Текст книги "Развод. Цена многодетного счастья (СИ)"

Автор книги: Ира Орлова

Соавторы: Виктория Ким
сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц)

Глава 35

Утро приходит тихо, как всегда – серый свет пробивается через шторы, за окном гудят машины, вывозят мусор, и я просыпаюсь от звука воды в ванной. Сергей уже встал, я слышу, как он включил кран в ванной.

Я лежу, глядя в потолок, в груди тоскливо, как будто я потеряла что-то важное, но вместе с этим – лёгкость, как после долгой болезни, когда жар спадает. Встаю, натягиваю халат и иду на кухню варить кофе – не для него, для себя.

Сергей появляется через полчаса, когда я уже сижу с кружкой, грея руки. В руках у него сумка – та самая, с которой он уходил к Марине и вернулся сюда. На нём джинсы, куртка, лицо усталое, под глазами тени, как у меня. Сергей ставит сумку у порога, смотрит на меня, и я вижу, как он мнётся, как будто не знает, с чего начать.

– Мира, – говорит он наконец, голос хриплый, как после бессонной ночи, – я собрал вещи. Не хочу тебя напрягать своим присутствием больше. Поживу у мамы, пока она тут, а там, может, нас разведут скоро, и мы разберёмся с имуществом. Не хочу, чтобы ты каждый день на меня натыкалась.

Я киваю, чувствуя, как его слова ложатся на сердце – не тяжёлым камнем, а чем-то мягким, но всё равно давящим. Он уходит, и это правильно, но внутри всё равно щемит – не от любви, а от привычки, от того, что этот дом столько лет был нашим, а теперь он пустеет.

Я ставлю кружку на стол, пальцы дрожат, и говорю, стараясь держать голос ровным:

– Хорошо, Серёж. Давай выставим квартиру на продажу? Если найдётся покупатель до суда, можем заключить мировое соглашение, разделить всё пополам. Так будет проще.

Он смотрит на меня, чуть прищуривается, как будто обдумывает, потом кивает, теребя ремешок сумки.

– Я не против, – отвечает он, и голос его звучит глухо. – Надо только у юристов уточнить, как это правильно оформить, чтобы без косяков. Я позвоню своему знакомому, он в этом шарит, узнаю, что к чему. Ты тоже спроси, если хочешь.

– Спрошу, – говорю я, и в голове уже крутятся мысли: риелтор, документы, бесконечные звонки. Но это лучше, чем тянуть эту неопределённость дальше. – И ещё… с детьми. Ты говорил, что хочешь быть с ними. Давай так: я составлю график – школа, кружки, Сонины реабилитации, – а ты выберешь время, когда сможешь их забирать, помогать. Чтобы всё чётко было.

Он кивает, чуть расслабляется, как будто эта конкретика даёт ему точку опоры. Достаёт телефон из кармана, тыкает в экран пальцем и говорит:

– Да, составь, пожалуйста. Скинь мне в мессенджер, я посмотрю. Диму на футбол могу водить, с Машей погулять, если она не против. Соню… ну, к врачам, если надо, тоже готов. Я хочу помогать, Мира, правда. Не только деньгами, а вот так, чтобы они меня видели.

– Хорошо, – отвечаю я, и голос мой звучит тише, чем я хочу, потому что внутри всё колотится – от облегчения, что он не спорит, и от тоски, что он уходит, что наша любовь, наш брак, закончены. – Я сегодня займусь этим, пришлю.

Он кивает, берёт сумку, перекидывает её через плечо, и я вижу, как он задерживается у порога, как будто хочет что-то сказать, но не решается. Потом всё-таки поворачивается ко мне.

– Спасибо, Мира, – говорит он тихо, почти шепотом. – За всё. Ты была прекрасной женой и матерью. А я… я постараюсь не подвести вас. И тебя больше не трогать.

Он уходит, дверь закрывается с мягким щелчком, не хлопает, как до этого, а будто подводит черту – аккуратную, но окончательную. Я слышу, как его шаги глохнут в подъезде, как заводится машина под окном, и остаюсь одна.

Кофе остыл, на столе лежит Машина тетрадь, забытая с вечера. На душе тоскливо, как будто я потеряла кусок себя – не Сергея, а ту жизнь, где мы были вместе, где я верила, что он мой навсегда. Это не любовь, это память, которая цепляется за меня, как старый свитер, который давно пора выбросить. Но дышать становится легче – воздух в доме уже не давит его присутствием, и я чувствую, как плечи расправляются, как будто я сбросила рюкзак, который тащила годы.

Я сижу, смотрю в окно. Сергей ушёл, и это не победа, не радость, а просто шаг – тяжёлый, но нужный. Беру телефон, открываю заметки, начинаю писать график – школа с восьми до двух, футбол Димы по вторникам и четвергам, рисование Маши в субботу, реабилитация Сони пять дней в неделю. Пальцы дрожат, но я пишу, потому что это моя жизнь теперь – не его, не наша, а моя.

Жизнь идёт своим чередом, как река, которая сначала бурлит после дождя, а потом успокаивается, находя русло.

Первые недели после ухода Сергея тоска терзает душу. Одиночество сдавливает грудь, как холодный обруч, особенно по утрам, когда я варю кофе только для себя и смотрю на пустой стул напротив.

Страх не справиться с детьми, с деньгами, с этой новой жизнью без него душит меня, пока я считаю копейки в кошельке и проверяю, выключен ли свет в гостиной, чтобы счётчик не крутился зря.

Но постепенно становится легче – не сразу, а как будто кто-то медленно убирает камни с плеч, один за другим. Я отказываюсь от мытья подъездов и оставляю только работу оператором.

При грамотном распределении денег – алиментов от Сергея, моей зарплаты и пособий, которые я оформила, – нам более-менее хватает. Я учусь считать каждую мелочь, вычёркиваю лишнее – никаких чипсов, только хлеб и крупы, – и это даёт мне странное чувство уверенности, как будто я наконец держу руль, а не плыву по течению.

Сергей, как и обещал, помогает с детьми. По вторникам и четвергам он забирает Диму на футбол – я вижу, как сын сначала хмурится, тянет капюшон на глаза, но потом возвращается с лёгкой улыбкой, рассказывая за ужином: «Мы с папой пиццу ели!»

По субботам он проводит время с Машей, даже сводил ее в музей. Хоть она и ворчала после: «Он всё равно ничего не понимает в искусстве».

Сергей старается и финансово не обижает – присылает деньги вовремя, иногда даже сверх того, с коротким сообщением в мессенджере: «Купи Соне что-нибудь тёплое, зима близко».

Я читаю это, и в груди что-то сжимается – не от благодарности, а от воспоминаний, как было раньше…

Нина Петровна тоже не остаётся в стороне. Она приносит пироги с капустой, ещё тёплые, завёрнутые в полотенце, садится с Соней на диван, читает ей сказки про зайцев, а я могу лечь и выспаться, не боясь, что дочь проснётся одна и начнёт звать меня. Однажды, уходя, она обнимает меня у порога и говорит:

– Мира, ты умница. Я тобой горжусь. А если что – зови, я всегда рядом.

– Спасибо, Нина Петровна, – отвечаю я, чувствуя, как её слова греют и добавляю, чуть севшим голосом: – Вы мне как вторая мама стали.

Она хмыкает, отводит взгляд, но я вижу, как глаза её блестят, и понимаю, что это не пустые слова для неё.

Квартиру я выставляю на продажу через неделю после того разговора. Покупатель находится быстро – быстрее, чем я ожидала. Это многодетная семья: мама с громким смехом, папа с бородой, трое детей, которые носятся по комнатам, трогают обои и спорят, где чья кровать будет. Они шумные, счастливые, и я, глядя на них, вдруг грущу – не от зависти, а от того, что этот дом, полный наших слёз, теперь станет для них началом чего-то нового, чистого.

Мы с Сергеем встречаемся у риелтора, чтобы обсудить детали.

– Серёж, они дают хорошую цену. Предлагаю продать, разделить деньги пополам. Если до суда успеем, заключим мировое соглашение, чтобы не тянуть.

Он кивает, трёт подбородок и говорит, глядя на стол:

– Я не против. Мне не нужна вся половина, Мира. Ты ищи нормальное место для себя и детей, а мне нужна определённая сумма – сниму что-нибудь, начну заново. На остальное не претендую.

– Хорошо, – отвечаю я, чувствуя, как его слова снимают ещё один слой тревоги, как будто развязывают узел в груди. – Тогда я начну смотреть варианты. Двушку где-нибудь поближе к школе, чтобы Диме и Маше не мотаться далеко.

– Да, ищи, – говорит он, поднимая глаза, и добавляет тише: – Только, чтобы не совсем маленькая и ремонт не убитый. Не хочу, чтобы вы в тесноте ютились.

– Спасибо, – выдыхаю я, и в голосе больше усталости, чем благодарности, но он кивает, понимая.

Дети тоже меняются. Дима оттаивает – не сразу, а медленно, как лёд под весенним солнцем. Он больше не молчит, когда Сергей заходит, даже пару раз сам спрашивает: «Пап, в субботу поедем на картинг?»

Я вижу, как он борется с собой – с этой злостью, что ещё живёт в нём, с обидой, что колет, как заноза, и с любовью, которую он не может задушить.

Маша сдруживается с Яной. Они пропадают вместе целыми днями, рисуют какие-то комиксы про котов, хихикают над телефоном, глядя на мемы. Два раза Маша даже ночует у неё.

Как-то вечером, перед сном, она сидит на диване, подтянув колени к подбородку, и говорит, глядя в потолок:

– Мам, Янка классная. Мы с ней прям как сестры.

– Это здорово, – произношу тихо. – Расскажи про неё.

Дочь оживляется, поворачивается ко мне и начинает тараторить, как будто только этого и ждала:

– Ну, они с папой вдвоём живут, её мама же кукухой поехала, бросила их, и с тех пор они сами по себе. У них квартира небольшая, но уютная, только бардак везде. Яна сама посуду моет, потому что её папа, Мирон Андреевич, вечно работает. Она ржёт, что без нее он давно бы пропал. Ещё он готовить не умеет – они пиццу заказывают или пельмени варят, а Яна мне такие смешные фотки показывала, как он пельмени разогрел, а они в кастрюле слиплись в один ком. Женской руки там явно не хватает. Но он прикольный, добрый такой, всё время её обнимает, спрашивает, как дела, и не бросил её, как некоторые. Не нашёл себе другую, хотя мог бы.

В её словах мелькает тень обиды на Сергея. Сама же я вспоминаю Мирона и ловлю себя на том, что улыбаюсь. Но быстро отгоняю эти мысли. Маша, заметив мою улыбку, хитро прищуривается и продолжает:

– А знаешь, он спрашивал про тебя. Типа: «Как там мама твоя? Передавай ей привет». Я сказала, что ты норм, но усталая, и он такой: «Ну, значит надо больше отдыхать. На природу выбираться». Яна потом шепнула, что надо вас в лес вытащить, и мы поржали, что было бы круто нам стать настоящими сёстрами. А то у неё изжога от пиццы, а он совсем пропадёт со своими пельменями.

– Маша! – я вспыхиваю, чувствуя, как щёки горят, и хлопаю её по плечу подушкой. – Вы там что, свахи, решили нас поженить?

– Да ладно, мам, – смеётся она, отмахиваясь. – Просто он хороший, а ты одна. Яна говорит, он про тебя пару раз спрашивал, когда меня домой подвозил. Ну подумай, а? Хуже-то не будет.

Она хихикает, а я качаю головой, но внутри что-то дрогнет – не от смущения, а от странного тепла, которого я давно не чувствовала.

Невольно в голове всплывает мысль, что Маша с Яной, сами того не зная, плетут какую-то ниточку, тонкую, как паутина, но заметную. Но я торопливо отгоняю эти глупости, правда, они остаются где-то на краю сознания.

– Спи давай, сваха, – говорю я, подтыкая ей одеяло, и она бурчит что-то невнятное, уже засыпая.

А я остаюсь сидеть, глядя на её спокойное лицо и наслаждаясь тишиной, покоем и чувством независимости.

Глава 36

Суд проходит быстро – пара подписей, сухой голос судьи, читающей что-то монотонное про «расторжение брака», штамп в паспорте и всё, нас с Сергеем официально разводят.

Я стою в коридоре суда, сжимаю сумку с документами и чувствую, как внутри оседает пустота, холодная и гулкая, как после долгого шума, когда наступает тишина, а в ушах ещё звенит от привычного гвалта. Столько лет брака – свадьба в дешёвом платье, первая ночь в съёмной квартире с обоями в цветочек, крики новорождённой Маши, покупка жилья, Димины первые шаги, Сонин диагноз – всё это теперь сжато в этот штамп, в эту точку, которой я боялась и ждала.

Сергей стоит рядом, смотрит на меня, глаза усталые, но спокойные, как будто он уже смирился раньше меня. Он говорит тихо, голос чуть хрипит, как от простуды:

– Ну, вот и всё, Мира. Теперь точно точка.

– Да, – киваю я, и голос звучит глухо. – Удачи тебе, Серёж.

– И тебе, – отвечает он, кивает коротко и уходит, его шаги глохнут в длинном коридоре.

Я остаюсь одна. В груди щемит – не от любви, а от тоски по тому, что было, по той Мире, которая верила, что мы навсегда, что он мой, а я его. Я разведённая женщина, под сорок, с тремя детьми, и эта мысль давит.

Квартиру продаю через неделю, та семья въезжает почти сразу, их дети уже носятся по комнатам, топают по полу, где Дима учился ходить, трогают стены, где Маша рисовала фломастерами свои первые «шедевры».

Грузчики выносят наш старый диван и я стою у окна, смотрю, как они грузят его в фургон, и чувствую, как тоска сжимает горло.

Это был наш дом – здесь я готовила борщ, пока Сергей смотрел футбол, здесь мы ссорились до хрипоты, отсюда он ушёл, хлопнув дверью, оставив меня с пустым холодильником и детьми, которые нуждались в нем…

Деньги делим, как договорились. Серёжа покупает себе комнату в коммуналке где-то на окраине.

– Мне хватит, Мира. Лишь бы крыша над головой была. Там кровать, стол, плита – жить можно.

Я нахожу двушку недалеко от школы – небольшую, но светлую, с балконом, где можно поставить горшок с цветами, и окнами на парк, где листья уже желтеют. Это наша с детьми собственность, впервые что-то только моё, не «наше», и я, подписывая бумаги у нотариуса, чувствую странное облегчение, как будто сбрасываю старую кожу, но под ней всё ещё ноет – тоска по той жизни, где я была женой, где был он, где мы были семьёй, а не двумя чужими людьми с общей историей.

Переезд проходит суматошно. Все заставлено коробками с вещами. Так странно, вся наша жизнь уместилась в них…

Сергей помогает, как обещал: приезжает с утра, таскает коробки, потея и кряхтя, чинит шатающийся шкаф, который мы купили с рук за полцены – дверца скрипит, но он затягивает болты, бормоча: «Держаться будет». Он пылесосит ковёр, пока я вытираю пыль, даже прикручивает новый кран в ванной, когда старый начинает течь – вода капает на пол, и он ругается себе под нос: «Дрянь какая-то, а не кран».

Он молчит больше, чем говорит, но я вижу, как он старается – не для меня, а для детей, для этого чувства, что он ещё нужен. Мы пересекаемся на кухне, пока я разбираю тарелки и он вдруг спрашивает, вытирая руки о джинсы:

– Ну теперь, тут вроде всё нормально. Но ты если что сломается, звони, я приеду, починю.

– Спасибо, – отвечаю я, глядя на него. – Пока вроде всё работает. Но если что – позову.

– Хорошо, – кивает он, и уходит к детям, чтобы помочь Диме собрать его стол – я слышу, как они спорят, куда ставить лампу.

Я смотрю ему вслед, на его спину, и понимаю, что моя прошлая жизнь теперь за чертой. Точка поставлена, и я дышу глубже, чем раньше, но тоска всё равно живёт во мне, как старый сосед, которого не выгнать.

Столько лет прожить вместе – это не просто брак, это привычка вставать вдвоём, варить кофе на двоих, спорить из-за мелочей, радоваться первому снегу вместе. Теперь я одна, и эта мысль щемит каждый раз, когда я вижу его, или чувствую запах его парфюма, который я же ему и дарила. Но я знаю: назад нельзя, и эта новая двушка – мой шанс начать заново, даже если сердце ещё цепляется за то, что умерло.

Дети осваиваются быстро – Дима вешает постер с футболистами над кроватью, приклеивая его скотчем так криво, что я молча поправляю, пока он не видит. Соня привыкает к новой квартире, таскает своих кукол из комнаты в комнату.

Маша красит стену над своим диваном в голубой, ворча, что запах краски «выедает мозг». Но она же через пару дней приходит ко мне с горящими глазами, плюхается на стул на кухне, хватает мою кружку с остывшим чаем и говорит, глядя поверх края:

– Мам, давай съездим на пикник? На речку, всей семьёй. Ну, с Яной и её папой тоже. Будет круто, представляешь – шашлыки, природа, мы с Яной палатку поставим. Плиз!

Я смотрю на неё, на её растрёпанный хвост, выбившиеся пряди и качаю головой. Долгий брак – это не просто цифра, это утрамбованные в меня привычки: варить ужин на четверых, стирать его рубашки, планировать выходные с ним, даже если они заканчивались ссорами и его хлопком дверью.

Теперь я одна, и каждый день напоминает мне об этом, когда никто не включает телевизор с новостями, не гремит ложкой в чашке. Тоска щемит сердце, как старая мелодия, которую я не могу забыть, – не потому, что хочу Сергея назад, а потому, что привыкла быть частью «мы», а не просто «я», и эта новая роль давит.

– Маш, я не знаю, – говорю я, теребя край кухонного полотенца. – У меня дел полно – коробки ещё не разобраны, в ванной надо швы освежить, Соня неизвестно, как воспримет эту поездку, да и ехать далеко. Может, в другой раз?

– Да ладно тебе, мам! – она закатывает глаза, но голос её мягче, чем обычно, с ноткой той заботы, которую она прячет за подростковой резкостью. – Ты вечно занята, а я хочу, чтобы ты отдохнула. Папа с Соней посидит, в конце концов. Ну или мы за ней присмотрим. Ну пожалуйста, я всё организую!

– Нет, Маш, – отрезаю я грубее, чем хочу, как будто я защищаюсь от её напора, от этой идеи, которая кажется мне чужой, слишком лёгкой для моей жизни, где всё всегда было тяжёлым – развод, денежные трудности, Сонины врачи. – Не сейчас. Мне нужно время, чтобы тут всё наладить.

Она хмурится, губы сжимаются в тонкую линию, но не спорит – встаёт, бросает: «Как хочешь», и уходит в свою комнату, хлопнув дверью чуть громче, чем надо.

Я остаюсь с чувством вины, которое колет, как иголка, и тоской, что снова накатывает, как волна. Я разведённая женщина, мать троих, и мне кажется, что такие вещи – пикники, море, смех – это для других, для тех, кто не тащил семью на себе, пока муж гулял с Мариной, для тех, кто не считал копейки, чтобы приготовить им поесть.

Сижу, смотрю на её пустой стул, и думаю о том, как мы с Сергеем ездили на озеро в первый год брака – жарили сосиски на костре, смеялись, когда он уронил шампур в песок, и я тогда была молодой, верила, что впереди только хорошее, что он мой навсегда.

Теперь это воспоминание – как нож, потому что хорошее кончилось, а я осталась с детьми, с этой пустотой. Второй раз в это не хочу. Не отпустило меня еще прошлое, чтобы нырять с головой в новые отношения.

Через два дня телефон звонит и голос на том конце знакомый, хрипловатый, с лёгкой насмешкой:

– Мира, это Мирон.

– Привет, – отвечаю я, и сердце вдруг стучит быстрее, чем нужно, как будто я жду подвоха. – Ты по поводу Сони? Что-то случилось?

– Нет, с ней все впорядке, не придумывай, – фыркает он. – Это твоя Маша с моей Яной меня достали. Талдычат про пикник на речке, как будто я им туроператор. Говорят, зовут тебя, а ты, как всегда, упираешься. Решил сам тебя вытащить из этой берлоги. Погода нормальная, место знаю – песок, сосны, шашлыки пожарим. Детям весело, а ты хоть воздухом подышишь.

Я молчу секунду, тереблю шнур от зарядки, лежащий на столе, кручу его вокруг пальца, пока не чувствую лёгкую боль, и внутри борются два голоса. Один кричит: «Не надо, ты не готова, ты только что развелась, сиди дома», а другой шепчет: «А почему бы нет? Один день, просто день, никто же от этого не умрет».

Я вздыхаю, глубоко, до дрожи в груди, и говорю:

– Мирон, я не знаю… У меня дел полно, коробки, работа, ехать далеко…

– Ой, да брось, Мира, – перебивает он, и в голосе его сквозит сарказм, но с тёплой ноткой, как будто он видит меня насквозь. – Дел полно у всех, а ты уже лет десять как на автопилоте. Маша хочет, чтобы ты улыбнулась, а не только тарелки мыла, Яна мне мозг вынесла, что ты «усталая, но классная». Я машину поведу, еду куплю, палатки у меня есть – две, не дырявые, не продувает. Скажи да, и хватит ныть. Один день на речке не убьёт, а тебе кислород нужен.

Его слова – про улыбку, про кислород – цепляют что-то внутри, ту часть меня, что устала быть только матерью, только тенью себя.

Маша с Яной уже все решили за нас, и я, кажется, в не особо против этого – не потому, что хочу флирта, а потому, что хочу вдохнуть, хотя бы раз, без этой тоски, что живёт во мне, как хроническая болезнь.

Я выдыхаю, медленно, и говорю:

– Ладно. Уговорил, черт тебя дери. Когда едем?

– В субботу, – отвечает он, и я слышу, как он ухмыляется, почти вижу эту его кривую ухмылку. – Утром заеду за вами.

– Хорошо, – киваю я, хотя он меня не видит, и пальцы разжимают шнур. – Спасибо, что позвонил.

– Спасибо, что не послала, – хмыкает он. – До субботы, Мира. Не передумай, а то Яна мне голову оторвёт.

Он кладёт трубку, а я сижу, глядя на телефон, в душе смешанные чувства. Маша вбегает на кухню, глаза блестят и кричит:

– Мам, ты серьёзно согласилась? Я знала, что Мирон Андреевич тебя уломает! Мы с Яной уже меню придумали. Будет два салата, бутерброды и шашлык из курицы, как ты любишь!

– Ты маленькая интриганка, – смеюсь я, кидая в неё полотенце, и она уворачивается, хихикая, как девчонка, которой удалось провернуть заговор.

Я смотрю на неё, на эту её радость, и думаю, что, может, этот пикник – не просто поездка, а шаг, маленький, но мой, в жизнь, где я не только выживаю, где я могу улыбаться, несмотря на эту тоску, что всё ещё шепчет мне: «Ты одна, ты всегда будешь одна. Да и кому ты нужна с тремя детьми?».