Текст книги "Развод. Цена многодетного счастья (СИ)"

Автор книги: Ира Орлова

Соавторы: Виктория Ким
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 18 страниц)

Глава 33

Нина Петровна смотрит на меня, вытирает слёзы рукавом и хлопает ладонью по столу, будто ставит точку в нашем разговоре.

– Ладно, Мира, хватит сырость разводить, – говорит она, и в голосе снова пробивается её привычная резкость. – Давай ужин готовить. Где у тебя картошка? Котлеты твои доделаем, а то дети голодные небось.

Я киваю, чувствуя, как её присутствие разгоняет тяжесть в груди. Она закатывает рукава кофты и сразу берётся чистить картошку, орудуя ножом так ловко, будто всю жизнь только этим и занималась. Я леплю котлеты, а она между делом рассказывает, как в молодости готовила для Серёжи суп из одной морковки и половины луковицы, когда денег не хватало. Её голос звучит ровно, но я слышу в нём нотки гордости – не за себя, а за то, что выстояла.

Доготавливаем уже молча, только нож стучит по доске да котлеты шипят на сковороде, и это молчание – как передышка, которой у меня давно не было.

Дверь хлопает снова – это Маша вернулась из кино. Я слышу её голос ещё из коридора:

– Мам, там такой фильм был, я чуть не уснула! – и она влетает на кухню, растрёпанная. Увидев Нину Петровну, она замирает, а потом бросается к ней с криком: – Бабуля! Ты когда приехала? Почему не сказала?

Нина смеётся, обнимает её, чуть не выронив картофелину, и я вижу, как Маша светится – впервые за недели её глаза не злые, а живые. Она тараторит про фильм, про то, как героиня всех спасла, а свекровь слушает и подшучивает над ней.

Маша хихикает, но, когда Сергей выходит из детской с Соней на руках, её улыбка тускнеет. Она бросает на него короткий взгляд, сжимает губы, но при бабушке сдерживается, только бурчит:

– Я в комнате поем, – и уходит помогать Нине с тарелками.

Мы садимся все за стол. Нина все же настояла, чтобы мы были вместе, как семья, хоть это слово сейчас режет мне слух. Я ставлю котлеты, пюре, нарезаю огурцы, которые Дима любит с солью. Соня сидит рядом со мной, тянется за ложкой, а Нина подкладывает ей картошку, приговаривая:

– Ешь, солнышко, расти большая.

Сергей напротив, неловко ковыряет вилкой в тарелке, а Дима – справа от меня, хмурый, ссутулившийся, смотрит в свою еду, как будто она ему враг. Маша болтает с Ниной про школу, старательно игнорируя отца, но я вижу, как её пальцы нервно теребят салфетку.

Сергей вдруг откашлялся, кладёт вилку и говорит, глядя на сына:

– Дим, завтра после школы заберу тебя, поедем на футбол, как раньше. Помнишь, как мы с тобой на стадион ходили, пиццу брали?

Я напрягаюсь, Маша замирает, а Дима медленно поднимает голову. Его глаза темнеют, губы дрожат, и я вижу, как он сжимает кулаки под столом. Тишина повисает, как перед взрывом, и вдруг он вскакивает, опрокидывая стул с таким грохотом, что Соня вздрагивает.

– На футбол?! – кричит Дима, и его голос срывается, переходя в хрип, будто горло раздирает от боли, которую он слишком долго держал внутри. Его глаза, тёмные, как у Сергея, пылают яростью, слёзы блестят, как осколки стекла, и я вижу, как дрожат его губы. – Как раньше? Ты серьёзно? Я тебя ненавижу, понял? Ты ушёл, бросил нас, оставил одних, этого пацана чуть ли не сыном своим считал. А теперь вернулся, как будто ничего не было? Я сбежал от тебя тогда, потому что ты с этой Мариной и её сопляком… Ты мне больше не отец! Ты меня предал, ты нас всех предал! А ты, мама, – он резко поворачивается ко мне, и в его взгляде такая смесь гнева и отчаяния, что я задыхаюсь, – ты слабачка, раз его впустила обратно! Ты всё простишь, да? Я думал, ты сильная, а ты просто тряпка! Почему я что, должен притворяться, что всё нормально? Я вас всех ненавижу, ненавижу эту семью, этот дом, эту жизнь!

Он хватает свою тарелку с такой силой, что пальцы белеют, и швыряет её на пол – звон разбитого стекла режет уши, котлета размазывается по кафелю жирным пятном, осколки разлетаются, один долетает до моих ног, царапает кожу через носок.

Дима выбегает в свою комнату, хлопнув дверью так, что стёкла звенят, как колокола, а люстра над столом качается, отбрасывая тени на стены.

Я сижу, оцепенев, чувствуя, как сердце колотится в горле, как кровь стучит в висках, а слёзы, которые я держала весь вечер, текут по щекам горячими ручьями, оставляя солёный привкус на губах. Маша застыла с вилкой в руке, Соня прячет лицо в ладошки, а Нина Петровна смотрит на меня с такой болью, что я едва выдерживаю её взгляд.

Сергей вскакивает, ножки стула скрипят по полу, он делает шаг к двери, но я хватаю его за руку – пальцы впиваются в его запястье, ногти оставляют красные следы.

– Не смей, – шиплю, и голос дрожит от злости, отчаяния, ненависти, которую я сама не хочу чувствовать. – Это все из-за тебя, ты его довёл. Не лезь, я сама его успокою.

Он смотрит на меня, глаза растерянные, полные вины, но кивает. Я иду к Диминой комнате, но все равно Сергей следует за мной, как тень. Я никак это не комментирую. Несмотря на пропасть между нами, несмотря на то, что я хочу кричать на него так же, как Дима. Коридор кажется бесконечным.

Я стучу в дверь, тихо, почти шепчу:

– Дим, открой, это мама, пожалуйста.

Тишина, только тяжёлое дыхание за дверью, а потом глухой стук, треск ткани.

Мы входим, и я вижу, как он сидит на полу, спиной к стене, обхватив колени руками. Лицо в красных пятнах от слёз, волосы растрёпаны, а вокруг валяются обрывки его футбольной формы – зелёной майки с номером «10», той, что Сергей подарил ему год назад, когда Дима впервые забил гол на тренировке и прибежал ко мне с горящими глазами: «Мам, я как Месси!» Теперь она разорвана, как наша семья…

Сажусь рядом с ним, не касаясь, просто опускаюсь на холодный пол. Дыхание сына неровное, всхлипы рвутся из него, как из раненого зверя, и я молчу, давая ему время. Сергей стоит у двери, растерянный, тень падает на его лицо, и он наконец говорит, голос хриплый, надломленный:

– Сынок, прости меня. Я не хотел, чтобы так получилось. Я был дураком, я…

– Замолчи! – обрывает его Дима, но уже тише, без крика, и я вижу, как он сжимается, как подросток, который хочет казаться взрослым, но всё ещё тонет в этом страхе, что его бросили навсегда.

Я кладу руку ему на плечо, осторожно, как будто он стеклянный, и он вздрагивает, но не отталкивает. Его кожа горячая, дрожит под моей ладонью, и я шепчу:

– Дима, посмотри на меня. Я не слабая, слышишь? Я одна тащила все на своих плечах, ночами не спала. Я все для вас сделаю. Просто я не знаю, как правильно. У взрослых не так все просто, как тебе могло показаться. Я не простила папу, я просто… я не знаю, как вас защитить по-другому. Но я тебя люблю, больше всего на свете, и мне так больно, что ты это носишь в себе.

Он молчит, но я вижу, как слёзы текут по его щекам, как он кусает губу, чтобы не разрыдаться в голос. Я придвигаюсь ближе, обнимаю его, прижимаю к себе, чувствуя, как его плечи дрожат, как он цепляется за мою кофту, будто боится, что я исчезну.

И тут Сергей делает шаг, садится с другой стороны, неуверенно, будто боится, что его прогонят. Он кладёт руку на спину Димы, и тот сначала напрягается, но потом что-то в нём ломается – сын поворачивается, смотрит на нас обоих, глаза красные, полные боли, и голос его срывается:

– Я вас люблю… люблю. Но я не хочу, чтобы всё было как раньше! Не хочу притворяться, что ничего не было, что ты не ушёл, что не бросил нас! Я вас ненавидел, но я так боялся, что вы меня бросите совсем, что я никому не нужен… Простите, что я сбежал, что я молчал, я просто… я не знал, как сказать…

Он плачет, громко, взахлёб, как маленький. Его слёзы текут по моей шее, горячие, солёные, и я обнимаю его крепче, чувствуя, как Сергей обнимает нас обоих, как его руки дрожат, как он шепчет:

– Прости, сынок, прости.

Мы сидим так – втроём, на полу, среди обрывков майки, в комнате, где ещё висит его рисунок с первого класса: «Моя семья» – мама, папа, Маша, он сам и маленькая Соня в коляске. Дима всхлипывает, утыкается мне в плечо, и я понимаю – это не конец боли, но момент, когда она вышла наружу, как гной из раны. Он не хочет «как раньше», потому что «раньше» – это ложь, это иллюзия, которую мы все потеряли, но он любит нас, несмотря на всё, и это – как тонкая нить, которая ещё держит нас вместе.

Позже мы выходим в кухню, оставив Диму спать. Он уснул свернувшись, как котёнок, и я укрыла его одеялом.

Ужин заканчивается в тишине, Маша обнимает Нину, шепчет: «Не уезжай, бабуль», а Сергей молча убирает осколки, будто это может что-то исправить. Я смотрю на закрытую дверь Диминой комнаты и думаю, что этой боли уже никогда не забыть ни мне, ни детям. Нас не склеить. У каждого в душе боль и рана, которая всю жизнь будет давать о себе знать.

Глава 34

Все уходят с кухни, оставляя за собой тишину. Нина Петровна надевает пальто, завязывает свой красный шарф с привычной резкостью и смотрит на меня так, будто хочет что-то сказать, но передумывает.

– Мира, я поехала, – говорит она, голос усталый. – Серёжа отвезёт. Ты держись тут, и подумай о себе, слышишь? Не только о детях.

Я киваю, обнимаю её, чувствуя тепло её рук через толстую шерсть пальто, и шепчу:

– Спасибо, Нина Петровна.

Она отстраняется чуть-чуть, держит меня за плечи, смотрит в глаза, и голос её становится мягче.

– Мира, ты меня послушай, – говорит она тихо, почти шёпотом, чтобы дети не услышали. – Я знаю, как тебе тяжело. Но ты не молчи, если что – звони мне, хоть ночью, хоть утром. Я приеду, разберёмся. Ты не одна, поняла?

– Поняла, – отвечаю я, и голос дрожит, несмотря на то, что я пытаюсь держаться. – Спасибо, правда. Я… я подумаю обо всём, что вы сказали.

– Вот и думай, – кивает она, похлопывая меня по руке, как будто ставит точку. – А теперь иди, отдыхай. Ты бледная, как простыня, сил-то у тебя сколько осталось?

– Немного, – выдавливаю я с улыбкой, слабой, но искренней. – Но я справлюсь. Спокойной ночи, Нина Петровна.

– Спокойной, девочка моя, – говорит она, и в её тоне столько тепла, что я едва сдерживаю слёзы.

Сергей хватает ключи с полки, звякает ими, бросает на меня быстрый взгляд – напряжённый, как будто он ждёт, что я сейчас взорвусь или скажу что-то резкое, как в последние дни. Но я молчу, только смотрю на него, и он отводит глаза, бормочет:

– Я скоро вернусь, маму отвезу.

– Хорошо, – отвечаю коротко, и голос звучит глухо, как из-под воды.

Они уходят, дверь хлопает, звук эхом отскакивает от стен, и дом снова тонет в тишине, нарушаемой только гудением холодильника и тяжелым вздохом Маши. Она поднимается со стула, тянется, как кошка, и бурчит, проходя мимо:

– Спокойной ночи, мам. Не сиди долго, а то опять утром как зомби будешь.

– Спокойной, Маша, – говорю я, и она кивает, уходя в свою комнату.

Соня уже спит, её маленькое лицо уткнулось в подушку, одеяло с мишками сбилось в комок у ног, и я поправляю его, задерживаясь у кроватки, чтобы услышать её дыхание – ровное, как метроном, успокаивающее. Дима в своей комнате, дверь закрыта, свет выключен, и я знаю, что он свернулся под одеялом.

Я возвращаюсь на кухню, ставлю чайник. Чай горячий, мята обжигает язык, и я сижу за столом, глядя в одну точку. В голове – карусель мыслей, которые я гоняю уже не первый день, с тех пор как Сергей вернулся и поселился в гостиной на диване, потому что ему негде жить до развода и раздела квартиры.

Я говорила ему тогда, в первый же вечер, когда он переступил порог с сумкой в руках, что то, что я пошла на подобный уступок – ещё не значит, что я прощаю его. Говорила, чтобы он даже не ждал этого. Он кивнул, молча разложил свои вещи на полке, и с тех пор мы живём как соседи – он спит в двух метрах от нашей спальни, я вижу его утром за кофе, слышу, как он кашляет по ночам, и каждый раз внутри всё сжимается от смеси злости, жалости и страха.

Я металась всё это время: а вдруг я ошибаюсь? Вдруг ради детей надо попробовать? Вдруг я слишком гордая, слишком слабая, слишком упрямая?

Но вспышка Димы сегодня – его крик, его слёзы, его «я люблю вас, но не хочу как раньше» – как молния, осветила всё, что я прятала. Он показал мне, что я не могу больше жить в этом подвешенном состоянии, что эта жизнь с Сергеем под одной крышей – не спасение, а клетка, из которой я сама себя не выпускаю. И я понимаю, что жду его возвращения, чтобы сказать это вслух, чтобы наконец-то поставить точку, которую я откладывала, боясь ясности.

Дверь хлопает через час, его шаги тяжёлые. Он заходит на кухню, останавливается в дверях, смотрит на меня. Волосы влажные, прилипли ко лбу – на улице, видно, дождь начался, – и в руках он держит ключи, крутит их на пальце, как будто не знает, куда деть нервозность.

– Маму отвёз, – говорит он тихо, голос хриплый, как после долгого молчания. – Она велела тебе сказать, чтобы ты не переживала, что всё наладится.

– Спасибо, – отвечаю я, и голос мой звучит ровно, хотя внутри всё колотится, как барабан. – Садись, Сергёж. Нам надо поговорить. Серьёзно.

Он кивает, садится напротив, бросает ключи на стол – они звякают, задевая мою чашку. Руки его лежат перед ним, пальцы теребят шрам на большом пальце. Я смотрю на него – на эти знакомые руки, на лицо, которое я любила, ненавидела и всё ещё не могу до конца отпустить, – и начинаю, чувствуя, как слова царапают горло:

– Я всё это время металась, Серёж. Ты живёшь тут, спишь на этом чёртовом диване, который скрипит каждую ночь, варишь свой кофе по утрам, и я каждый день думаю: а вдруг я ошибаюсь? Вдруг ради детей надо проглотить всё и дать тебе шанс? Я говорила тебе ещё в первый день, когда ты вернулся с этой своей сумкой, что я не смогу тебя простить. Но внутри всё равно был этот голос – тихий, гадкий, который шептал: «А вдруг ты слишком жёсткая? Ты же мать, а значит, должна терпеть. Вдруг без него будет еще сложнее?» Я держалась за эти мысли, будто они могли спасти, хотя от этого становилось только больнее. Но сегодня Дима… его крик, его слёзы, его «я не хочу как раньше» – это как зеркало, в котором я увидела себя, настоящую, а не ту, кем я притворялась. Я не могу больше так жить, Сереж, не могу притворяться, что это нормально – ты тут живешь, как не в чем не бывало, а я просто терплю, глотаю эту горечь каждый день. Я устала бояться, что без тебя всё рухнет, устала думать, что я должна тебя простить, чтобы быть хорошей матерью, чтобы Маша не орала, чтобы Дима не молчал, чтобы Соня улыбалась. Я не прощу тебя, не потому, что не хочу, а потому, что не могу – во мне ничего не осталось, чтобы это сделать. И я не хочу больше жить с тобой под одной крышей, слышать твой кашель через стену, видеть твою кружку в раковине. Это конец.

Он смотрит на меня, глаза его темнеют, и я вижу, как он сглатывает, как кадык дёргается на его шее, как будто он проглатывает ком, который душит его так же, как меня. Молчит секунду, две, три – тишина режет уши, только часы на стене тихо тикают, – потом говорит, голос низкий, надломленный:

– Я помню, как мы с тобой Диму из роддома забирали. Ты сидела на заднем сиденье, держала его, завёрнутого в одеяло с зайцами, а я вёз и боялся, что не справлюсь с управлением от счастья – руки тряслись, пока руль держал. А потом, когда Соня родилась, ты ночами не спала, качала её, а я приносил тебе чай – тот зелёный, что ты любила, – и мы сидели вот тут, на этой кухне, на этих стульях, и ты смеялась, что я чайник пережёг, а он потом вонял горелым пластиком неделю. Я всё это помню, Мира, и каждый день, пока я тут живу, сплю на этом диване, слышу, как ты с утра воду кипятишь, я вижу это – в твоих глазах, в детях, в этом доме. Я ушёл, потому что струсил, потому что не мог смотреть, как ты всё тянешь – Сонины реабилитации, Машины истерики, Димину замкнутость, – а я сижу, как бесполезный пень, и ничего не могу. С Мариной было проще – там не было этого груза, этих глаз, этой твоей силы, которая меня убивала, потому что я рядом с ней не чувствовал себя никем. Но я ошибся, Мира. Я потерял вас, потерял всё, и это моя вина. Я думал, может, ты передумаешь, пока я тут, пока мы делим эту квартиру. Но я слышу тебя. Я понимаю, что ты больше не можешь.

Я слушаю его, и с каждым словом что-то внутри откликается – не болью, а усталой памятью. Это уже было, и я всё это пережила, но всё равно щемит. Вспоминается та ночь: он включил пустой чайник, тот начал дымиться, а я смеялась, не могла остановиться. Соня сопела в кроватке, и тогда мы были по-настоящему счастливы – тихо, просто, без вопросов. Только потом это счастье стало трещать по швам, медленно и незаметно, пока не развалилось совсем.

И вот я уже смотрю, как он уходит – молча, без попыток что-то объяснить, просто берёт свою сумку и исчезает. Хлопает дверь, и всё. Остаётся тишина и пустое место, где он был. Вспоминаю себя – без сна, с тряпкой в руках в подъезде, с мешками под глазами после трёх часов сна, с Соней, кричащей в своей очередной истерике. Я держу её за руки, чтобы не поранила ни себя, ни меня. И в этот момент я выдыхаю – глубоко, будто из самого дна, и понимаю, что больше не могу плакать. Глаза щиплет, но я сдерживаюсь. Потому что впервые вижу всё ясно. Без оправданий. Без надежд. Просто – как есть. И это, наконец, даёт мне покой.

– Ты живёшь здесь, Серёж, потому что тебе просто некуда пойти. Пока не решим, что с квартирой, разводом, всеми этими бумажками, которые я даже открывать не хочу, – говорю я. Голос у меня ровный, даже твёрдый, хотя внутри всё натянуто до предела. – Но ты каждый день передо мной. Сидишь по утрам в этой своей старой футболке, кашляешь по ночам так, что я просыпаюсь и лежу, глядя в потолок. Лезешь в холодильник и берёшь тот же йогурт, что и Дима. И каждый раз я думаю: может, я зря всё это? Может, я просто устала, обозлилась, запуталась? Но потом я вспоминаю, как мыла подъезды, чтобы у детей был ужин. Как сидела с Соней, когда ей ставили уколы, и медсестра просила держать крепче, а у меня руки тряслись. А ты в это время был с Мариной, покупал игрушки её сыну. Как будто нас не было. Как будто мы – просто неудобная глава, которую можно пролистнуть.

Я смотрю на него и говорю без истерики:

– Я злилась на тебя. Но сильнее – на себя. За то, что не вычеркнула тебя из нашей жизни сразу. За то, что позволила вернуться. Потому что боялась. Боялась, что дети не справятся. А сегодня Дима показал мне, что это больше не работает. Что я не хочу этого – ни твоих шагов по коридору, ни этой тишины между нами.

Делаю паузу. Смотрю ему прямо в лицо.

– Ты можешь быть отцом своим детям. Но мужем мне – больше нет.

Он опускает голову. Сидит молча, взгляд в стол. Руки сжимает в кулаки, костяшки белеют, потом разжимает, пальцы дрожат слегка, как будто он слишком долго все держал внутри себя, и оно начало просачиваться наружу.

Сергей пытается заговорить, но сначала просто выдыхает – коротко, тяжело, будто не воздух выпускает, а что-то, что жгло его изнутри. Потом всё-таки говорит – неуверенно, с паузами, но без слёз, без жалости к себе.

– Помню, как мы гуляли в парке, когда Маша ещё была у тебя в животе. Ты ела мороженое, уронила каплю на то синее платье – помнишь, с цветами? Я тогда салфеткой вытирал и говорил, что буду хорошим отцом. Не как мой. Хотел быть лучше. А стал хуже.

Он отводит взгляд, говорит тише:

– Эти дни я жил здесь, спал на диване, слушал, как ты по ночам работаешь, как с Соней тихо разговариваешь, и каждый раз думал – может, передумаешь. Может, я ещё что-то значу. Но ты права. Я всё разрушил. Я видел, как ты утром встаёшь – уставшая, с мешками под глазами, как Дима молчит, отворачивается от тебя, и всё время думал: это из-за меня. Я не могу больше прикидываться, будто мы всё ещё вместе. Я приму любое твое решение.

Выпрямляется и добавляет спокойно:

– Уйду, как только с квартирой разберёмся. Сниму что-то, устроюсь. Только… я прошу не за себя – за них. Позволь мне быть с детьми. Не каждый день, не навязчиво. Просто – быть. Я не хочу исчезнуть для них, как мой отец исчез для меня.

Я киваю. И понимаю – внутри стало чуть легче. Не боль ушла, а напряжение, которое держало меня всё это время. Как будто я перестала ждать чего-то, чего уже давно нет. Смотрю на него, на эти знакомые глаза, которые я когда-то любила до слёз, и говорю тихо:

– С детьми – да. Ты для них по-прежнему важен, и это не изменится. Даже Дима, несмотря на обиду, несмотря на всё, что он в себе несёт после этих лет, – он всё равно тебя любит. Это видно, даже сквозь его злость. Но между нами – всё. Не потому что я обиделась или хочу наказать тебя, а потому что я наконец поняла: дальше так нельзя. Я всё время пыталась быть сильной, держать всё ради детей, ради видимости семьи. Но это была иллюзия. Она истощила меня.

Я делаю паузу, чтобы не сорваться, чтобы сказать до конца:

– Я больше не хочу просыпаться с мыслью, что должна тебя терпеть. Не хочу продолжать из страха, что без тебя всё развалится. Оно и так развалилось – просто медленно, тихо, под моими же руками. Я хочу дышать. Без напряжения, без постоянного ощущения чужого присутствия, которое не даёт покоя. Мне не нужен враг в доме, но мне больше не нужен и ты как тень прошлого. Я не злюсь. Я просто больше не могу жить в этом – в бесконечном "потом", которое ничего не меняет.

Он встаёт медленно, как будто тело не слушается. Стул скрипит по полу. Сергей смотрит на меня – всего секунду, но достаточно, чтобы я увидела: он понял. Там, в этом взгляде, уже нет надежды, только усталость и что-то вроде стыда. Он сжимает губы, будто собирался что-то сказать, но передумал. Кивает коротко, будто признаёт: да, всё, правда, закончено.

Берёт ключи со стола и уходит в гостиную – туда, где его вещи, его временный угол, остатки жизни, которую он сам загнал в тупик. Через минуту слышу, как он бросает что-то – может, куртку. Не со злости, скорее просто от бессилия. И в этой тишине понимаю: это конец. Не только для нас, как пары, но и для той версии меня, которая всё время боялась – остаться одна, не справиться, ошибиться.

Теперь я знаю: справлюсь. Не потому что легко, а потому что больше не могу иначе.