Текст книги "Развод. Цена многодетного счастья (СИ)"

Автор книги: Ира Орлова

Соавторы: Виктория Ким
сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)

Глава 37

Суббота приходит неожиданно тёплой для поздней осени – солнце пробивается сквозь голые ветки, ветер лёгкий, пахнет опавшими листьями и сыростью земли, но не холодно, как будто природа дала нам последний подарок перед заморозками.

Я собираю рюкзак – тёплый свитер для Сони, её любимую жёлтую машинку, чтобы она не капризничала, бутылку воды, плед. Мирон звонит в восемь утра, голос хриплый, с привычной насмешкой:

– Мира, ты там уже не спишь? Выезжаем через полчаса, шевелись, а то Янка уже одетая в дверях стоит.

– Уже готова, – отвечаю я, и в груди шевельнётся что-то тёплое, несмотря на его колкость.

Мирон заезжает за нами на старом внедорожнике, багажник набит – сумки с едой, мангал, складные стулья, удочки выглядывают из-под кучи. Маша и Яна ныряют на третий ряд сидений, хихикая и подшучивая друг над другом, а Дима садится впереди, молча глядя в окно на жёлтые деревья. Я сажусь на средний ряд с Соней – она сжимает машинку, постукивает ею по колену, и я слежу, чтобы она не начала кричать от шума мотора. Мирон, бросив на меня быстрый взгляд, фыркает:

– Пристегнулась, пассажирка? Или мне ещё лекцию читать, как не улететь в кювет?

– Пристегнулась, – улыбаюсь я, и он заводит мотор.

Едем недолго – речка в часе пути, вода тёмная, отражает голые ветки, берег усыпан листьями, что хрустят под ногами, сосны вдали стоят тёмно-зелёные. Мирон всё берёт на себя – выгружает вещи, ставит мангал, раскладывает стулья, кидает плед на один из них и ворчит, глядя на меня:

– Садись, Мира, не стой столбом. Я тут не для красоты пыхчу.

Я сажусь и смотрю, как он возится у мангала – угли трещат, дым смешивается с запахом осени, а он, щурясь от солнца, нанизывает мясо на шампуры с ловкостью, которой я от него не ждала. Маша и Яна, как две неразлучные тени, бегают по берегу, собирают жёлтые листья, хохочут, когда Яна пинает кучу и они разлетаются, как конфетти и делают селфи.

Я вижу, как они действительно стали близки – не просто подруги, а почти сёстры, с этими их переглядываниями и шёпотом, как будто у них свой язык, и мне тепло от этого, как от солнца, что греет лицо в этот осенний день.

Мирон замечает Соню – она стоит рядом с мангалом, тянется к шампурам, постукивая машинкой по ноге, и он подхватывает её на руки с ворчанием:

– Эй, мелочь, угли горячие, хочешь без пальцев остаться? Пойдём лучше листья кидать.

Он уводит её к воде, подальше от шума, и показывает, как бросать листья в реку – она замирает, смотрит, как они плывут, и вдруг хлопает в ладоши, издавая высокий звук, который я знаю как её радость.

Мирон прекрасно знает, как с ней общаться – нет громких криков, только тихое: «Умница, кидай ещё», – и она повторяет, сосредоточенная, пока листья не тонут.

Я смотрю на них и улыбаюсь – впервые за долгое время не я слежу за ней, не я отвожу её от опасности. Мирон всё взял на себя – от продуктов до жарки шашлыков, которые пахнут дымом и специями. Он даже Диму замечает – тот стоит у воды, пинает камешки, и Мирон, прихрамывая, подходит к нему с удочкой.

– Ну что, футболист, рыбу ловить пробовал? – спрашивает он, кидая ему снасть. – Или только по траве бегать мастер?

– Не пробовал, – бурчит Дима, но берёт удочку, и Мирон, с лёгкой ухмылкой, показывает, как наживлять червяка, как забрасывать. Он не серьёзничает, поддевает:

– Если утопишь, нырять не полезу, сам вылавливай.

Дима увлекается – глаза загораются, когда поплавок дёргается, и он кричит:

– Тянет что-то!

Мирон хмыкает, хлопает его по плечу:

– Докажи, что не зря удочку взял, – и возвращается к мангалу, оставив его возиться с уловом.

Я сижу укрытая пледом, вдыхаю осенний воздух, прохладный, но мягкий, с запахом листьев и реки, и ловлю его взгляд – быстрый, чуть насмешливый, но с тенью чего-то тёплого, как будто он проверяет, не сбежала ли я обратно в свои мысли и заботы.

И тут до меня доходит: всю жизнь я была локомотивом – тащила семью, детей, Сергея, его лень, его уход, свои слёзы. Все эти годы я бежала без остановки – варила, стирала, убирала, бегала везде с детьми, стараясь максимально разгрузить Сергея, ведь он же работал, уставал. Не спала ночами с Соней, делала уроки с детьми, считала каждую копейку, а ведь муж даже не знал когда и сколько платить за квартиру. Он все переложил на мои плечи, оставив себе лишь работу. А после ушел к другой, устав…

Я никогда не умела расслабляться – каждый день был борьбой, каждый шаг – попыткой удержать всё от падения. А здесь, рядом с Мироном, я чувствую себя вагончиком – он тянет, а я просто еду, сижу, греюсь на этом осеннем солнце, слушаю смех детей, шорох листьев. Мне не надо бегать, как в попу ужаленной, нарезать овощи, следить, чтобы Соня не ушла к воде, чтобы Дима не молчал, чтобы Маша не хоть что-то съела.

Мирон ворчит, поддевает, но делает – режет картошку, раздаёт тарелки, наливает чай Соне, которая тянет его за рукав, говоря тем самым: «Ещё», – и он, не моргнув, доливает, бурча:

– Пей, пока не вылила.

– Ешь, Мира, – кидает он мне шампур, и я ловлю, смеясь, как девчонка, впервые за годы без этого комка в горле. – А то тощая, как осенний лист, ветром сдует.

– Спасибо, доктор, – отвечаю я, и он ухмыляется, щурясь на солнце. Я кусаю мясо – горячее, с дымком и просто наслаждаюсь моментом.

Маша и Яна подбегают, с красными от ветра щеками, хватают шашлыки прямо с шампуров, хохочут.

Дима тянет удочку, хмурится, но я вижу, как он улыбается, вытаскивая мелкую рыбёшку, и показывает её мне с гордостью.

Соня сидит рядом, стучит машинкой по моему колену, но не кричит, не прячется, и я глажу её по голове, пока она ест картошку пальцами. И как-то так хорошо от этого…

Мирон садится рядом, отряхивая руки, и бросает ещё один взгляд – чуть дольше, с той же искрой, которую я не могу не заметить. Он говорит, кивая на детей:

– Видишь, не утонули, не сгорели. Может, зря не соглашалась сразу ехать?

– Может, – отвечаю я тихо, и в груди что-то щёлкает, как замок, который открыли впервые за годы.

Здесь, с ним, с ними мне нравится это состояние, лёгкое, как река передо мной, как солнце, что греет кожу. Впервые с момента, как я вышла замуж, я не локомотив, а вагончик, и это, чёрт возьми, так странно и так хорошо.

Мы возвращаемся в город, когда солнце уже садится, окрашивая голые ветки в оранжевый. В машине пахнет листьями и дымом от мангала, Соня посапывает у меня на коленях, сжимая свою машинку.

Подъезжаем к дому, и я, сама не знаю почему, говорю, глядя на него:

– Мирон, может, зайдёте на чай? У меня пирог есть, с капустой, вчера пекла. Дети снова проголодались, наверное.

Он поворачивает голову, ухмыляется, щурясь, как будто ждал этого:

– Пирог, говоришь? Ну, раз с капустой, то грех отказываться. Я столько дней мечтал о твоём кулинарном шедевре, а ты молчала.

– Мечтатель, – фыркаю я, но улыбаюсь, и он паркуется у подъезда.

Мы поднимаемся все вместе – Маша и Яна впереди, Дима тащит рюкзак, Соня цепляется за мою руку, постукивая машинкой по перилам. Мирон идёт сзади, несёт сумку с остатками еды, бурча:

– Лифт бы вам не помешал, а то я уже не мальчик.

Я ставлю чайник, достаю пирог из холодильника, грею его в духовке – запах капусты и теста заполняет кухню. Дети снуют вокруг, но Маша вдруг говорит:

– Мам, мы с Яной чай не хотим, пойдём лучше в комнату, комиксы рисовать.

– И я с ними, – добавляет Дима. – В планше позависаю.

– Идите, – киваю растерянно, и они убегают, оставляя нас с Мироном вдвоём.

Даже Соня уходит в зал к своим игрушкам.

Разливаю чай по чашкам, режу пирог, и Мирон, сидя напротив, поддевает, отпивая глоток:

– Ну что, Мира, на этот раз веганский пирог? Я ждал мяса, а тут просто капуста. Разочаровала доктора.

– Ешь и не ворчи, – смеюсь я. – Но если ты капусту не любишь, то я могу… – говорю игриво, отодвигая от него тарелку.

– Ладно-ладно, – усмехается он, откусывая торопливо кусок, и вдруг замолкает.

Смотрит на меня – не с насмешкой, а тихо, серьёзно, как будто видит что-то, чего я сама не замечаю. Я тереблю край скатерти, чувствуя, как тишина становится густой, и он говорит, почти шёпотом:

– Знаешь, Мира, ты сегодня смеялась. Не как обычно – натянуто, а по-настоящему. Я думал, ты разучилась.

Я замираю, глядя на него, на эти его глаза – тёмные, с морщинками в уголках, – и в горле ком. Опускаю взгляд, шепчу:

– Я и сама думала, что разучилась. Спасибо, что напомнил.

Он кивает, отводит глаза, но я вижу, как его рука на секунду сжимает чашку чуть сильнее, и между нами повисает что-то хрупкое, тёплое. Здесь, с ним, я чувствую себя женщиной – не идеальной, не сильной, а привлекательной, интересной.

И вдруг свет гаснет – резко, как хлопок, и кухня тонет в темноте, только слабый отблеск фонаря с улицы пробивается через шторы. Соня вскрикивает и роняет машинку на пол.

Я вскакиваю, чуть не опрокинув стул, сердце колотится, и бегу к ней, шепчу:

– Тише, Сонечка, всё хорошо, мама тут.

Она прижимается ко мне, стучит кулачками по моему плечу и я глажу её по спине, чувствуя, как её тело дрожит от неожиданности. Мирон фыркает, ставит чашку на стол с глухим стуком, и в его голосе сквозит привычная насмешка, но без злобы:

– Ну вот, пробки вырубило. Где щиток?

– В коридоре, слева от двери, – отвечаю я, всё ещё держа Соню. Из комнаты доносятся голоса детей – Маша кричит:

– Мам, что за фигня, где свет?

Ей вторит Яна:

– Маш, мой стилус упал, не наступи на него!

А Дима басит:

– Да хватит пищать! И так темно, еще и ваши вопли!

Я вздыхаю, пытаюсь их успокоить:

– Ребята, тихо, всё нормально, сейчас разберёмся!

Мирон встаёт, отодвигает стул с лёгким скрипом и бурчит:

– Всем спокойно! Я разберусь. Сейчас будет вам свет. А ты, Мира, сиди. Не хватало ещё, чтобы ты в темноте споткнулась.

Он уходит в коридор, и я слышу, как он чертыхается, открывая щиток – звякает металл, что-то щёлкает, а я сижу, глажу Соню, её дыхание постепенно выравнивается, и думаю, что как хорошо, когда ты не одна. Я бы сейчас металась с фонариком, боясь, что дети перепугаются. А Мирон взял всё на себя, как сегодня на реке, и это странное чувство – доверить кому-то хаос, который я привыкла разгребать сама, – греет меня.

Свет загорается через минуту, лампочка мигает пару раз, и кухня снова оживает – тёплый свет падает на стол, на недоеденный пирог, на Сонину машинку, валяющуюся у ножки стула. Мирон возвращается, вытирая руки о джинсы, и ухмыляется, глядя на меня:

– Спас мир, можешь аплодировать. Или хотя бы чаю ещё налей за подвиг.

– Спасибо, – улыбаюсь я, и он садится обратно.

Я усаживая Соню обратно на диван. Дети высовываются из комнаты, Маша хмыкает: «Ну наконец-то», а Яна добавляет: «Пап, ты прям герой дня!» Он машет рукой, бурча: «Идите рисуйте свои каракули», – и они убегают обратно, хихикая.

Я ставлю чайник снова на огонь, подогреваю пирог, и мы с Мироном сидим за столом. И я понимаю, что этот день что-то изменил между нами. Не громко, не резко, а тихо. И это «что-то» растёт с каждым разом все больше.

Проходит неделя, и Маша с Яной уже планируют новый поход – на этот раз в лес за городом, где, по слухам, есть заброшенная вышка и можно жарить зефир на костре. Мирон ворчит, что «осень не для прогулок, а для дивана», но приезжает за нами в субботу с полным багажником – термос, угли, старое одеяло, даже запасные носки для Сони, которую он учит кидать шишки в ручей, пока она хлопает в ладоши. Дима таскает ветки для костра, хмурится, но я вижу, как он гордится, когда огонь разгорается.

Потом мы едем к ним домой. Квартира будто не жила, а выживала, забитая книгами, с каким-то творческим беспорядком повсюду. Всё это дышит каким-то странным теплом – неуютная по планировке, но уютная по факту.

Я стою у плиты, варю суп. Не шедевр, но с душой. Мирон сидит за столом, просматривая что-то в телефоне и говорит, не глядя:

– Интересно. Ты точно не шеф-повар, но пахнет сносно.

– Можешь не есть. Или задохнуться от неблагодарности, – отзываюсь я, мешая суп. И вдруг ловлю себя на том, что улыбаюсь. Машинально.

Он хмыкает. Откидывается на спинку стула, руки на груди, будто оценивает оценивает меня. В этот момент все приходит в движение и на кухню врываются дети. Маша морщит нос:

– Суп? Мам, серьёзно? Мы лучше чипсы возьмём.

Дима с Яной ее поддерживают и они исчезают за дверью, так же быстро, как и появились. Соня уже спит на диване в гостиной, свернувшись калачиком, её дыхание тихое, ровное, и я рада, что она спокойна после дня в лесу.

Мы с Мироном остаёмся вдвоём, и кухня вдруг кажется меньше – не от тесноты, а от тишины, что повисает между нами, нарушаемой только шипением супа и тиканьем старых часов на стене.

Я ставлю тарелки на стол, наливаю ему порцию, себе тоже, сажусь напротив, и он снова бросает эти взгляды – быстрые, тёплые, с лёгкой насмешкой, но сегодня в них что-то другое, что-то глубже, что я не могу уловить сразу. Он отпивает ложку, щурится, как будто оценивает, и говорит:

– Шикарно. Ты явно недооцениваешь свои таланты, Мира.

– Это просто суп, Мирон, – отмахиваюсь я, но его голос, чуть хриплый, цепляет меня, и я опускаю глаза к тарелке.

Столько лет я была матерью, хозяйкой, опорой, но никогда желанной. Муж смотрел на меня как на мебель – привычно, равнодушно, а потом и вовсе перестал смотреть, уходя к Марине. Я привыкла, что моё тело – это инструмент: руки, чтобы готовить, ноги, чтобы бегать за детьми, плечи, чтобы тащить.

А здесь, под этим взглядом Мирона, я вдруг чувствую себя женщиной – не идеальной, с морщинками у глаз и усталостью в осанке, но живой, настоящей, той, на кого смотрят не из привычки, а с интересом.

Он кладёт ложку, отодвигает тарелку, и тишина становится гуще. Я поднимаю глаза, и он смотрит прямо на меня – не отводит взгляд, как обычно, не прячет его за подколкой. Его лицо – резкое, с лёгкой щетиной, с этими морщинами, что выдают годы, – кажется мягче, чем я привыкла, и я понимаю: он больше скрывает внутри, чем показывает снаружи. Все эти его ворчания, сарказм, поддёвки – это броня. А под ней – что-то тёплое, глубокое, что он не говорит словами, но я вижу сейчас в его глазах, в том, как он чуть наклоняется вперёд, словно хочет сократить расстояние между нами.

– Что? – спрашиваю я тихо, и голос дрожит, потому что я боюсь этого момента, боюсь того, что он может значить.

– Ты сидишь здесь, варишь еду, а я смотрю – и, чёрт возьми, всё кажется таким правильным. Как будто должно быть именно так. Как будто долгие годы мне именно тебя не хватало рядом.

Я не знаю, что сказать. Это не флирт. Не подколка. Это что-то странное, взрослое и… честное.

Он встаёт. Медленно. Как будто не хочет спугнуть то, что возникло между нами. Подходит. Моя грудь сжимается – от страха, от волнения, от чего-то нового, чего я не чувствовала годами. Его рука касается моего лица – грубая, как у тех, кто редко нежничает, но в этом жесте что-то бережное, как будто я не женщина, а антикварная вещь, к которой страшно прикоснуться, чтобы не потрескалась.

А потом он целует меня. Не спрашивая, берёт инициативу в свои руки, и это так на него похоже. Его губы – как и его характер: сначала жёсткие, почти вызывающие, а потом вдруг – мягкие и очень нежные.

Это страшно – после Сергея я не думала, что кто-то захочет меня вот так, что я вообще могу быть желанной. Это необычно – я не привыкла, чтобы кто-то решал за меня, чтобы кто-то просто брал и делал. Но это неожиданно приятно и волнующе – сердце колотится, как у девчонки, кровь шумит в ушах, и я, сама того не ожидая, отвечаю, чуть приоткрывая губы, чувствуя, как его пальцы скользят к моему затылку.

Он отстраняется первым, смотрит на меня – близко, слишком близко, – и ухмыляется, его лицо – маска, но глаза… глаза предали его.

– Не думал, что смогу ещё раз так. И я не про поцелуй сейчас.

Щёки горят. Потому что это восхитительнее всего – быть нужной не из долга, а по выбору. Мирон садится обратно, как ни в чём не бывало, берёт ложку, но я вижу, как его рука чуть дрожит, и понимаю: для него это тоже не просто так. Наши отношения переходят на новый уровень.

Глава 38

Мирон

Я сижу за этим её столом, в этой тесной кухоньке, где приятно пахнет едой и смотрю на неё. На эту женщину, которая варит свой чертовски вкусный суп и даже не знает, как это меня цепляет.

Мира – не из тех, кто бросается в глаза, не кричит о себе, не строит из себя королеву. Она просто есть: с этими её уставшими руками, с морщинками у глаз, с этой красотой, которую она даже не осознает.

И я, старый циник, который видел больше дерьма, чем света, вдруг понимаю, что хочу её – не как трофей, не как временное развлечение, а так, чтобы она была рядом, чтобы её запах, её голос, её тихий смех были частью моей жизни.

Я целую её – не думая, не спрашивая, потому что если начну думать, то найду тысячу причин, почему это глупо. Её губы мягкие, чуть дрожат, и я чувствую, как её дыхание сбивается, как она отвечает – робко, неуверенно, но отвечает.

Это не просто поцелуй, это как укол адреналина прямо в сердце – страшно, потому что я давно никого не подпускал так близко, и волнующе, потому что она не отталкивает.

Я отстраняюсь, ухмыляюсь, чтобы скрыть, как у меня внутри всё переворачивается, и бурчу что-то, а сам думаю: «Чёрт, мужик, ты влип».

Она смотрит на меня, щёки красные, глаза блестят, и я вижу в ней женщину – хрупкую, настоящую, ту, которую я хочу защищать и оберегать от этого дурацкого и жестокого мира.

Я не из тех, кто мечтает о семье, о белом заборе и прочей ерунде из сериалов. Моя жизнь – это больница, диагнозы, одиночество по вечерам. Сын вырос и живет уже своей жизнью, а Яна стала моей единственной ниточкой к чему-то живому.

Но эти походы с Мирой, её детьми – Маша с её острым языком, Дима с его молчаливой гордостью, Соня с её машинкой и этими хлопками в ладоши – они влезли мне под кожу. Я привязываюсь к ним, хоть и ворчу, что «мне не нужны лишние пациенты».

Маша с Яной сдружились, и я вижу, как моя дочь оживает с ней, как будто у неё наконец-то есть кто-то, кроме меня, ворчуна. Дима слушает, когда я учу его рыбачить, и я, чёрт возьми, горжусь, когда он вытаскивает эту мелкую рыбешку. Соня тянется ко мне и я хочу применить все свои знания, но выправить ее, помочь хоть немного социализироваться.

Я хочу эту семью – не идеальную, не глянцевую, а такую, как они есть. Шумные, живые, с супом на плите и совместными выходными.

Проходит пара недель после того поцелуя, и я сижу, как идиот, в своей квартире, пялюсь в стену и понимаю, что мне мало. Эти походы, посиделки с её детьми, этот её суп и пироги – всё это хорошо, но я хочу её, чёрт возьми, рядом, одну, без всей этой суеты. Хочу видеть, как она расслабляется, как смотрит на меня, как на мужчину. Набираю её номер вечером, пока Яна у Маши, и голос мой выходит резче, чем хочу, потому что я злюсь на себя за эту слабость:

– Мира, хватит прятаться в своей берлоге. Поедем за город, на базу. Помнишь, где мы шашлыки жарили в первый раз? Там тихо, река, домик нормальный, не продувает. Только ты и я, никаких детей, никаких дел. В субботу, собирайся.

Она молчит секунду, а после отвечает тихо, с этой её привычной неуверенностью:

– Мирон, я не знаю… Соня, дела…

– Ой, брось свои отмазки, – перебиваю я, и в голосе сквозит нетерпение, почти злость. – Соня с Сергеем побудет, дела подождут. Хочу тебя одну, без этого твоего семейного цирка. Собирайся, или я сам приеду и украду тебя.

– Ладно, – выдыхает она, и я слышу, как её голос дрожит, но в нём есть слабая улыбка, и я ухмыляюсь в трубку, хоть она меня не видит. – Поедем.

На выходных я заезжаю за ней на своём старом внедорожнике – багажник пустой, только термос с чаем, одеяло да пара дров, никаких удочек и детских воплей. Она выходит из подъезда, в джинсах и свитере, с этой её сумкой через плечо, теребит ремень, как девчонка на первом свидании, и я вижу, какая она робкая, хрупкая, застенчивая – не та, что держит всё под контролем, а другая, которая боится меня, боится себя, и от этого у меня внутри что-то сжимается.

Мира садится, а я завожу мотор, бросая на неё взгляд – волосы падают ей на лицо, она их убирает, и я думаю, что она даже не знает, как это цепляет.

База простая. Деревянные домики у реки со всеми удобствами. Разжигаю костер, треск огня заполняет тишину. Ставлю два стула поближе к огню. Мы садимся, она кутается в плед, руки дрожат – то ли от холода, то ли от нервов, и я смотрю на неё, на эту её хрупкость, на эти глаза, что блестят от отблесков пламени.

Она цепляет меня этой своей тихой силой, этой застенчивостью, за которой прячется сексуальная женщина, от которой я не могу отвести взгляд. Мира не видит, какую власть надо мной имеет – каждый её жест, каждое её «не знаю» тянет меня к ней, как магнит, и я, старый гад, хочу её так, что аж зубы сводит.

Тишина давит, только дрова трещат, и я не выдерживаю – наклоняюсь к ней, ближе, чем надо, и чувствую её дыхание, тепло её кожи, запах её волос. Она замирает, смотрит на меня, глаза большие, испуганные, но не отталкивает, и я поддеваю, голос хрипит:

– Что, Мира, боишься? Думаешь, я тебя съем?

– Не боюсь, – шепчет она, но голос дрожит, и я вижу, как её пальцы сжимают плед, как она пытается спрятаться за этой своей робостью.

И это меня добивает – эта её хрупкость, эта неуверенность, которая делает её желанной до чёртиков. Я беру инициативу в свои руки – кладу ладонь ей на шею, грубую, тёплую, тяну её к себе, и целую, не спрашивая, потому что если спрошу, она сбежит. Чувствую, как она напрягается, а потом расслабляется, отвечает – робко, неумело, но отвечает.

Между нами искры, от которых у меня в груди жжёт, и я прижимаюсь ближе, рука скользит по её спине, под свитер, ощущаю тепло её кожи, её дрожь. Это сексуальное напряжение – густое, тяжёлое, как дым от печки, – и я хочу её, хочу сорвать эту её застенчивость, хочу, чтобы она поняла, как она меня цепляет.

Я отстраняюсь, смотрю на неё. Щёки горят, глаза блестят, губы чуть приоткрыты, и я ухмыляюсь, скрывая, как у меня внутри всё ходуном ходит.

Она молчит, только смотрит, и я вижу, как она боится этого – меня, себя, этого огня между нами, – но в её взгляде что-то новое, что-то тёплое, и я знаю, что она не видит, насколько желанна, насколько её власть надо мной сильнее, чем все мои подколки и ворчание. Я хочу её рядом – не просто в этом домике, а в моей жизни, в моей постели, в этом моём чертовом сердце, которое я привык держать на замке. И я, даже будучи тем самым старым циником, которым себя считал, понимаю, что она – не просто женщина, а та, что может сделать меня живым.