь, что он просто убьёт вас, уважаемый Рауф-паша?

– Это самая опасная часть моего замысла, госпожа, – признал визирь, – но у меня нет выбора исключающего подобный риск. Если мне суждено погибнуть, то я умру с мыслью, что смерть моя принесёт вред этому человеку.

– Она не останется неотмщенной, паша, но будем надеяться на лучшее.

– Всю свою жизнь я верю в лучшее, моя госпожа. Осмелюсь сказать вам, что вы можете помочь мне сохранить голову, будь на то ваша милость и воля Всевышнего.

– Каким образом?

Снова против дел стоят немногое, однако Рауф с помощью слов стремился развернуть деяния врага своего против него самого. Вскоре он убедился, что брошенные им зерна проросли.

Настало время церемонии джолюса, аналоге коронации европейских монархов. Попросту – присяге на верность.

Трон вынесли к Воротам Счастья дворца Топканы, где собрались все важные сановники государства в роскошных одеяниях.

Султан вышел как полагалось, сопровождаемый по правую руку главой чёрных евнухов, а по левую руку главой белых евнухов. Первые занимали место выше вторых, поскольку у белых евнухов признавалось наличие души, отчего им запрещалось несли службу внутри гарема.

Абдул-Меджид был очень бледен, но с помощью подсказок вполне справлялся с обязанностями. Накиб аль-ашраф, ответственный за ведение родословной потомков Пророка прочёл молитву и церемония началась.

К трону подошел Великий визирь. Рауф опустился на колени, целуя край одежды нового халифа. Внезапно Хозрев-паша выступил вперёд и оттолкнул визиря. Тот завалился оземь. Присутствующие оцепенели от потрясения. Хозрев спокойно наклонился к визирю и вырвал у того из рук государственную печать.

– Мой господин, – повернулся возмутитель спокойствия к Абдул-Меджиду, – эта печать не должна оскверняться руками такого шелудивого пса как этот сын шакала. Ваш отец и мой повелитель успел, перед тем как Аллах призвал его, разоблачить негодяя. Рауф – изменник и предатель. Он созвал нас, верных своих слуг, в чьей преданности господин не сомневался и рассказал всё. Это существо, – он пнул носком сапога визиря, – только притворяется человеком. На самом деле это злой дух. Наверняка он и навёл злую болезнь на повелителя, чтобы скрыть свои грязные дела, когда понял, что разоблачен. Падишах завещал нам уберечь своего наследника от чёрных слов шайтана, да пожрет проказа глаза его. Клянусь Аллахом, что говорю правду и поразит меня гнев его на месте, если я лгу.

Вперёд выступило десять человек, особо надёжных «сыновей» и протеже Хозрев-паши. Все они дружно подтвердили сказанное.

* * *

– Дальше, дальше! Что дальше? – в нетерпении подгонял Пушкин рассказчика.

– Что – дальше? Понятно, что. Аллах не поразил пашу, что было явлено доказательством верности слов. Султан назначил визирем этого наглого Хозрева. Куда ему было деваться? А визиря приговорил к смерти.

– Визирь мёртв? Этого ещё нехватало.

– Я не сказал, что визирь мёртв, я сказал, что визирь был приговорён к смерти.

– Так он жив⁈

– Ещё бы. Только очень устал, Александр Сергеевич. В его возрасте пытаться бегать быстрее лошади – не лучшее занятие.

– О, Господи! Ты можешь рассказывать нормально и не заставлять тащить слова будто клещами?

– Говорю как умею, – возразил Степан, – и я не знаю турецкого. Потому дословно перевести не могу, не взыщите. Приходится додумывать. Откуда мне знать чего паша высказывал? Стоял, руками размахивал, к небу их воздевал, даже плюнул на нашего визиря. У мусульман это страшное оскорбление. ³Я передаю как приблизительно могло быть. Сами виноваты.

– В чем?

– А кто меня в евнухи определил? Девятнадцатый век на дворе, и такое зверство. Нехорошо, Александр Сергеевич. Негуманно.

– Ну извини. Нужен был европеец. Визирь настойчиво просил, я трижды объяснял. – сердито сломал Пушкин карандаш.

Степан подарил поэту взгляд, означавший «ну и что мне с вами делать?» Сам он чувствовал себя вполне довольным приключением, главным образом тем, что стал лучше понимать некоторые моменты.

Шпионаж со стороны европейских держав стоял на трех слонах, как и положено на Востоке. Первый слон – торговцы и замаскированные под них разведчики. Второй – личные связи на основе искренней любви османских чиновников к деньгам. Почти любой паша или визирь не находили в себе сил отказаться от подношения, выбалтывая какие угодно секреты. К сожалению, подношений им хотелось как можно чаще, а достойные секреты имелись в наличии не всегда. Тогда паша мог выдумать что-нибудь подходящее для своего европейского друга. Дурного не видели ни в факте обмана, ни в факте выбалтывания. Разве плохо делать хорошему человеку приятно, когда ему так хочется? Если тот вдруг недоволен и обвиняет во лжи, то и здесь нет греха. Обман неверного – богоугодно. Что касается действительных секретов, то на всё воля Аллаха. Чем могут повлиять гяуры на неё? Ничем.

Степан всё это понял быстро, но о существовании третьего слона узнал только в связи с последними событиями. Казалось невероятным, он не сразу даже поверил, но фактам противиться не смог. Третьим слоном шпионажа являлся гарем султана.

– Наши позиции в нем наиболее сильны, – улыбался Пушкин виду серьёзно удивленного графа, – и не смотри так. Когда меня Апполинарий Петрович просветил, я тоже пребывал…в чувстве мистификации. Как же так – гарем, самое охраняемое место империи, дом падишаха. Его личная территория, где три кольца охраны и все следят друг за другом. Не может такого быть. Ан нет – может, и если дать себе труд задуматься, то можно догадаться о причинах.

Степан дураком не был, потому сообразил быстро.

– Рабы?

– Да. Очень просто, не правда ли? Рабы. Они там все рабы. И жены и наложницы и служанки и евнухи и даже часть стражи. Самая близкая к охраняемым. Но откуда в гареме рабы? Как они там оказываются?

– Вот оно что… – протянул Степан.

– И часть их из России. То есть знает язык, даже попав туда в детстве. И это может быть как евнух, знающий весьма и весьма немало, как и султанша.

– И…

– И так вышло, друг мой, что любимая жена повелителя и мать наследника, того мальчугана, что вскоре будет опрясан мечом Османа, не чужда звукам речи имеющей распространение к северу отсюда.

– Она русская?

– Нет, насколько я понял. Но язык ей известен не понаслышке.

– То есть мои песнопения… – Степан покраснел.

– Оказались вполне понятными для части публики. Но не в тебе как таковом дело. Здесь политика.

Степан мысленно улыбнулся. Пушкин в Константинополе вдруг вообразил себя прирождённым политиком.

– Так вот, – продолжил граф рассказ, – затем молодой султан приказал принести чашу с красным щербетом. Наш визирь как увидел – так разом лишился чувств. Превосходный актёр, Александр Сергеевич. Превосходный. Интересно, а толмачу он доверяет, или тот уже кормит рыб?

– С чего ты взял?

– Так, просто подумалось. Если мудрый визирь категорически настаивал на участии гяура, раз доверия полного нет никому, то с чего вдруг доверять толмачу? Перевёл что надо – и в воду. Наверное так.