Текст книги "Развод. Цена многодетного счастья (СИ)"
Автор книги: Ира Орлова
Соавторы: Виктория Ким
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)
Глава 25
Сергей
Сижу на кухне у тёщи, глядя в пустую чашку. Мира ушла, хлопнув дверью так, что стекло в окне задрожало. Внутри всё сжимается от осознания, что я сделал только хуже. Её слова и взгляд, полный боли и ярости, жгут меня, как раскалённое железо, и я понимаю, что этот мой приход сюда был ошибкой. Соня всхлипывала, цепляясь за её руку, а я даже не успел ничего сказать, чтобы её успокоить. Да и что бы сказал?
Всё, что я хотел исправить, рухнуло прямо у меня на глазах, и теперь я сижу тут, как побитая собака, а тишина на кухне давит, как бетонная плита.
Тёща ходит кругами, её шаги гулко отдаются по линолеуму, и она вдруг останавливается, упирает руки в бока и смотрит на меня с таким видом, будто я только что её лично оскорбил.
– Ну вот, а я тебя предупреждала! – вдруг вскидывается она, хлопая рукой по столу так, что чашка подпрыгивает. – Я же говорила, надо было по-другому сделать! Я её знаю, как облупленную!
Отрываю взгляд от чашки, хмурюсь, чувствуя, как раздражение начинает тлеть внутри.
– Что?
– Что-что?! – она раздражённо машет рукой, будто я тугодум, который не понимает очевидного. – Ты зря сразу ей на глаза попался! Надо было мне сначала её обработать. Спокойно объяснить, что ты исправился, что понял, что совершил ошибку. А потом бы ты вышел, как сюрприз! А теперь она уйдёт, ещё больше надумает, тебя возненавидит, и всё!
Я фыркаю, откидываясь на спинку стула, и тру переносицу, пытаясь сдержать нарастающий гнев.
– Что за бред?
– Не бред! – она давит на меня, голос её уже раздражённый, даже назидательный. – Женщины такие, Серёж, они все такие! Пока не смягчишь, пока не объяснишь правильно, только хуже сделаешь! А ты вылез сразу, как дурак, вот она и взбесилась!
– Она меня уже ненавидит, вы что, не видите? – бросаю я резко, чувствуя, как внутри всё кипит. – Что бы это изменило, Валентина Петровна? Она бы всё равно меня не простила. И знаете что? Она права. Я сам всё разрушил, своими руками. Вы думаете, я сюда пришёл просто так, потому что мне некуда идти? Нет, я пришёл, потому что хотел всё объяснить, хотел попросить прощения, но я даже этого толком сделать не могу!
Она прищуривается, садится напротив меня, скрестив руки на груди, и смотрит с лёгким недоверием, будто я какой-то пациент, которого она собирается препарировать.
– Ну так объясни, раз уж начал. Что у тебя вообще с этой Мариной было? Почему ты всё бросил ради неё? Куда ты вообще полез с этой бабой?!
Я сжимаю зубы, чувствуя, как её слова бьют по больному, но она не останавливается.
– Не начинайте, – хриплю я, но она уже завелась.
– Нет, давай начну! – она подаётся вперёд, её голос становится громче, почти криком. – Ты дурень, Серёжа! Какого чёрта ты вообще с ней связался?!
Я резко встаю, стул скрипит подо мной, но ухожу я не сразу. Что-то внутри ломается. Мне нужно выговориться, выплеснуть всё, что гниёт в груди, как яд.
– Хотите знать? Хорошо! – бросаю ей в лицо, и мой голос срывается от напряжения. – Я ушёл не потому, что влюбился в Марину! Я ушёл, потому что сам не знал, чего хочу! Потому что рутина сожрала мозг, потому что я всё время чувствовал, что только и делаю, что вкалываю, а дома всё равно я плохой! После рождения Сони всё изменилось. Мира была вся в детях, в заботах, в больницах. Я приходил домой, а там тишина, только её усталые глаза и бесконечные списки дел. Я чувствовал себя лишним, понимаете? Как будто я не нужен и только мешаю.
Тёща хмыкает, её губы кривятся в презрительной усмешке.
– И ты решил, что с другой бабой будет проще?
Я горько усмехаюсь, качая головой, и продолжаю, не обращая внимания на её сарказм.
– Да, чёрт возьми, решил! Решил, что если уйду, то станет легче! Что вдруг она будет мягче, проще, не будет требовать, не будет пилить! Марина появилась случайно – работала в соседнем офисе, пересекались по делам, начали болтать. Она была… другая. Лёгкая, весёлая, без этого груза. Я не планировал ничего серьёзного, клянусь вам, просто хотел отвлечься. Но она начала цепляться ко мне, говорить, что я ей нужен, что её сын меня любит. И я… я повёлся. Думал, что смогу быть для них кем-то, что это как-то заполнит пустоту.
– Ну, молодец! – она хлопает в ладоши, её голос пропитан ядом. – Прям победитель по жизни!
– Да не орите вы на меня! – срываюсь я, глядя на неё в упор, и чувствую, как гнев начинает вытеснять стыд. – Я и без того знаю, что натворил!
– Так я тебя вразумить пытаюсь! – она подаётся вперёд, её глаза сверкают, но я уже не могу остановиться.
– Ага, пытаетесь, – язвительно усмехаюсь. – Только не тем способом. Я всё понимаю, Валентина Петровна. Всё закрутилось – встречи, её звонки, слёзы, если я не приходил. Я не заметил, как потерял контроль. Думал, что смогу держать это в тайне, что Мира не узнает. Но она узнала. И не просто узнала, а пережила это. А я вместо того, чтобы остановиться, пошёл дальше – притащил Марину с её сыном к нам, думал, Машка с Димкой привыкнут, что это нормально. Какой же я был идиот…
Замолкаю, опуская голову, и голос мой становится тише, почти шепотом.
– Когда Дима сбежал, я чуть с ума не сошёл от страха, но даже тогда не остановился. А потом Марина начала выносить мне мозг, требовать, чтобы я ушёл к ней совсем, и я понял, что это не жизнь, что я потерял всё настоящее ради какой-то иллюзии. Я бросил её, но было уже поздно. Мира меня ненавидит, и я её понимаю. Я виноват, Валентина Петровна, по уши виноват, и не знаю, как это исправить.
Тёща смотрит на меня долго, её глаза сужаются, и я вижу, как она начинает смягчаться – не ко мне, а к своей версии правды.
– Ну вот видишь, Серёжа, – говорит она наконец, и её голос становится почти ласковым, но с ядовитым подтекстом. – Ты человек, ошибся, с кем не бывает. А Мира? Она же упрямая, как ослица! Всё время на своём стоит, никого не слушает. Это она тебя довела, вечно со своими детьми, как наседка, а мужика-то и не замечает! Вот ты и сорвался.
– А ей не нужен я! – резко обрываю я, чувствуя, как гнев снова ползёт по венам.
– Да потому что она дура! – вдруг бросает она, разводя руками, и я застываю.
Медленно поворачиваюсь к ней, внутри всё холодеет.
– Что?
– Да-да, дура, – продолжает она, распаляясь всё больше. – Вместо того, чтобы вернуть мужа в семью, она теперь будет гордость свою холить да лелеять! Сидит вся иссохшая, работает как ломовая лошадь, двое нормальных детей и один этот…
Тёща запинается, но мне не нужно слышать, как она закончит фразу. Во мне всё закипает, как лава, готовая вырваться наружу. Я резко делаю шаг вперёд, припечатывая её взглядом.
– Не смейте так говорить, – мой голос низкий, угрожающий, и она вздрагивает, но тут же хмурится, будто не ожидала, что я её прерву.
– Да ладно тебе, Серёж…
– Я сказал – заткнитесь, – обрываю я, и в моём тоне нет ни капли мягкости. – Вы хоть понимаете, что несёте? Дима, Маша, Соня – это мои дети, и я их люблю такими, какие они есть! А Мира – лучшая мать, какую я только видел, она за них горой стоит, пока я всё рушил! И если кто тут и виноват, так это я, а не она! Вы хоть понимаете, что она пережила из-за меня? А вы тут сидите и поливаете её грязью, вместо того чтобы поддержать свою дочь!
Валентина Петровна открывает рот, её лицо наливается злостью, но я не даю ей вставить слово.
– Пока вы не станете нормальной бабушкой, пока не научитесь адекватно относиться к собственным внукам, не смейте звонить, приходить, и вообще, не лезь в нашу жизнь! – я почти кричу, чувствуя, как гнев выплёскивается наружу. – И вообще, идея прийти к вам была дерьмовая. Я хотел помощи, а получил только этот ваш яд. Мира права, что не хочет меня видеть, и я её не виню. Но я не дам вам топтаться по ней и по моим детям!
Хватаю куртку со спинки стула и иду к двери, слыша, как она вскакивает и орёт мне в спину:
– Посмотрите на него, совсем заврался! Я всё сделаю, чтобы Мира с тобой не сошлась, слышишь меня? Не понимаю, как только она выбрала такого кобеля, как ты, Сереженька. Я б на ее месте даже замуж за такого гнилого человека не выходила!
Я останавливаюсь у порога, оборачиваюсь и смотрю на неё с холодной яростью.
– На такой, как вы, я бы и сам никогда не женился, – бросаю небрежно. – Хорошо, что Мира на вас совершенно не похожа.
Дверь хлопает за мной, её крики заглушает шум лестницы, и я выхожу на улицу, чувствуя, как холодный воздух обжигает лёгкие. Внутри всё дрожит – от злости, от вины, от осознания, что я потерял больше, чем смогу вернуть. Но одно я знаю точно: я буду бороться за Миру и детей, даже если весь мир будет против меня. И уж точно не с помощью таких, как её мать. Шагаю к машине, сжимая кулаки, и впервые за долгое время чувствую, что хоть что-то сделал правильно – защитил тех, кого люблю, даже если слишком поздно.
Куртка висит на плече. Бросаю её на заднее сиденье машины и сажусь за руль. Руки дрожат – то ли от злости, то ли от адреналина, но я завожу двигатель и выезжаю на дорогу. Сначала нужно заехать по делам – пара звонков, встреча с клиентом, подписать бумаги. Голова гудит, но я заставляю себя сосредоточиться.
Пока еду, мысли крутятся вокруг тёщи. Она всегда была такой – ядовитой, резкой, готовой уколоть в самое больное место. Я закрывал на это глаза, делал вид, что меня не касаются её вечные конфликты с Мирой. Думал, это их дело, семейные разборки, мне туда лезть не стоит.
А теперь понимаю, как это било по Мире. Она же по сути одна – кроме детей и пары подруг, с которыми она и то стала редко общаться, у неё нет никого. Родная мать не поддержка, а камень на шее. И я, вместо того чтобы быть рядом, сбежал, оставил её разбираться со всем этим дерьмом в одиночку.
Дела тянутся до вечера, и я, закончив, сворачиваю в магазин. Хватаю корзину и иду вдоль полок – молоко, хлеб, крупы, мясо, овощи, что-то сладкое для детей. В голове крутится мысль, что я должен что-то сделать, хоть что-то, чтобы показать Мире, что я не просто слова на ветер бросаю.
Уже темно, когда я подъезжаю к её дому. Пакеты тяжёлые, но я тащу их в подъезд, поднимаюсь на этаж и звоню в дверь. Сердце колотится – я не знаю, что она скажет, увидев меня снова.
Мира открывает, и её лицо сразу хмурится. На голове гарнитура, глаза усталые, под ними тёмные круги. Она явно не в духе.
– Серёжа, что тебе надо? – голос резкий, почти злой. – Приезжай потом, я занята. Смена начинается, и у меня нет никаких сил с тобой что-то обсуждать.
Делаю шаг вперёд, ставлю пакеты у порога и смотрю на неё спокойно, но твёрдо.
– Иди работай, Мира, – говорю я, стараясь звучать как мужчина, а не как мальчишка, который оправдывается. – Я не буду лезть с разговорами. Только продукты в холодильник положу, и всё.
Она смотрит на меня с недоверием, но кивает, отворачивается и идёт к столу на кухне, где уже стоит ноутбук. Я прохожу внутрь, закрываю дверь и начинаю разбирать пакеты.
Пока раскладываю еду по полкам, меня терзает мысль: она не только подъезды моет, но ещё и ночами работает. Как она вообще справляется? Это же ад – тащить всё на себе, без отдыха и передышки.
Слышу, как она тихо говорит в гарнитуру, отвечает на какие-то вопросы, и понимаю, что дети уже спят – в квартире тишина, только её голос и стук клавиш.
Закончив с кухней, я иду в зал. Там бардак – игрушки Сони разбросаны, на столе учебники Димы, Машина куртка валяется на диване. Я молча собираю всё, складываю, вытираю пыль. В ванной заряжаю стирку, протираю полы. Возвращаюсь на кухню, достаю мясо, картошку, начинаю готовить – просто, но сытно, чтобы утром было что поесть.
Всю ночь не сплю, двигаюсь тихо, чтобы не разбудить детей, и каждую минуту думаю о том, как Мире тяжело. Она сидит за столом, глаза красные от усталости, но продолжает работать, а я чувствую себя виноватым ещё больше – я ведь часть этого её груза, я его создал.
Мира периодически оглядывается на меня, и вижу в её глазах вопрос, удивление, но она ничего не говорит, продолжая работать. Я же чувствую странную лёгкость, несмотря на усталость. Я наконец делаю то, что должен был делать давно.
К утру, когда она заканчивает смену, ставлю перед ней тарелку с горячим завтраком – картошка с мясом, кусок хлеба – и чашку кофе. Она снимает гарнитуру, смотрит на меня, и в её глазах мелькает удивление, но она молчит.
– Иди спать, Мира, – говорю я тихо, но уверенно. – Я сам отвезу Соню на реабилитацию. Хочу, чтобы ты отдохнула и посвятила день себе. Пол в подъезде вымою, детей разбужу, а потом уйду на работу.
Она открывает рот, чтобы что-то сказать, но я вижу, как усталость пересиливает её желание спорить. Мира просто кивает и отворачивается, утыкается взглядом в тарелку. Я слышу, как в комнатах начинают шевелиться Маша и Дима – их будит запах еды. Они выходят на кухню, и я ловлю их хмурые взгляды.
Маша закатывает глаза, пробормотав что-то вроде «опять ты тут», а Дима просто молча садится за стол, избегая смотреть на меня. Они едят быстро, не говоря ни слова, и уходят в школу, хлопнув дверью чуть сильнее, чем нужно. Я понимаю их – я для них сейчас чужак, который разрушил их мир, и я не виню их за это.
Остаётся Соня. Захожу в её комнату, она уже проснулась, сидит на кровати, теребит край одеяла – её привычка, когда она волнуется. Я давно не занимался ею сам, не брал на себя эту ответственность. Сажусь рядом, тихо говорю:
– Привет, солнышко. Сейчас мы поедим и поедем на занятия, ладно?
Она не смотрит на меня, но кивает, и я помогаю ей собраться – одеваю, причесываю, кормлю завтраком. Всё это время я чувствую, как внутри растёт тепло – я скучал по ней, по её тихому присутствию, по тому, как она доверчиво кладёт руку в мою, даже если не говорит ничего вслух.
Теперь я не отступлю. Мира слишком долго была одна, и я сделаю всё, чтобы ей стало легче – не ради прощения, а ради неё и детей. Это мой долг, и я его выполню, даже если она никогда не пустит меня обратно в свою жизнь. Впервые за долгое время поступаю как мужчина, и это даёт мне силы двигаться дальше.
Глава 26
Я сажусь в машину, Соня уже пристёгнута на заднем сиденье. Её маленькие руки теребят край рукава. Утро только начинается, воздух ещё прохладный, и я включаю печку, чтобы дочери было комфортно. Сегодня я решил взять её с собой по делам – нужно заехать в пару мест, забрать документы, а потом отвезти её на реабилитацию. Но для меня это целое испытание, с Соней всегда непросто. Её диагноз для меня до сих пор до конца непонятен, хотя я, конечно, должен был вникать, интересоваться…
Но теперь-то все иначе! Я решительно настроен доказать и себе, и Мире, что могу быть хорошим отцом не только для Маши и Димы, но и для нашей маленькой Сони.
Дочь молчит, смотрит в окно, и я знаю, что любое резкое движение или громкий звук может её напугать.
Первая остановка – офис клиента. Я паркуюсь, оборачиваюсь к ней.
– Соня, посидишь тут минутку? Я быстро, – говорю тихо, стараясь не нарушить её хрупкое спокойствие.
Она не отвечает, только чуть кивает, продолжая смотреть на стекло, где капли вчерашнего дождя оставили разводы. Я выхожу, бегу за бумагами, но всё равно чувствую, как нервы натягиваются – вдруг ей станет плохо, вдруг начнётся паника?
Возвращаюсь через пять минут, открываю дверь, и вижу, что она сидит в той же позе, но её пальцы теперь сжимают рукав сильнее. Я сажусь за руль, пытаюсь заговорить.
– Всё нормально, солнышко? – спрашиваю мягко.
Она не смотрит на меня, но вдруг тихо бормочет:
– Бу-у-у, – на ее языке это значит, что шумно.
Замираю. Она редко говорит, и каждый раз её слова – как маленький подарок. Я понимаю, что она имеет в виду гул печки, который я даже не замечаю.
– Прости, сейчас сделаю потише, – я убавляю печку, и шум становится почти неслышным. Она расслабляет плечи, и я чувствую, как внутри что-то сжимается от нежности. – Лучше?
Соня кивает, и я трогаюсь с места. Пока едем к следующей точке, я бросаю на неё взгляды через зеркало. Она такая маленькая, хрупкая, с этими своими большими глазами, которые будто видят больше, чем я могу понять.
На светофоре тянусь назад, беру её руку – осторожно, чтобы не спугнуть. Её пальцы холодные, но она не отдёргивает, а через секунду сама сжимает мою ладонь, совсем чуть-чуть. Это мелочь, но для меня – как целое событие. Я улыбаюсь, хоть она этого и не видит, и шепчу:
– Ты у меня молодец, Соня. Самая лучшая.
Она не отвечает, но одного моего знания, что этот момент – наш, достаточно. Это согревает.
Дела затягиваются до обеда, и я решаю заехать в кафе – взять ей что-нибудь поесть. Выбираю тихое место, чтобы не было толпы, заказываю ей картошку фри и сок – она любит простую еду, без сюрпризов.
Мы сидим в углу, она ест медленно, сосредоточенно, а я смотрю на неё и думаю, как давно не проводил с ней время вот так, один на один. Это сложно – угадывать её настроение, следить за каждым звуком, каждым движением, но я понимаю, что должен был делать это раньше, а не прятаться за своими проблемами.
После обеда мы едем в реабилитационный центр. Соня уже привыкла к этому месту, но я всё равно держу ее за руку – её маленькие пальцы чуть дрожат в моей ладони, пока мы идём по коридору и садимся на диванчик.
Соня перебирает пальцами край своей кофточки, тихо повторяя что-то себе под нос.
Украдкой смотрю на неё, и ловлю себя на мысли о том, как сглупил. Как я вообще мог подумать, что смогу оставить её и остальных детей, как мог решить, что моя жизнь может быть полноценной без них?
Ведь я чуть было не пропустил бы всё самое важное: взросление Сони, первые попытки говорить связными предложениями, её первые маленькие победы, да и вообще, всё, что делает моих детей теми, кем они являются. Я мог бы просто стать сторонним наблюдателем, тем, кто смотрит на жизнь своих детей через экран телефона или изредка забирает их по выходным, надеясь таким образом сохранить связь, которой больше не будет. А потом, однажды, они бы взглянули на меня пустыми глазами чужих людей, которым от меня ничего не нужно.
Погруженный в свои мысли, скольжу взглядом по плакатам на стенах. Я уже начинаю волноваться, почему никто не выходит нас позвать, как вдруг краем глаза замечаю какого-то шумного пацана лет восьми-девяти. Он несётся по коридору, словно его сюда занесло ураганом, и резко задевает Соню плечом так, что она чуть не падает. Он не останавливается, бросает лишь презрительное:
– Встала посреди коридора. Отойди!
Соня замирает, её лицо сразу становится бледным, пальчики перестают двигаться, словно застыв в воздухе. Я чувствую, как внутри меня вскипает бешенство, поднимается горячей волной к горлу и сдавливает его. До этого я никогда не чувствовал такого гнева к чужому ребёнку, но сейчас не могу сдержаться и резко окрикиваю мальчишку:
– Эй, пацан, вернись-ка сюда!
Он вздрагивает и оборачивается, сначала смотрит на меня нагло, но мой взгляд, видимо, выражает больше, чем я говорю словами, потому что его наглость быстро сменяется испугом.
– Ты только что обидел мою дочь. Извинись быстро!
Он что-то невнятно бурчит себе под нос и торопливо исчезает за дверью, хлопнув ей громче, чем следовало бы. Я глубоко вздыхаю и опускаюсь перед Соней на корточки, чувствуя, как моё сердце болезненно колотится от злости и переживаний.
– Всё хорошо, маленькая, он просто глупый мальчишка, – говорю я мягко, стараясь успокоить её.
Соня поднимает глаза, и я вижу в них страх, который она не может выразить словами, и что-то внутри меня переворачивается. Она осторожно берёт мою руку, крепко её сжимает, как будто проверяя, не исчезну ли я в следующий миг. В этот момент меня накрывает с такой силой, что я едва могу дышать. Как мог уйти и оставить её один на один с миром, где всегда найдутся те, кто не понимает и не хочет понимать её?
Как я вообще мог быть настолько слепым придурком, чтобы оставить их одних? Променять их на какую-то Марину и ее сына, который мне вообще никто! А мои собственные дети в этот момент остались без моей поддержки, без моего участия. Ведь семья– это не только приятные моменты, это прежде всего ответственность и трудности, которые я просто сбросил на плечи Миры, убежав от реальности.
К счастью, ситуация быстро стабилизируется, и Соня, почувствовав моё присутствие, постепенно успокаивается, прижимаясь ко мне и осторожно хватаясь за мою руку. В этот момент я осознаю до конца, что не смогу жить без них.
Через несколько минут дверь кабинета открывается, и из него выходит врач, лениво просматривая бумаги. Я сразу узнаю его – это тот самый мужчина, который тогда привёз Миру домой, когда пропал Дима. Высокий, худощавый, с резкими чертами лица, пронзительным взглядом, раздражающе уверенный в себе и бесцеремонный, будто ему на всех вокруг плевать. Мои челюсти невольно сжимаются, в груди что-то неприятно покалывает.
Этот его самодовольный вид и полное равнодушие к окружающим ужасно бесит, но сильнее всего меня раздражает мысль, что Мира могла позволить ему приблизиться к себе. Сердце начинает учащённо биться, во рту появляется горький привкус ревности.
– Здравствуйте, я Мирон Андреевич, – спокойно произносит он, мельком взглянув на меня и тут же переключаясь на Соню. – Проходите.
Я встаю, подхватываю Соню на руки и вхожу в кабинет, чувствуя, как напряжение в мышцах нарастает с каждой секундой. Мирон Андреевич садится за стол, открывает карту, и даже не глядя на меня, бросает:
– Мать сегодня не смогла?
Едва сдерживаюсь, чтобы не рявкнуть в ответ, но голос всё равно звучит холоднее, чем я хотел:
– Сегодня с дочкой я.
Он наконец-то поднимает взгляд, спокойно, оценивающе смотрит на меня, будто видит насквозь, и это выводит из себя ещё сильнее.
– Что ж, похвально, хоть и неожиданно, учитывая предыдущий опыт.
– А вы вообще какое имеете право так со мной разговаривать? – с трудом сдерживая злость, говорю я.
Он спокойно смотрит на меня, чуть склоняя голову набок, будто изучая.
– Право врача, перед которым сейчас сидит ребёнок, нуждающийся в помощи, и право человека, который видел последствия вашего предыдущего воспитательного провала. Так что либо вы уберёте своё уязвлённое мужское самолюбие подальше и позволите мне работать, либо можете идти выяснять отношения к психологу через два кабинета направо.
Я стискиваю зубы, но понимаю, что устраивать скандал здесь – не вариант.
Мирон Андреевич не ждёт моего ответа и спокойно переводит взгляд на Соню, которая внимательно, но настороженно наблюдает за ним. Я отступаю на шаг, позволяя ему заняться работой, и внезапно ловлю себя на мысли, что этот грубый, циничный тип, к которому я испытываю дикую антипатию, действительно разбирается в своём деле.
Вижу, как спокойно и профессионально он взаимодействует с Соней, как она постепенно расслабляется рядом с ним, и это заставляет меня чувствовать ещё большую злость – не на него, а на себя. На то, что я сам не смог так, не сделал этого раньше.
И в этот момент до меня доходит, насколько сильно я всё запустил. Пропустил всё, что можно было пропустить, всё важное, что формирует связь между детьми и родителями. И теперь мне придётся очень постараться, чтобы вернуть их доверие и снова стать для них отцом, а не просто человеком, который случайно появляется в их жизни.
Когда занятие заканчивается и мы направляемся к выходу, Мирон останавливает меня коротким, сухим замечанием:
– Вы можете сколько угодно ненавидеть меня лично, но запомните: Соня – не инструмент, с помощью которого вы можете искупить вину перед женой. Это живой ребёнок с особенными потребностями, которому нужен стабильный и ответственный взрослый, а не папаша, появляющийся по настроению.
Смотрю на него жёстко, с вызовом, но спорить не получается – слишком точно он попал в цель.
– Я учту, – отвечаю, стараясь скрыть злость, смешанную со стыдом.
Он равнодушно кивает и возвращается к своим бумагам, оставляя меня наедине с неприятным осознанием собственных ошибок.
Сажаю Соню в машину, пристёгиваю её ремнём, краем глаза замечая, как она тихо бормочет что-то своё, словно разговаривает сама с собой. Сердце ещё не успокоилось после инцидента в реабилитационном центре, и по дороге к школе внутри меня крутится мучительная мысль, что с Соней мне в каком-то смысле проще, чем с Машей и Димой. Она особенная, но в этой особенности есть своя честность и простота. С ней я могу найти общий язык, если научусь быть терпеливым и внимательным. А вот с Машей и Димой всё сложнее.
Особенно с Машей. Я буквально физически ощущаю, как она ненавидит меня за всё то, что я сотворил.
Снова чувствую нервозность, сердце начинает колотиться чаще, а в голове мелькают тревожные мысли, одна за другой: как встретят меня дети, захотят ли вообще садиться в мою машину?
Когда подъезжаю к школе, они уже ждут, стоя у крыльца. Дима хмуро пинает какую-то палку, будто она ему лично насолила, Маша пялится в телефон, всем видом показывая, что я для неё пустое место. Садятся молча, и в машине сразу становится холоднее.
Выруливаю на дорогу и сижу, как дурак, минут пять, подбирая слова. В горле ком, потому что я знаю: одно неверное слово – и Маша взорвётся, а Дима просто замкнется еще больше. Наконец выдавливаю:
– Ну как дела в школе? – спрашиваю, стараясь звучать спокойно, но сам чувствую, насколько неестественно звучит мой голос.
– А тебе какая разница? – резко бросает Маша, не поднимая глаз от экрана. – Решил поиграть в заботливого папочку после того, как бросил нас?
Это как удар под дых. Я стискиваю зубы, чтобы не рявкнуть в ответ, хотя внутри всё кипит. Держу себя в руках, потому что знаю – сорвусь, и всё, конец.
– Маш, я правда пытаюсь наладить всё. Я знаю, что был неправ, но я хочу снова вернуться в вашу жизнь. Сделаю всё, чтобы вы мне снова поверили.
– Ты уже облажался, – отвечает она, наконец отрываясь от экрана и смотрит на меня с таким презрением и злостью, что я невольно сжимаю руль крепче. – Дима молчит, потому что боится тебя обидеть. А мне уже всё равно, я скажу. Ты выбрал другую тётку, про нас даже не вспомнил, пап. А теперь вдруг вернулся? Что, Марина оказалась не такой классной, как ты думал?
Дима рядом молчит, смотрит в окно и делает вид, что его здесь нет, но я вижу, как напрягаются его плечи, и понимаю, что Маша говорит то, что чувствует и он.
– Я был неправ, признаю, – медленно произношу, пытаясь удержать контроль над собой и не сорваться. – Но я здесь и пытаюсь исправить всё, что натворил.
– Исправить? – Маша фыркает, её голос дрожит от сарказма и ярости. – Что ты исправишь, пап? К маме вернёшься, и всё зашибись будет, как в сказке? Ты опоздал, понял? Ты нас кинул. Дима из-за тебя сбежал, ты хоть понимаешь, что натворил? Ничего уже не будет, как раньше.
Она отворачивается, снова утыкается в телефон, и я чувствую, как меня накрывает – не злость, а что-то хуже, какая-то чёрная тоска. Они меня не простят, не сейчас, и, может, никогда. Я это заслужил, но от этого не легче. Дима молчит, даже не шевелится, и я понимаю, что он просто не хочет смотреть мне в глаза, чтобы я не увидел, как ему хреново.
До дома едем в гробовой тишине. Останавливаюсь, они вылезают из машины, не сказав ни слова, даже не глянув в мою сторону, и уходят, хлопнув дверью подъезда.
Я сижу в машине, сжимаю руль так, что пальцы белеют, и чувствую себя полным дерьмом. Будто проиграл самую важную битву в жизни. В башке крутится: «Ты сам это сделал, сам их потерял», и от этого хочется башкой о стекло долбиться.
Но я не сдамся. Не могу. Потому что у меня просто нет на это права.
