Текст книги "Развод. Цена многодетного счастья (СИ)"

Автор книги: Ира Орлова

Соавторы: Виктория Ким
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)

Глава 20

Мира

Я сижу, вцепившись в ремень безопасности, но не слышу, как бьётся моё сердце – его стук заглушает этот проклятый дождь и нарастающая буря внутри меня. Холод, пробирающий до костей, усталость, сковывающая тело, – всё это тонет в липкой, всепоглощающей панике, что вцепилась в мою грудь когтями. Есть только одно желание. Жгучее, почти животное стремление – увидеть сына, обнять, прижать к себе так крепко, чтобы убедиться: он жив, он в порядке.

– Там! Смотри! – голос Маши прорезает тишину салона.

Она резко тычет пальцем в сторону остановки, и её крик отзывается во мне электрическим разрядом.

Вскидываю голову, будто кто-то дёрнул меня за невидимые ниточки. Мир вокруг сжимается, теряет краски и звуки, сужаясь до одной-единственной точки. До него.

Дима стоит возле остановки, один, под этим бесконечным дождём. Его худенькое тело ссутулилось, словно под тяжестью невидимых цепей, руки скрещены на груди в слабой попытке согреться. Волосы, тёмные и мокрые, прилипли ко лбу, капли стекают по его лицу, оставляя блестящие дорожки. Одежда, пропитанная водой, облепила его, словно вторая кожа, тёмными пятнами подчёркивая его хрупкость. Он не прячется под козырьком остановки, не ищет укрытия от стихии – просто стоит, застывший, как статуя, и смотрит в одну точку.

Мирон даже не успевает толком затормозить, машина ещё слегка движется, а я уже распахиваю дверцу. Ноги подкашиваются, но я не чувствую их – я бегу, не разбирая дороги, не замечая, как ледяные капли хлещут мне по лицу, пропитывают одежду.

Весь мир растворяется в этом отчаянном порыве добраться до сына.

– Дима! – кричу, и голос срывается, дрожит от эмоций, что рвутся наружу.

Он медленно поднимает голову. Наши взгляды встречаются, и в его глазах я вижу такую безграничную тоску и страх, что моё сердце сжимается в болезненный комок, готовое разорваться от жалости и страха.

Подбегаю к нему, беру его лицо в свои ладони. Пальцы касаются его мокрых щёк, скользят по скулам, я заглядываю в его грустные глаза. Он ледяной, кожа под моими ладонями кажется слишком холодной, и я в панике проверяю, цел ли он.

А потом рывком прижимаю крепко его к себе, спрятать от всего этого холода, дождя и боли.

– Ты… Господи, ты в порядке?! – слова вырываются с хрипом, голос дрожит от облегчения и ужаса, смешанных воедино.

Дима молчит. Его плечи напряжены, губы сжаты в тонкую бледную линию, но он не отстраняется. Он просто стоит, позволяя мне держать его, и это молчание режет меня глубже любых слов.

– Ты вообще понимаешь, что натворил?! – мой голос срывается в крик, в нём бушует всё сразу: гнев, страх, облегчение, отчаяние. – Взял и ушёл! Один! Почему на звонки не отвечаешь?! Зачем ты ушел?! – я почти задыхаюсь, слова льются нескончаемым потоком, беспорядочно и быстро.

Сын не отвечает, но я вижу, как его грудь поднимается чаще, как дыхание становится неровным, прерывистым.

Да что же это я?! Он жив. И это единственное, что сейчас имеет значение. Сжимаю его ещё сильнее, будто боюсь, что если отпущу, то он снова исчезнет.

– Ты напугал меня до чёртиков, слышишь?! – голос дрожит, слёзы смешиваются с дождём на моих щеках, но я не могу остановиться. – Я думала, сойду с ума! Я… я не знала, где ты, не знала, что с тобой, а вдруг что-то бы случилось?! А если бы я не нашла тебя?! – каждое слово – как удар, как попытка пробиться сквозь его молчание, достучаться до него.

И вдруг я чувствую, как что-то меняется. Его руки, до этого безвольно висевшие вдоль тела, медленно поднимаются. Он обнимает меня – резко, почти отчаянно, зарываясь лицом в моё плечо. Его пальцы впиваются в мою куртку, сжимают ткань так сильно, будто он боится, что я растворюсь в этом дожде, исчезну. Сынок дрожит – не от холода, а от чего-то иного, глубинного, что он не может выразить словами. Без всхлипов, без звука, только это молчаливое, судорожное объятие, в котором столько невысказанной боли.

– Ну чего ты… Я люблю тебя, мой хороший… – шепчу я, уткнувшись в его мокрые волосы, мои ладони гладят его спину, пытаются согреть, успокоить. Слёзы текут свободно, голос дрожит, но мне всё равно. – Прости меня. Прости, что не защитила тебя. Прости, что тебе так плохо…

Дима не отвечает, но его объятие становится крепче, почти до боли. В этом молчании – всё: его страх, его отчаяние, его любовь. Он всё понял. И мне больше ничего не нужно – только стоять здесь, под этим дождём, держать его и знать, что сын рядом, что с ним все в порядке.

* * *

Мы наконец дома, и я всё ещё не могу отойти от того, как всё обернулось. Мирон подвёз нас – бросил свои дела, не задавал лишних вопросов, просто молча вёз, пока я сидела на переднем сиденье, кусая губы от беспокойства.

Я ужасно ему благодарна – словами не выразить, как он выручил нас сегодня. Но в груди шевелится и неловкость: Дима, мокрый до нитки, сидел сзади, и я видела, как вода стекала с его одежды, пропитывая сиденье машины Мирона. Мне стыдно за то, что пришлось втянуть его в нашу историю, но он только отмахнулся, когда я начала извиняться, пробормотав что-то вроде: «Да ладно, высохнет».

И всё же я мысленно обещаю себе как-нибудь отблагодарить его.

Смотрю на Диму – он стоит в прихожей, с него капает вода, лужицы собираются у его ног, а в глазах всё та же пустота, что разрывает мне сердце. Его дрожь заметна даже сквозь мокрую одежду, и я, проглотив ком в горле, мягко, но твёрдо говорю:

– Иди в ванну. Отогрейся. Пожалуйста.

Он кивает – едва заметно, без слов – и медленно уходит, шаркая ногами по полу. Я слышу, как хлопает дверь ванной, как вскоре начинает шуметь вода, и только тогда выдыхаю, позволяя себе на миг закрыть глаза. Но расслабляться нельзя – слишком много всего ещё держит меня в напряжении.

Иду на кухню, ставлю чайник. Достаю чашки, засыпаю чай, бросаю в заварник пару ложек мёда – Дима любит сладкое, особенно когда ему плохо. Вода в чайнике начинает тихо бурлить, и этот звук почему-то успокаивает, возвращает мне хоть каплю контроля. Я оборачиваюсь – Маша стоит в дверях, непривычно тихая. Её взгляд мягкий, почти виноватый.

– Я могу посидеть с Соней, – говорит она неожиданно. – Почитаю ей сказку. Ты… побудь с Димкой.

Я киваю, благодарно сжимая её плечо. Маша уходит в детскую, и вскоре до меня доносится её приглушённый голос – она читает что-то про принцесс и драконов. Это почти сюрреалистично – такая обыденность после всего, что мы пережили за последние часы.

Телефон, наконец-то включившийся на зарядке, пиликает, уведомляя о пропущенных звонках. Я беру его в руки, и пальцы замирают над экраном. Какой бы Сергей ни был, но он отец Димы. Он должен знать, что сын в порядке. Хотя, может, ему сейчас и не до этого… Но я всё равно открываю чат и пишу сухо, без эмоций: «Дима дома. Всё нормально». Отправляю и бросаю телефон на стол, не ожидая ответа.

Возвращаюсь к делам – наливаю чай, ставлю чашку для Димы на стол, добавляю вазочку с печеньями. Внутри всё ещё бурлит: облегчение мешается с тревогой, любовь – с чувством вины. Я иду в детскую, чтобы проверить Соню, и вижу, как она уже засыпает под Машино бормотание. Улыбаюсь краешком губ.

И вдруг – резкий звонок в дверь. Я вздрагиваю, сердце снова ускоряется. Кто это может быть? Сергей? Нет, он бы не приехал так быстро. Соседи? Или… кто-то ещё?

Медленно иду к двери, чувствуя, как напряжение снова сковывает плечи. Взгляд невольно падает на ванную – шум воды всё ещё доносится оттуда. Глубоко вдыхаю и смотрю в глазок.

Глава 21

Через мутное стекло глазка я вижу перекошенное от напряжения лицо Сергея. Он стоит в дверях, тяжело дышит, волосы прилипли ко лбу от дождя, взгляд мечется по лестничной площадке, как у загнанного зверя. Внутри снова закипает раздражение – видеть его здесь, сейчас, после всего, что он натворил, после того, как чуть не потерял моего сына из-за своей безалаберности, невыносимо.

На миг я замираю, борясь с желанием просто не открывать, оставить его там, за дверью, чтобы он хоть немного прочувствовал тот страх, что сжимал моё сердце весь день. Но он начинает колотить в дверь кулаком – громко, резко, настойчиво, – и я, боясь, что это напугает Соню, стиснув зубы, поворачиваю ключ и распахиваю дверь.

– Где он? – Сергей врывается внутрь, не удосужившись даже поздороваться, и оглядывается по сторонам, будто Дима должен стоять прямо у порога. Его движения резкие, нервные, а в глазах – смесь страха и злости, которую он пытается спрятать за привычной бравадой.

– В ванной, – отвечаю я холодно, почти выплёвывая слова. С каждой секундой его присутствия во мне нарастает буря – раздражение, злость, обида. – Живой, здоровый, замёрзший и до смерти напуганный. Спасибо тебе и твоей… Марине.

Он замирает, резко поворачивает голову ко мне, и я вижу, как в его глазах вспыхивает что-то острое – обида, гнев, может, даже ревность. Его губы кривятся, и я почти физически ощущаю, как он готовится ударить в ответ.

– Значит, опять я виноват? – голос его дрожит от сарказма. – А ты где была, Мира? Пока он пропадал чёрт знает где, ты что делала? Каталась с этим своим новым мужиком, да? Устраивала романтику, пока я тут с ума сходил?

Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони, делаю глубокий вдох, чтобы не сорваться. Его слова – как соль на открытую рану, но я не дам ему вывести меня из равновесия.

– Этот «мужик» – врач Сони, который бросил всё, чтобы помочь в поисках твоего сына, пока ты развлекал свою пассию, – мой голос тихий, но каждое слово звенит, как натянутая струна, пропитанное презрением. – Ты хоть понимаешь, что именно из-за твоих выходок Дима сбежал? Из-за того, что ты притащил Марину и её сына в его жизнь, не спросив, хочет он этого или нет?

Сергей дёргается, будто я ударила его, делает шаг ко мне, но тут же останавливается, бросив взгляд в сторону детской. Оттуда доносится голос Маши, который обрывается на полуслове – видимо, она услышала шум и замолчала, прислушиваясь. Сергей тоже это замечает, и его лицо на миг смягчается, но он быстро берёт себя в руки.

– Хватит, – шипит он, понижая голос до злобного шёпота. – Прекрати переводить все стрелки на меня. Ты сама-то где была? Почему твой телефон был отключен? Вечно до тебя не дозвониться!

Его слова бьют точно в цель, и я вздрагиваю, чувствуя, как дыхание сбивается. Он прав, и это жжёт сильнее всего – мой телефон разрядился в самый неподходящий момент, и я не была рядом, когда Дима нуждался во мне. Но я не дам Сергею перевернуть всё с ног на голову.

– Может, потому что я работаю ночами, чтобы твои дети могли есть? – мой голос дрожит, но я держусь, глядя ему прямо в глаза. – Может, потому что я с утра вожу Соню по врачам, пока ты устраиваешь цирк с Мариной и её сыном, наплевав на чувства детей? Ты хоть раз подумал, как им больно видеть, что ты выбрал чужую семью вместо своей?

Сергей морщится, отводит взгляд, и я вижу, как его руки сжимаются в кулаки. Мои слова попали в цель, но он не сдаётся, снова переходя в атаку:

– Значит, ты теперь святая, да? А я – чудовище, которое всё разрушило? Ты хоть понимаешь, как я перепугался, когда узнал, что он пропал? Я… я чуть с ума не сошёл, Мира!

– А ты понимаешь, что это ты довёл его до этого? – перебиваю я, шагая к нему ближе, и мой голос становится громче, несмотря на желание сдержаться. – Ты притащил Марину с ее сыном в аквапарк, не спросив, хотят ли твои дети знакомиться с ними! Ты вообще-то бросил их, Сергей, ради своей новой жизни, а Дима… он просто ребёнок, который не знает, как с этим справиться!

Он открывает рот, чтобы возразить, но слова застревают у него в горле. Его взгляд мечется, и я вижу, как в нём проступает что-то новое – не гнев, не обида, а сожаление. Он опускает плечи, проводит рукой по мокрым волосам, и на миг передо мной стоит не тот самоуверенный Сергей, а человек, который осознал, что натворил.

– Я… я не хотел, – наконец выдавливает он, и его голос ломается. – Я думал, он поймет, привыкнет. Думал, Марина… она сможет как-то с ними общий язык… – он замолкает, качая головой. – Я ошибся, Мира. Но я не хотел его потерять. Когда ты написала, что он дома, я… я сразу сорвался сюда. Потому что… потому что я люблю вас.

Его последние слова повисают в воздухе тяжёлым, непривычным эхом, которое отдаётся в моей голове, словно в пустой комнате. Я смотрю на него, не веря тому, что слышу, не позволяя себе поддаться этому слабому моменту, этой жалости, которую он пытается вызвать. Он стоит передо мной мокрый, потрёпанный, взгляд его полон искреннего сожаления, но я не могу забыть того ужаса, который пережила сегодня. Не могу простить.

– Любишь? – повторяю я, и в моём голосе звенит горькая насмешка. – Ты серьёзно хочешь сказать, что любишь нас, после того, как изменял, как бросил нас без денег, как твой сын сбежал, а ты почти два часа ничего не делал? После того, как ты привёл эту женщину и её сына, зная, каково будет нашим детям видеть тебя с ними? Это такая у тебя любовь? Или ты любишь только себя и своё удобство?

Сергей отворачивается, избегая моего взгляда, и впервые я вижу, как он теряется, как его уверенность рушится, как на его лице проступает вина, которую он не может скрыть за привычной маской равнодушия.

– Я знаю, я виноват, – хрипло говорит он, наконец, опуская взгляд в пол, и его плечи медленно оседают, словно под тяжестью всего произошедшего. – Но я не думал, что всё получится именно так. Я хотел, чтобы дети поняли, что жизнь не заканчивается разводом…

– Твоя жизнь не закончилась, Сергей, а вот наша, кажется, только что треснула окончательно, – мой голос звенит холодно, почти ледяным тоном, в котором скрыта боль, слишком сильная, чтобы я могла её показать сейчас. – Ты говоришь, что любишь нас? Тогда где ты был все это время? Или эта твоя «любовь» проснулась только сейчас, когда ты испугался потерять сына?

Он вскидывает голову, смотрит на меня с отчаянием, словно впервые осознав, как глубоко зашёл, как много боли причинил своим безразличием и эгоизмом.

– Я ошибся, я понимаю, – повторяет он уже тише, но я вижу в его глазах и другое – страх, что он действительно всё потерял, что теперь пути назад уже нет. – Но я правда боялся за него. Я… я не знал, как поступить, я просто растерялся, а телефон у тебя был отключён…

Его голос звучит беспомощно, жалко, как у человека, которого придавило грузом собственных ошибок и он не знает, как выбраться из-под этой тяжести.

– И ты решил свалить всё на меня? – спрашиваю я резко, поднимая взгляд, и вижу, как он снова напрягается, как привычная ему защита начинает возвращаться, и его лицо снова становится жёстким, почти злым.

– Нет, я не это хотел сказать. Просто когда я приехал и увидел тебя с этим мужиком, у меня… у меня просто сорвало крышу, понимаешь? Я подумал, что ты уже начала новую жизнь, что тебе плевать на то, что происходит… с Димой!

– Мне плевать?! – перебиваю я, голос срывается на крик, и я сама не замечаю, как делаю шаг вперёд, глядя ему прямо в глаза с такой яростью, что он невольно отступает. – Ты хоть понимаешь, что со мной творилось, когда узнала, что он пропал? Можешь хотя бы представить, что это такое для матери – потерять ребёнка и знать, что в это время он один, напуган и совершенно не понимает, куда ему идти?

Сергей смотрит на меня, и я вижу, как он борется с самим собой, с тем, чтобы сохранить остатки своей гордости.

– Прости, – выдавливает он, и его голос еле слышен, почти шёпот. – Прости меня за всё, Мира.

Но я уже не могу простить его. Не сейчас, возможно, уже никогда. Сердце так сильно сжалось от боли и гнева, что я едва дышу, и мне хочется только одного – чтобы он ушёл, чтобы я могла закрыть дверь, чтобы это всё закончилось прямо сейчас, хотя бы на сегодня.

– Уходи, Сергей, – говорю я тихо, но так, чтобы он понял – это окончательно. – Просто уходи. Сегодня я больше не хочу тебя видеть.

Сергей замирает на пороге, его плечи опущены, а глаза наполнены болью и каким-то отчаянием, которого я не видела раньше. Он стоит, промокший до нитки, растерянный, и впервые я ощущаю, что передо мной не самоуверенный мужчина, который привык получать всё, что хочет, а человек, потерявший что-то важное и не знающий, как это вернуть.

– Мира, мне больше некуда идти, – произносит он сдавленно и хрипло, и в его голосе звучит откровенное отчаяние. – Я порвал с Мариной. Понимаешь, я всё осознал, я понял, как ошибался… И сейчас я боюсь, что потеряю вас всех окончательно.

Я молчу, смотрю на него, чувствуя, как моё сердце разрывается между желанием поверить и страхом снова обжечься. Он так много раз уже подводил нас, так много боли причинил детям, и простить это одним признанием ошибок невозможно.

– Сергей, это был твой выбор, – говорю я тихо, чувствуя, как каждое слово причиняет боль не только ему, но и мне самой. – Ты не думал о нас, когда уходил, ты не думал о том, что испытывают дети, когда привёл Марину в их жизнь. Теперь слишком поздно говорить о том, что ты осознал что-то.

Он вздрагивает, делает шаг вперёд, протягивая ко мне руку, словно пытаясь удержать то, что уже давно ускользнуло.

– Я понимаю, Мира, я всё понимаю! Но дай мне шанс. Позволь мне вернуться, пожалуйста. Я докажу тебе, что могу быть другим, что могу быть настоящим отцом и мужем.

В этот момент в коридоре появляется Маша. Её глаза красные от слёз, лицо бледное, а руки сжаты в кулаки, словно она едва сдерживает желание броситься на отца.

– Ты вообще себя слышишь, пап? – её голос дрожит от возмущения и обиды. – Ты думаешь, можно просто прийти и сказать: «Простите, я был неправ»? Ты нам реально устроил ад, а теперь хочешь обратно, как будто всё норм?

Сергей поворачивается к ней, пытаясь что-то сказать, но Маша не даёт ему вставить и слова:

– Ты даже не понял, что натворил, да? Ты привёл эту свою Марину с её сыном, который бил Димку и говорил нам в лицо, что ты теперь его папа, а мы тебе больше не нужны! И что ты сделал? Ничего! Стоял и молчал, как будто так и надо!

Она резко переводит взгляд на меня, и в её глазах читается ярость, смешанная с болью.

– Мам, неужели ты его снова простишь? Серьёзно? После всего, что он сделал? Да мы без него уже лучше живём! Он нам вообще не нужен!

Она бросает на него взгляд, полный такого гнева и презрения, что я вижу, как Сергей физически вздрагивает. Он опускает взгляд, и я чувствую, что эти слова ранили его гораздо сильнее, чем всё, что сказала я.

– Маш… – тихо произносит он, его голос ломается. – Пожалуйста, я хочу всё исправить. Я сделаю что угодно, лишь бы вернуть вас.

Дочь качает головой, её глаза снова наполняются слезами, но она сдерживается, не позволяя себе заплакать перед ним.

– Нет, пап. Ты всё испортил сам. Ты думаешь, что можно просто вернуться, и мы такие: «Ну окей, проехали»? Нет, так не работает! Ты выбрал Марину и её сына, вот и езжай к ним!

Она резко поворачивается, уходит обратно в комнату, хлопнув дверью так громко, что содрогнулись стены. В коридоре повисает гнетущая тишина, в которой слышно только тяжёлое, неровное дыхание Сергея.

– Мира, пожалуйста, – шепчет он, и в его голосе столько боли, что на миг мне хочется его пожалеть. – Я всё осознал. Я хочу исправить. Дай мне шанс. Я… я люблю вас.

– Любил бы – не довёл бы до этого, – отрезаю я, и мой голос становится твёрже, хотя внутри всё рвётся на части. – Уходи, Сереж. Дима дома, он в безопасности, и это всё, что тебе нужно знать. Остальное… остальное уже не твоё дело.

Он смотрит на меня, как будто хочет что-то сказать, но слова застревают у него в горле. Его плечи опускаются, он кивает – медленно, смиренно – и отступает к двери. Я вижу, как он борется с собой, как хочет остаться, но я уже не могу его впустить. Он поворачивается и уходит, а я закрываю дверь, прислоняюсь к ней спиной и медленно сползаю вниз, чувствуя, как слёзы наконец прорываются наружу.

Глава 22

Сергей

Выхожу из подъезда, и холодный воздух бьёт в лицо, как пощёчина. Дождь всё ещё моросит. Мелкий, противный, он пропитывает мою куртку, но мне всё равно. Внутри пустота – тяжёлая, гулкая, как будто кто-то вырвал из меня всё, что ещё держало на плаву.

Мира не стала меня слушать, захлопнула дверь, отрезала меня от моих же детей, и я понимаю её – чёрт возьми, я сам всё разрушил, своими руками, шаг за шагом. Но принять это… не могу.

Её слова звенят в голове, каждое – как удар: «Ты потерял нас», «Ты довёл Диму до этого». Мира, конечно, права, но от этого только хуже. Я разбитый, потерянный, стою под этим чёртовым дождём и не знаю, куда идти, что делать с этой болью, что разъедает меня изнутри.

Машина припаркована у подъезда, я сажусь за руль, мокрый, с трясущимися руками, и понимаю, что надо ехать. Не домой – у меня больше нет дома. К Марине. Не потому, что хочу её видеть – от одной мысли о ней меня тошнит, – а чтобы забрать свои вещи и поставить точку. Окончательную.

Я завожу двигатель, и дорога передо мной расплывается – то ли от дождя, то ли от подступающих слёз, которые я сдерживаю, не давая им вырваться. Мне не хочется к Марине, абсолютно, но выбора нет. Надо закончить это, чтобы хоть что-то в моей жизни стало ясным.

Когда я подъезжаю к её дому, ноги будто свинцом наливаются. Поднимаюсь по лестнице, стучу в дверь – коротко, резко, без всякого желания затягивать. Она открывает почти сразу, и я вижу её – кроткую, грустную, с красными глазами и опущенными плечами. Марина, которая всегда была такой бойкой, теперь выглядит как тень самой себя. Она смотрит на меня, пытается улыбнуться, но улыбка выходит жалкой, вымученной.

– Серёж, ты пришёл… – начинает Марина тихо, почти шёпотом, и делает шаг ко мне. – Я… я хотела поговорить. Я ошиблась, погорячилась. Мне просто было обидно за тебя, за нас, вот я и вела себя так глупо. Прости меня, давай попробуем ещё раз…

Её слова скользят мимо меня, как этот дождь по стеклу. Я не хочу её слушать, не хочу вникать. Всё, что чувствую – это усталость и злость, которые сжигают остатки терпения. Я прохожу мимо неё, не глядя, иду в комнату, где лежат мои вещи – сумка с одеждой, пара книг, какие-то мелочи. Начинаю собирать, молча, методично, лишь бы поскорее уйти.

– Серёжа, подожди, – её голос дрожит, она идёт за мной, тянет руку, но я отстраняюсь. – Я же вижу, что тебе плохо. Давай поговорим, я всё исправлю…

– Нет, Марина, – обрываю я её, резко поворачиваясь. Мой голос звучит холодно, твёрдо, как металл. – Всё кончено. Я пришёл за вещами. Больше мне от тебя ничего не нужно.

Она замирает, смотрит на меня широко раскрытыми глазами, и я вижу, как её лицо начинает дрожать. А потом Марина ломается – слёзы текут по её щекам, она всхлипывает, закрывает рот рукой, но это не останавливает рыдания. Я отворачиваюсь, сгребаю последние вещи в сумку, но тут она делает то, чего я не ожидал.

– Никитка! – кричит она, и её голос срывается в истерику. – Никитка, иди сюда!

Мальчишка выбегает из соседней комнаты – маленький, растрёпанный, с сонными глазами. Он видит её слёзы, видит меня с сумкой, и его лицо мгновенно кривится от испуга. Марина опускается на колени, хватает его за плечи и начинает говорить, почти выкрикивать:

– Папа нас бросает, Никитка! Он уходит, оставляет нас одних!

Мальчик смотрит на меня, его глаза наполняются слезами, и через секунду он бросается ко мне, цепляется за мои ноги, рыдая так, будто мир рухнул.

– Папа, не уходи! Не бросай меня! – его голос тонкий, надрывный, и каждое слово режет меня, как нож.

«Она совсем ненормальная», – думаю я, чувствуя, как кровь закипает от ярости. – «Это же надо додуматься, втянуть ребёнка в свои манипуляции. Она сломает ему всю психику, таская домой каждого своего мужика и называя его папой. Сначала был тот алкаш, потом я, теперь кто следующий? Никитка будет думать, что все мужики – предатели, потому что она не умеет держать свою жизнь в порядке».

Застываю оттого, как кровь стынет в жилах. А потом поворачиваюсь к Марине, и ярость взрывается во мне, как граната.

– Зачем ты это делаешь?! – ору я, перекрикивая её всхлипы и плач Никиты. – Зачем ты втягиваешь ребёнка в свои игры, Марина?! Ты что, совсем с ума сошла?!

Она поднимает на меня взгляд, полный слёз и злобы, и кричит в ответ:

– А ты зачем его приручал?! Зачем внушал ему, что ты его отец, если не собирался им быть?! Это ты виноват, Серёжа! Ты дал ему надежду, а теперь бросаешь нас!

Её слова бьют меня, но я не позволю Марине переложить всё на меня. Наклоняюсь к Никите, пытаюсь отцепить его маленькие руки от своих ног, бормочу что-то успокаивающее, хотя голос дрожит от гнева:

– Никита, всё хорошо, не плачь, я не… – но он не слушает, только сильнее вцепляется в меня, и я чувствую, как внутри всё рвётся от этой сцены.

– Я никогда не собирался быть ему отцом! – рявкаю, выпрямляясь и глядя на Марину с такой злостью, что она невольно отступает. – Мне было вас жалко, понимаешь? Ты – никчёмная, неспособная ни к чему дура, которая цепляется за любого, кто посмотрит в твою сторону! Я просто помогал вам, а ты решила, что я теперь твой спаситель? Нет, Марина, это конец!

Она смотрит на меня, открыв рот, её лицо перекошено от шока и боли, но мне уже всё равно. Никита всё ещё плачет, обнимая мои ноги, и я чувствую себя чудовищем, но я не могу больше это терпеть. Поднимаю свои вещи, отстраняю мальчика – мягко, насколько могу, – и иду к двери.

Марина кричит мне вслед что-то бессвязное, но я не оборачиваюсь. Хлопаю дверью, спускаюсь по лестнице, и только в машине позволяю себе выдохнуть. Руки трясутся, в голове шум, а перед глазами – заплаканное лицо Никиты и пустые глаза Димы. Я потерял всё. И, кажется, уже не знаю, как это исправить.

Сажусь в машину, бросаю сумку на заднее сиденье и просто сижу, глядя в пустоту. Двигатель молчит, дождь тихо стучит по крыше, и я не знаю, куда ехать.

Домой? Какое там домой – у меня больше нет дома. Мира ясно дала понять, что не хочет меня видеть. Но ноги сами жмут на педаль, руки крутят руль, и я еду к нашему дому. Не знаю зачем. Может, просто чтобы быть ближе, чтобы убедиться, что они там, что Дима в тепле, что Соня и Маша спят спокойно.

Паркуюсь под нашими окнами, заглушаю мотор и откидываюсь на сиденье. Холод пробирает сквозь влажную куртку, но я не включаю печку – пусть. Может, это хоть немного отрезвит меня.

В голове крутится всё, что было. Я костерю себя на чём свет стоит. Как я мог так всё испортить? Ведь мог бы сейчас быть там, с ними. В тепле, в уюте их маленькой квартиры. Мира бы сварила что-нибудь вкусное – она всегда готовила так, что пальцы оближешь, даже из простых продуктов. Мы бы поужинали всей семьей, а после, уложив детей, сели бы с ней на диван. Я бы обнял её, притянул к себе, и мы бы смотрели какой-нибудь дурацкий фильм, смеялись над тупыми шутками.

Как же давно я не был близок с женой – её тепло, запах, тихий смех, когда я шептал ей что-то на ухо. Всё это было так просто, так естественно, а я взял и выкинул это, как ненужный хлам.

Смотрю на окна. Кухня светится – всю ночь напролёт, ни на минуту не гаснет свет. Она работает. После всего этого ада, после того, как искала Диму, как пережила мой приход, она не спит, а вкалывает.

От этого внутри снова закипает злость – на себя, на неё, на всю эту жизнь. Я вспоминаю, какой усталой она выглядела сегодня, какой худой, с этими тёмными кругами под глазами. Она себя гробит, а я… я даже не могу ей помочь, потому что сам всё разрушил.

Ночь тянется бесконечно. Я не сплю – то ли от холода, то ли от мыслей, которые жрут меня живьём. С рассветом, когда небо начинает сереть, выбираюсь из машины. Голодный, уставший, злой – на себя, на судьбу, на всё. Ноги несут меня в подъезд, я сам не знаю, что собираюсь делать.

И тут дверь её квартиры открывается, и выходит Мира – с ведром, тряпкой, шваброй, вся эта её уборочная амуниция в руках. Она выглядит ещё хуже, чем вчера, – бледная, осунувшаяся, с потухшими глазами. Увидев меня, она замирает, хмурится, и я вижу, как её губы сжимаются в тонкую линию.

– Ты зачем опять приехал? – голос её резкий, усталый, и она делает шаг назад, словно хочет захлопнуть дверь прямо перед моим носом.

Я молча подхожу, забираю у неё ведро и тряпку, игнорируя её удивлённый взгляд. Она пытается вырвать их обратно, возмущается:

– Серёж, отдай!

– Я перевёл тебе денег, – обрываю её, глядя прямо в глаза. Мой голос хриплый, но твёрдый. – Иди спать, Мира. Я сам всё вымою.

Она открывает рот, чтобы возразить, но я вижу, как её силы на исходе. Мира смотрит на меня – долго, тяжело, будто пытается понять, что мной движет. Потом качает головой, сдаётся, и молча уходит обратно в квартиру.

Стою с её ведром в руках, чувствуя себя одновременно идиотом и человеком, который хоть что-то может сделать правильно. Остаюсь в подъезде, начинаю мыть полы – молча, упрямо, будто это может хоть немного искупить всё то дерьмо, что я натворил.