Текст книги "Развод. Цена многодетного счастья (СИ)"

Автор книги: Ира Орлова

Соавторы: Виктория Ким
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)

Глава 23

Мира

Я захлопываю дверь за собой и стою в прихожей, всё ещё держась за ручку, как будто это поможет мне удержать равновесие. В шоке – мягко сказано. Сергей, который всю ночь просидел в машине под моими окнами, а теперь отобрал у меня ведро и тряпку, чтобы мыть подъезд? Это что, какой-то новый виток его странного поведения?

Я не понимаю, искренне ли он осознал свои ошибки или опять играет в свою игру – то ли хочет меня разжалобить, то ли доказать что-то самому себе. Голова гудит от усталости, мысли путаются, но одно я знаю точно: если он хочет мыть подъезды – да пусть моет. Мне сейчас не до разборок. Я слишком вымотана, чтобы спорить или искать подвох.

Пошатываясь, добираюсь до дивана, падаю на него, даже не раздеваясь, и закрываю глаза. Сон накрывает меня почти мгновенно – тяжёлый, без сновидений, как будто тело просто выключилось. Просыпаюсь через пару часов, когда солнце уже пробивается сквозь шторы, и первое, что чувствую – странное облегчение. Я поспала. Впервые за последние дни нормально поспала, пусть и недолго.

Встаю, потягиваюсь, и в голове крутится мысль: надо как-то отблагодарить Мирона Андреевича. Он ведь вчера бросил всё, чтобы помочь нам с Димой, возился с чужими детьми, хотя мог просто отмахнуться. Такой человек заслуживает чего-то большего, чем просто «спасибо».

Иду на кухню, ставлю чайник, начинаю думать, что подарить. Алкоголь? А вдруг он не пьёт – я даже не знаю его привычек. Деньги? Смешно даже думать – он врач, да и вряд ли возьмёт, да и сколько это должно быть, чтобы не выглядело глупо или унизительно? Нет, нужно что-то душевное, тёплое. Решаю испечь пирог – с мясом, сытный, ароматный. И забота, и мужчина пообедать сможет.

Достаю продукты, разогреваю духовку и начинаю замешивать тесто. В голове почему-то всплывает картина: Мирон сидит у себя в кабинете, вечно недовольный, с этой своей ленцой и насмешливыми глазами, а потом открывает контейнер с пирогом и, может быть, даже удивляется.

Я усмехаюсь своим мыслям, но продолжаю готовить.

Когда пирог готов, аккуратно перекладываю его в контейнер, заворачиваю в полотенце, чтобы не остыл, и поглядываю на часы. Пора выходить – Соню ждут занятия в реабилитационном центре. Сергей с утра всё вымыл и уехал. Куда? Вернулся на работу? Или просто пытается придумать новый способ пробиться обратно в мою жизнь? Я стараюсь не думать об этом. Дети в школе, Соня в своей тёплой куртке уже стоит у двери, тихонько перебирая пальчиками швы на рукавах – её привычка, когда она сосредоточена или волнуется.

Я беру контейнер с пирогом, закидываю в сумку воду и перекус для Сони, и мы выходим.

Сегодня хотя бы не идёт дождь.

На автобусе добираемся до реабилитационного центра. Внутри привычная суета сразу обволакивает нас: медсёстры снуют туда-сюда, в коридоре слышны голоса детей и родителей. Соня крепче сжимает мою руку. Я наклоняюсь к ней, тихо шепчу:

– Всё хорошо, солнышко, сейчас отведу тебя к Лене, а сама поговорю с Мироном Андреевичем, ладно?

Она кивает, не глядя на меня, её взгляд скользит по полу, выискивая знакомые узоры на плитке – так она успокаивается. Я улыбаюсь краешком губ и веду её к кабинету логопеда, оставляю с Леной, которая уже встречает её тёплой улыбкой. Соня расслабляется, и я, бросив последний взгляд на неё, иду к кабинету Мирона Андреевича.

Дверь приоткрыта, и я стучусь, заглядывая внутрь. Белый халат надет как попало, рукава закатаны, на столе хаос – стопка медицинских карт, чашка с чем-то тёмным (скорее всего, остывший кофе) и телефон, по которому он лениво тыкает пальцем.

– Мира… – протягивает он, не поднимая взгляда, растягивая моё имя так, будто уже заранее устал от разговора. – Снова хотите поспорить со мной о гениальности моих методов? Или всё-таки признать, что я был прав?

Невольно улыбаюсь – его манера говорить всегда такая, будто он слегка издевается, но я уже знаю, что за этим скрывается человек, который не бросает слов на ветер.

– Ни то, ни другое, – выдыхаю я, закрывая за собой дверь. – Просто хотела сказать спасибо.

Это заставляет его оторваться от экрана и поднять на меня взгляд. Его брови лениво ползут вверх, а в серых глазах мелькает привычная насмешка.

– Ого, – он хмыкает, откидывается на спинку кресла, сцепляет пальцы в замок. – Надо же. И за что же мне такая честь?

– За то, что потратили на нас своё время. За помощь, – говорю я, стараясь звучать спокойно, хотя внутри всё ещё бурлит от вчерашнего дня.

Он скептически прищуривается, будто я только что предложила ему что-то абсурдное.

– Вы же понимаете, что я сделал это не из-за вас?

– Конечно, понимаю. Но разве нельзя просто сказать "спасибо" без попытки всё испортить? – парирую я, чувствуя, как его язвительность начинает меня поддразнивать.

– Можно, – безразлично пожимает он плечами. – Просто я не доверяю людям, которые делают что-то без подвоха.

Я глубоко вздыхаю, достаю контейнер с пирогом из сумки и ставлю на его стол.

– Вот. Без подвоха. Угощайтесь, – спокойно говорю я.

Он медленно переводит взгляд на контейнер, потом на меня, снова на контейнер, затем обратно, как будто перед ним какая-то загадка, которую он не хочет разгадывать.

– Это взятка? – его голос звучит подозрительно, но в уголках губ уже дрожит усмешка.

– Что? – я моргаю, не сразу понимая, к чему он клонит.

– Вдруг вы подкупаете меня, чтобы я проявил к вам особое врачебное отношение?

– Да уж, мечта любой женщины – подкупить невролога пирогом, – фыркаю я, закатывая глаза.

– Эх, а я уже размечтался, – он делает трагическое лицо, но тут же лениво наклоняется вперёд, с интересом постукивает пальцами по крышке контейнера. – И что это за штука?

– Пирог. С мясом, – отвечаю я, скрестив руки.

– Хм, неплохо. Значит, вы хотите накормить меня, потому что вам кажется, что я не питаюсь нормально?

– Именно, – не скрываясь, киваю я, и он усмехается, открывая контейнер.

Аромат мяса и свежего теста заполняет комнату, и Мирон изучает содержимое так, будто я подложила туда что-то взрывоопасное, а потом закатывает глаза.

– Ну ладно, – протягивает он, будто делает мне одолжение. – Надеюсь, вы не добавили туда яда?

– Увы, он закончился, – парирую я, и он хмыкает, явно довольный моей колкостью.

– Жаль. Была бы эффектная смерть. Упал бы лицом в пирог, мир был бы избавлен от моей язвительности.

– Какой вы скромный, – фыркаю я.

– Вы слишком щедры на комплименты.

Он отламывает кусочек пирога прямо пальцами, пробует, жуёт, и я вижу, как его лицо на миг теряет привычную насмешливость. Он поднимает взгляд, смотрит на меня с лёгким недоверием.

– Чёрт, Мира, это вкусно, – говорит он наконец. – Ты точно сама пекла, а не купила, чтобы меня впечатлить?

– Точно сама, – улыбаюсь я. – Можете проверить, я тесто с нуля замешивала.

Он делает глоток уже остывшего кофе, морщится, отставляет чашку в сторону и снова смотрит на меня – уже внимательнее, без привычной кислой мины.

– Спасибо, конечно, но что-то мне подсказывает, что вы тут не только ради благодарности, – его голос становится серьёзнее, и он постукивает пальцами по столу.

– Почему вы так решили?

– Потому что у вас на лице написано, что вы загружены мыслями, – он кивает на меня, и я закусываю губу.

Конечно, он прав. Всегда прав. Но делиться этим с ним?

– Ладно, – он закрывает контейнер и откидывается в кресле, снова наблюдая за мной своими холодными серыми глазами. – Я съем ваш пирог. А вы идите, занимайтесь тем, чем должны. Как там Соня, кстати?

– Сегодня спокойная, – отвечаю я, чувствуя, как голос смягчается. – Лена её забрала на занятия. Она… ну, вы знаете, как с ней бывает. Шум её напрягает, но она старается. И Дима дома, отогрелся. Спасибо ещё раз.

– Слушай, Мира, – говорит он наконец, и его тон неожиданно теплеет, хоть и чуть-чуть. – Ты молодец, что держишься. С тремя детьми, с этим твоим бывшим… Не каждый бы справился. Но если что – ты знаешь, где меня найти. Только пироги не каждый день пеки, а то я разжирею и буду ещё ворчливее.

– Договорились, – смеюсь я тихо, но искренне. – Ешьте пирог, Мирон Андреевич.

Он кидает мне насмешливый взгляд, но потом чуть смягчает голос:

– Спасибо, Мира.

И это неожиданно греет внутри.

Я выхожу из кабинета, оставляя его с пирогом, и иду к Соне – пора забирать её с занятий.

Но в кармане начинает вибрировать телефон. Вытаскиваю его – на экране высвечивается «Мама». Сердце на миг сжимается, и я медлю, глядя на имя. Не хочу брать трубку. Я не сказала ей про разрыв с Сергеем. Не потому, что боялась её реакции, а потому, что не хотела. Потому что знала – вместо поддержки получу что-то в духе «Я же говорила, нельзя на мужиков рассчитывать», а то и хуже.

Всё началось ещё во время третьей беременности. Узнав о ней, мама была исключительно за аборт. Говорила, что я обвешиваю себя детьми, что буду как свиноматка, что рутиной загоню себя в могилу, а Сергей либо сбежит, либо станет меня ненавидеть.

– Ты с ума сошла? Третьего?! Ты, блин, многодетной матерью-героиней решила стать? – её голос тогда звенел от возмущения. – Ты хоть понимаешь, что ты делаешь со своей жизнью?

Я тогда с ней поругалась. Так, что полгода не общались. А потом родилась Соня. И если мама ещё как-то мирилась с Машей и Димой, то Соню иначе как «инвалидом» не называла.

«Ты думаешь, это просто? Думаешь, ты справишься? Ты ломаешь свою жизнь, Мира!» – эти слова до сих пор горят в моей памяти, как раскалённое клеймо.

Я справлялась. Но её осуждение тянуло меня вниз, как камень на шее. Поэтому сейчас, когда её имя мигает на экране, первое, что мне хочется сделать – сбросить звонок. Но, чёрт возьми, я беру трубку.

– Алло, – голос мой звучит сухо, почти враждебно.

– Мира, привет, – её голос странный. Слишком ровный. Дружелюбный. И это сразу бьёт по нервам.

– Привет, мама, – отвечаю я, настороженно сжимая телефон.

– Как у тебя дела? Как дети? – она спрашивает так, будто мы каждый день мило болтаем, и я медленно моргаю, пытаясь понять, что за игру она затеяла.

– Всё нормально, – говорю я осторожно, как будто шагаю по тонкому льду.

– Ты где сейчас?

– Собираюсь выходить из реабилитационного центра с Соней, – отвечаю, и тут же жалею, что дала ей зацепку.

– Ой, ну вот опять ты по этим своим врачам, – она делает паузу, а потом вдруг говорит слишком небрежно: – Слушай, заезжай ко мне.

– Что? Зачем? – я почти задыхаюсь от удивления.

– В гости, – её голос становится чуть твёрже, как будто она уже всё решила за меня.

– Мам, я… – начинаю я, но она перебивает.

– Я соскучилась, – в её тоне появляется стальная нотка, которую я знаю слишком хорошо, и я сглатываю, чувствуя, как она давит. Как умеет.

Сказать «нет» можно. Но она не отстанет. Будет звонить, писать, упрекать. И я сдаюсь, хоть внутри всё кричит от сопротивления.

– Если только на пару минут, – выдавливаю я, и мой голос дрожит от сдерживаемого раздражения.

– Отлично, – она отвечает слишком быстро и бодро. – Жду.

Я кладу трубку, и в груди нарастает волна злого предчувствия. Что-то тут не так. Но я отмахиваюсь от этого, беру Соню с занятий, и мы едем к ней. Весь путь я молчу, а Соня смотрит в окно, тихо напевая что-то своё.

Когда мы подъезжаем к её дому, я замечаю, что мама уже стоит у подъезда. При параде – волосы аккуратно уложены, губы накрашены, даже платье вместо привычного халата. Она улыбается так, будто выиграла в лотерею, и это бьёт по мне, как тревожный сигнал. Обычно она встречает меня с кислой миной и списком претензий. Я едва сдерживаю хмурый взгляд

– Мира, доченька! – она бросается ко мне с объятиями, и я невольно напрягаюсь, чувствуя, как её руки сжимают мои плечи слишком сильно. – Сонечка, какая ты большая стала! Идите скорее, я чайник поставила.

– Мам, мы ненадолго, – напоминаю я, но она уже тащит нас в квартиру, не слушая, и её довольный тон только усиливает моё беспокойство.

Внутри всё как обычно, но что-то витает в воздухе, что-то неправильное. Пахнет кофе. И чем-то ещё. Она слишком суетится, много улыбается, и я чувствую, как внутри всё холодеет. Мы проходим на кухню, и я замираю на пороге.

За столом сидит Сергей…

Уважаемые читатели, у Виктории Ким вышла новинка!

Развод. Лжецы всегда возвращаются

Аннотация к книге «Развод. Лжецы всегда возвращаются»

– Я ухожу к другой, Кать. Достало всё. И ты, и это твое вечное нытье. Всё!

– К другой? Влад, я же беременна, ты что, серьезно?

– Мне это не интересно, разбирайся сама.

– Что ты такое говоришь? Как ты вообще можешь так поступать? Я верила тебе! Ждала! А ты… ты все время врал мне!

– Ну и что? Зато каталась с Лизкой, как в масле, всегда при деньгах. Думаешь, я и дальше должен вокруг тебя виться из-за пуза твоего? Нет уж, я пожить хочу. Нормально. Для себя. Всласть. А не как загнанный конь, от которого только требуют что-то. Так что ты сама виновата, что я начал смотреть на других.

– Я виновата?

– А кто? Теперь справляйся сама. А я пошел. Там мне хотя бы мозг не выносят.

* * *

Я ждала супруга с вахт, растила дочку, держалась за семью, считая ее почти идеальной. Пока розовые очки не спали и не вскрылась правда о том, что мой муж годами врал мне и изменял. Он ушел без сожалений, оставив меня одну с разбитым сердцем и еще нерожденным ребенком под сердцем. А потом… вернулся.

https://litnet.com/shrt/u9gz

Глава 24

Муж держит в руках чашку с кофе, и смотрит на меня так, будто всё это – ловушка, а я как раз в неё угодила. Его лицо – знакомое до боли, но сейчас чужое, с этими виноватыми глазами, которые я не хочу видеть.

Мама стоит рядом, скрестив руки на груди. Нарядная, довольная – так выглядит человек, который уверен, что сейчас всех спасёт, разведёт по углам, поставит мозги на место, а потом ещё и похлопает себя по плечу за проделанную работу.

Я медленно поворачиваюсь к ней, чувствуя, как кровь стучит в висках.

– Это что ещё за цирк, мама?! – голос звенит от злости, и я ожидаю от нее хоть какого-то объяснения.

Она вздыхает, делает невинное лицо, но голос её слишком уж ровный, почти театральный.

– Никакого цирка, Мира. Сережа приехал и всё рассказал мне.

Резко поворачиваюсь к нему, чувствуя, как внутри закипает что-то горячее и едкое.

– Всё? – передразниваю я, и в моём тоне сквозит сарказм. – Прямо всю правду? Или как обычно – только удобную её часть?

Сергей поджимает губы, не выдерживает моего взгляда, отводит глаза в сторону, и это только подтверждает мои подозрения. Он всегда был мастером выкручиваться, оставляя за кадром то, что могло выставить его в плохом свете.

– Я рассказал, как есть, – говорит Сергей тихо, но в его голосе нет уверенности, и я почти слышу, как он сам в это не верит.

– Ой, да хватит уже! – встревает мама, раздражённо махнув рукой, будто я ребёнок, который капризничает без повода. – Чего ты так сразу на дыбы? Я же вижу, что человек переживает!

Я выдыхаю через сжатые зубы, чувствуя, как волна гнева и отвращения поднимается из глубины живота, грозя захлестнуть меня с головой.

– Мам, ты хоть спросила, почему он вдруг переживает? Что именно его так встревожило? Или он просто красиво подал свою версию? – я держусь, не давая эмоциям вырваться наружу полностью.

Сергей отставляет чашку на стол, намеренно громко, и теперь смотрит на меня в упор, как будто хочет доказать, что он тут не жертва.

– Я не лгал, – его тон становится твёрже, но я вижу, как его руки слегка дрожат.

– Ну да, – фыркаю я, и мой смех выходит резким, почти злобным. – Просто немного приукрасил, да?

Мама нервно переводит взгляд между нами, её пальцы теребят юбку платья, а потом она вдруг выдаёт то, от чего меня выворачивает наизнанку:

– Мир, ну некуда ему идти! Что, он теперь у меня жить будет?!

Я закрываю глаза, пытаясь взять себя в руки, но внутри всё кипит, как лава, готовая вырваться из вулкана. Почему это вообще должно быть моей проблемой?

Делаю глубокий вдох, стараясь не сорваться, но голос всё равно звучит холодно, как сталь:

– А мне-то какое дело?

– Ну а кому должно быть дело? – мама всплескивает руками, её глаза округляются, как будто я сказала что-то абсурдное. – Вы семья!

– Мы не семья, – отрезаю грозно.

– Да ладно тебе! – раздражается она, её голос становится резче. – Вы даже официально не в разводе!

Я смотрю на неё, потом на Сергея, и вдруг понимаю, что он не всё ей рассказал. Усмешка сама собой появляется на моих губах – горькая, без капли радости.

– О, так вот в чём дело? – я киваю, глядя на него с презрением. – Ты ей про развод ничего не сказал, да?

Сергей отводит взгляд, его лицо напрягается, и он тихо бормочет:

– Я не хотел вот так… Еще ничего не решено.

– А-а-а, – понимающе киваю я, чувствуя, как злость смешивается с каким-то мрачным удовлетворением. – То есть, сюда ты заявился, чтобы «все решить», и всё равно рассказал только то, что тебе выгодно. Логично.

Мама прищуривается, поворачиваясь к нему, и теперь её раздражение направлено уже в его сторону.

– Ты мне ничего не сказал про развод, зятёк, – её голос становится обвиняющим, и я вижу, как она начинает подозревать, что он её обвёл вокруг пальца.

– Потому что никакого развода не будет! – срывается он, бросая взгляд на меня. – Я люблю их и никуда не отпущу. Но ты её знаешь, она же упрямая!

– Серьёзно? – я уже почти смеюсь, но это смех на грани истерики. – Ты теперь будешь решать за меня? Или что?

Мама раздражённо выдыхает, её терпение явно на исходе, и она хлопает ладонью по столу.

– Ну и что теперь? Разведётесь? Станете чужими? Ты вот этого хочешь, Мирка? – её голос дрожит от смеси злости и беспомощности.

Опускаю голову, стискиваю зубы так сильно, что челюсть начинает ныть.

– Да. Я не хочу больше жить в этом кошмаре, мам. Хочу забыть всё это и двигаться дальше, – слова вырываются хрипло, почти с болью, и я чувствую, как слёзы подступают к глазам, но я их сдерживаю.

Она морщится, как будто я только что плюнула ей в душу, и с горечью выдаёт:

– Ну ты и эгоистка. О детях ты подумала?

– Мам, ты серьёзно сейчас хочешь заговорить о детях? – у меня сжимается всё внутри, и я резко вскидываю голову, глядя на неё с такой яростью, что она невольно отступает. – О тех самых детях, которых ты советовала не рожать?

Она краснеет, её лицо искажается, но она тут же выпрямляется, как будто собирается идти в наступление.

– Я говорила правду, и ты знаешь это. Ты связала себя детьми, и что теперь? Теперь ты не можешь жить, как нормальный человек! – её голос становится громче, почти криком.

– Ну да, а Серёжа может, – выплёвываю я, и каждое слово пропитано ядом. – Может уходить, приходить, приводить в семью другую женщину и её ребёнка, делать вид, что всё нормально.

Мама отводит взгляд, и я вижу, как её уверенность начинает трещать по швам. Я поворачиваюсь к Сергею, чувствуя, как гнев сжигает меня изнутри.

– Так что, ты меня сюда зачем пришел? – зло спрашиваю я, почти шипя. – Посмотреть, как меня мама «вразумляет»?

Он встаёт из-за стола, протягивает ко мне руку, как будто надеется, что я её возьму, что этот жест что-то изменит.

– Нет. Я просто… – он замолкает, ищет слова, а потом выдаёт: – Я не знаю, что делать, Мира. Мне некуда идти.

И это звучит так жалко, так по-детски, что у меня внутри что-то взрывается. Я смотрю на него долго, чувствуя, как сердце колотится в груди, потом перевожу взгляд на маму.

– Ты это слышала? – спокойно спрашиваю я, но в моём голосе нет тепла, только ледяное презрение. – Некуда ему идти. В этом вся причина раскаянья.

Мама фыркает, но молчит. Сергей делает шаг ко мне, его глаза блестят будто бы от слёз, но я вижу в них не только вину, но и упрямство.

– Мира, послушай, – вновь вмешивается мама, её голос становится мягче, почти умоляющим, но в нём всё ещё звучит эта её вечная правота. – Я понимаю, ты злишься. Но он же осознал всё, видишь? Человек ошибся, с кем не бывает. А вы семья, у вас дети. Нельзя же так просто взять и развестись!

– Почему нет? – я почти шиплю, и мой голос становится ледяным, как зимний ветер. – Нет больше никакой семьи! После того, как он ушел к этой Марине, променял своих детей на ее сына и оставил нас без копейки я его даже видеть не могу.

– Мира, я не… – Сергей пытается вставить слово, но я обрываю его, даже не глядя в его сторону.

– Молчи, Серёжа. Просто молчи, – делаю глубокий вдох, стараясь держать себя в руках, но пальцы дрожат, и я сжимаю руку Сони чуть сильнее, чем нужно. Она тихо хныкает, и это как удар под дых – я должна защитить её, вывести отсюда. – Мама, ты хоть понимаешь, что он тебе не всё рассказал? Или он забыл упомянуть, как изменял мне месяцами? Как притащил Марину и ее сын знакомиться с нашими детьми, не спросив у них хотят ли они этого? Как Дима сбежал из-за этого и чуть не замёрз под дождём?

Мама мрачнеет на глазах, но быстро берёт себя в руки, качает головой, как будто я преувеличиваю.

– Ну, Мира, не драматизируй, – говорит она, и её тон становится чуть раздражённым. – Дима нашелся. Сереженька раскаивается по этому поводу, видишь? Человек пришёл, с открытой душой, хочет всё исправить. Повинную голову и меч не сечет. А ты гордыню свою включила, как всегда. Сейчас довыделываешься и останешься одна с тремя детьми, один из которых вообще больной.

– Да я уже осталась одна! – я перебиваю её, и мой голос срывается на крик, эхом отскакивая от стен маленькой кухни. – И на его “хочу все исправить” мне плевать. Как и на то, что ему некуда идти. Это не моя проблема! Он сам всё разрушил, мама, сам! И я не собираюсь его спасать только потому, что тебе его жалко!

– Мира, пожалуйста, постарайся меня понять, – в глазах Сергея не только вина, но и упрямство. – Ради детей, ради нас…

– Ради детей? – я почти смеюсь, но смех выходит горьким, злым, почти истеричным. – Ты вспомнил про детей? А когда я с ума сходила не зная чем их буду кормить завтра, ты о них думал? Или может быть за это время ты хоть раз сводил Соню погулять или на реабилитацию? Нет. У тебя не было на это времени. Ты гулял с чужим ребенком, кормил его, развлекал, а про своих вспомнил только когда петух в жопу клюнул. Так что не надо мне тут прикрываться детьми, Серёжа. Я ничего не хочу слушать.

Мама ещё громче хлопает ладонью по столу, её терпение лопается, как натянутая струна, и она вскидывает голову, глядя на меня с той знакомой смесью презрения и разочарования, от которой у меня каждый раз всё внутри переворачивается.

– Мира, хватит! – её голос режет воздух, как бритва, возвращая меня в детство, когда она могла одним взглядом заставить меня чувствовать себя ничтожеством. – Ты тоже не идеальная. Посмотри, как ты выглядишь? Что у тебя на голове – этот растрёпанный пучок, как у какой-то зачуханной уборщицы? А что за отвратительные тряпки на тебе? Эти твои заношенные джинсы и кофта, будто ты их из помойки вытащила! Ты хоть в зеркало смотришься? Да, ты хоть и стараешься дома порядок держать, а всё равно не мать, а какой-то надзиратель! Дима у тебя замкнутый, как сыч, вечно в себе копается, потому что ты его зажала своими правилами, а Маша вообще неуправляемая, чуть что не так – орет, как бешеная, никакого воспитания! А Соня? Господи, эта твоя Соня с её болячками – неизвестно, кем она вообще станет, ты хоть понимаешь, что с ней будет дальше? И как любовница ты никакая – вся в детях, в их соплях и уроках, а мужику-то ласка нужна, тепло, внимание! Ты Серёженьке хоть раз ночью глазки строила, или только ныла про свои заботы? Неудивительно, что он гулять начал – ты же его в угол загнала своей вечной занятостью, а мужикам без этого никак, им надо, чтобы их холили, а не пинали! И уважения к мужчине у тебя нет, даже сейчас – ты себе позволяешь так с ним говорить, будто он тебе никто!

Её слова – как град, каждый удар оставляет синяк на душе, и я чувствую, как гнев и боль смешиваются внутри, превращаясь в удушающий ком. Сергей сидит, опустив голову, но я вижу, как его пальцы сжимаются в кулаки – он молчит. Ни слова не сказал в мою защиту, прекрасно знал какие у нас отношения с мамой и как больно она ранит меня, но все равно приехал сюда и окунул меня в грязь лицом.

Соня рядом со мной начинает тихонько хныкать, её маленькая рука дрожит в моей, и это отрезвляет меня.

– Ты закончила? – ледяным тоном спрашиваю я, глядя на маму с такой яростью, что она на миг отшатывается. – Потому что я не собираюсь это слушать. Ты можешь сколько угодно меня размазывать, мама, но я своих детей не бросаю, как некоторые. И не тебе судить, какая я мать или любовница, тебя не было рядом. Ты только и делала, что всю жизнь тыкала мне в лицо моими же ошибками, вместо того чтобы хоть раз поддержать. А уважение? Уважение к мужчине, который предал меня и детей? Ты это серьёзно?

Сергей резко вскидывает голову и хрипло выдавливает:

– Мира, я не хотел…

– А что ты хотел, Серёж? – перебиваю я, поворачиваясь к нему, и мой голос срывается на крик. – Чтобы я тебя простила за всё, как ни в чём не бывало? А затем – снова пустила тебя в нашу жизнь, чтобы ты через какое-то время нашел себе новую Марину? Нет, хватит!

– Мира, перестань! – взрывается красная как рак мама. – Он твой муж, отец твоих детей! Подумай о них, если о себе не думаешь!

– Он мне больше не муж, – отрезаю я, и каждое слово падает, как камень, брошенный в пропасть, тяжёлое и окончательное. – И мне очень жаль, мам, что у нас разные взгляды на жизнь, – добавляю я тихо, чувствуя, как внутри всё сжимается от боли и усталости. – Но знаешь, что я поняла?

Она тихо ждёт, её брови поднимаются, и в её глазах мелькает надежда – нелепая, отчаянная надежда, что я сейчас сдамся.

– Что ты была права насчёт одного, – продолжаю я, и мой голос становится твёрже, как сталь, закалённая в огне. – Ты говорила, что на мужиков рассчитывать нельзя. И вот доказательство сидит перед тобой.

Я разворачиваюсь, тяну Соню за руку к выходу. Она всхлипывает, но старается не плакать громко. Мама бросается за мной, её голос становится почти умоляющим, но в нём всё ещё звенит раздражение:

– Мира, стой! Ну куда ты? Давай поговорим спокойно, как взрослые люди! Обещаю больше не читать нравоучений…

– Нет, – бросаю я через плечо, не оборачиваясь, и мой голос звучит глухо. – Разговор окончен.

Дверь хлопает за нами, и я почти бегу вниз по лестнице, прижимая Соню к себе, чувствуя, как слёзы катятся по щекам. На улице холодный ветер бьёт в лицо, но я не останавливаюсь. Внутри всё горит – от злости, от боли, от того, что мама выбрала сторону того, кто нас предал. И он поступил как подлец. Нашел себе благодарного слушателя и поддержку.