Текст книги "Развод. Цена многодетного счастья (СИ)"

Автор книги: Ира Орлова

Соавторы: Виктория Ким
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)

Глава 9

Глухая, удушающая тишина заполняет комнату, давит на грудь, впивается в виски, делая дыхание прерывистым, тяжелым, будто воздух вдруг стал густым и непроходимым. Я смотрю на Машу, а она смотрит на меня, но в её взгляде нет ни растерянности, ни обычной подростковой капризности, ни привычной вспыльчивости, после которой она через пять минут буркнет «прости» и уйдёт к себе в комнату. В её глазах злость, но не та, что вызвана запретом на очередную вечеринку или конфликтом с подругой, а какая-то глубокая, тяжёлая, как будто внутри у неё всё кипит, но она пытается сдерживать это, чтобы не взорваться, чтобы не вывалить на меня всё, что давно накопилось.

– Ты видела его с ней? – мой голос дрожит, но я заставляю себя говорить ровно, не давая панике взять верх. – Нет, это не его сын – это чужой мальчик.

Маша резко отворачивается, скрещивает руки на груди, словно защищаясь, словно боится, что я сейчас скажу что-то, что заставит её снова разозлиться или, наоборот, заплакать.

– Ну надо же… – хмыкает Маша, будто не веря мне. – Да, видела. И давно. Я не говорила, потому что… потому что думала, что ты и так знаешь.

Что-то внутри меня сжимается, дыхание застревает в горле, и я не могу понять, что сильнее – шок, боль или осознание того, что я действительно чувствовала это давно, подозревала, даже делилась своими опасениями с подругами, но так отчаянно цеплялась за остатки иллюзии, что позволила себе жить в этом обмане, как будто, если не говорить вслух, значит, этого не существует.

– Ты думала, я знала? – повторяю я, и даже для самой себя мой голос звучит пусто, будто я пытаюсь ухватиться за последние остатки реальности, но она уже рассыпается у меня в руках.

Маша резко разворачивается ко мне, её глаза сверкают от эмоций. В них боль, обида, гнев, целый шторм чувств, которые она слишком долго держала в себе.

– А что, мама? Разве ты не знала? Он же практически не бывал дома! Ты правда думала, что у него просто "много работы"? Ну ты же взрослая тетя, фильмы, сериалы смотришь и не догадывалась?

Я не знаю, что ответить, потому что – она права. Конечно, замечала. Чувствовала его холодность, смотрела пустые глаза, видела раздражение, когда я просила помочь с Соней, множеством раз выслушивала его отстранённые ответы, бесконечные «я устал», «не сейчас», «мне нужно время», его уходы по вечерам, звонки, которые он принимал, выходя из комнаты. Я знала. Просто не хотела признавать очевидное.

Дима переводит взгляд с меня на Машу и обратно. Сын молчит, но в его сжатых кулаках, в напряжённой челюсти, в дрожащих губах я вижу, как он сдерживает эмоции, как пытается быть сильным. Но я знаю – он не сможет держать это в себе долго.

– Так он нас действительно бросил? – голос сына совсем тихий, словно он боится произнести это вслух, словно в глубине души всё ещё надеется, что услышит от меня «нет» и всё окажется страшным сном, который вот-вот закончится.

Я закрываю глаза, пытаясь собрать мысли. Внутри только растерянность и пустота, слова путаются, а в груди разливается давящая тяжесть. Как сказать ребёнку, что его отец предпочёл другую семью? Как объяснить, что любовь – это не гарантия верности и стабильности, что иногда люди просто уходят, даже если ты любил их всей душой?

– Нет, Дим, он не бросил вас… – говорю мягко, слишком осторожно, я хочу подобрать правильные слова, но понимаю, что правильных слов просто не существует. – Он остаётся вашим отцом, просто…

Просто что? Просто его нет рядом? Просто он живёт с другой женщиной? Просто у него теперь другая реальность, в которой нас нет? Эти слова застревают у меня в горле, потому что я не могу произнести их.

– Просто у него теперь другая семья, а мы нафиг не нужны, – перебивает меня Маша, её голос дрожит, но не от страха, а от злости, от кипящего внутри гнева, от той боли, которую она так отчаянно пытается скрыть. – Я же видела, как он с тем пацаном… Противно смотреть, как он себя строит хорошего папочку, для чужого ребенка! Он хоть извинился? Сто пудово, что нет.

Её слова бьют в самое сердце. Мне кажется, что я физически чувствую этот удар – резкий, безжалостный, как хлёсткая пощёчина. Я закрываю рот, потому что сказать мне больше нечего. Потому что Маша сказала правду.

Сергей действительно слишком проникся к тому мальчику. Покупал ему сахарную вату, поднимал его на руки, кружил, смеялся… Я тоже это видела. И мне хотелось отвернуться, сделать вид, что это не он, что это просто похожий мужчина, просто чужая семья. Но это был мой муж…

– Вы для него не стали менее важны, – пытаюсь я заговорить, но сама не верю в эти слова. Они звучат натянуто, фальшиво, как плохо разыгранная сцена, и Маша тут же это чувствует.

– Перестань, мама! – она почти кричит. – Не ври! Не надо нас успокаивать, будто всё нормально! Папа ушёл! Он нас бросил! Выбрал их! Так мы ему важны?!

Её слова, как нож в сердце, безжалостные, но правдивые, потому что всё именно так – он ушёл. Я хочу сказать, что он всё равно любит их, что все равно будет приходить, что не забывает о них, но слова не выходят.

Смотрю на своих детей, и мне хочется сказать что-то, что сделает им легче. Но я не могу. Потому что правда в том, что легче не будет.

Я медленно, будто каждое движение дается с трудом, подхожу к Маше, но, едва я пытаюсь взять её за руку, она тут же отдёргивает ее, резко, словно от удара.

– Мам, зачем ты терпела это? Почему не выгнала его раньше? Ты же знала!

В её голосе не просто злость – в нём отчаяние, то, чего я так боялась, то, что всегда откладывала, надеясь, что если я не скажу об этом вслух, то оно исчезнет. Но оно не исчезло, оно было здесь всё это время, тлело, накапливалось, копилось внутри, пока не взорвалось, пока не выплеснулось на меня в одном единственном вопросе, на который я не знаю, как ответить, потому что каждое слово, которое я могла бы сказать, звучит как оправдание.

Я чувствую, как что-то внутри меня ломается, будто последний кусок стены, которую я столько лет строила, чтобы держаться, чтобы не упасть, теперь трескается и рассыпается пеплом.

– Потому что я надеялась, что всё можно исправить, – говорю я, и мой голос звучит глухо, пусто, безжизненно. – Я хотела, чтобы вы не росли без отца.

Маша качает головой, медленно, будто не верит мне, будто мои слова ничего не значат, её глаза блестят от слёз, но она не плачет, сжимает губы, цепляется за злость, потому что злиться проще, чем плакать.

– Конечно, – фыркает она. – Да ты просто боялась остаться одна.

Тишина. Долгая, давящая, убийственная. Я не знаю, как ответить. Она права? Возможно.

Я столько лет пыталась удержать семью, выжимая из себя последние силы, придумывая оправдания, цепляясь за слова, за крошечные моменты, когда казалось, что всё ещё можно спасти, когда Сергей ещё улыбался детям, когда он ещё приходил домой не слишком поздно, когда он просто сидел рядом, молчал, но был, и мне этого хватало. Я не замечала, что держала не семью, а иллюзию, фантом, который я сама себе нарисовала, надеясь, что если я буду держаться крепче, то он тоже захочет держаться. Но он не захотел.

Дима стоит рядом, опустив голову, он смотрит в пол, в одну точку, как будто пытается справиться с чем-то внутри себя, что-то понять, что-то осознать, но не может, и от этого его плечи слегка дрожат.

– Значит, он больше нас не любит, да? – едва слышно спрашивает сын.

Слёзы подступают к горлу, но я не могу дать им вырваться, не могу плакать сейчас, не могу позволить себе слабость.

– Любит, Дим, – отвечаю я, но сама слышу, как неуверенно звучит мой голос. – Как может не любить? Вы же его дети. Просто… сейчас такой период, когда он отдалился.

Маша сжимает губы, её плечи подрагивают, она стоит, выпрямив спину.

– Я ненавижу его, – выпаливает она с не детской злостью.

И мне сложно осуждать или сердится на нее в этот момент.

– Не говори так, – прошу я, но даже мне кажется, что это звучит неубедительно.

– А почему нет? – её голос звенит от гнева, глаза сверкают, как будто внутри всё горит. – Он нас предал! Он… он просто взял и ушёл! К той, другой! К тому ребёнку! Значит, мы ему просто… мешали?!

– Нет, нет… – я тянусь к ней, но она отступает, и этот шаг назад причиняет мне боль, такую физическую, такую настоящую, что я даже не могу вдохнуть.

– Хватит защищать его, мама! – её голос срывается, она делает ещё шаг назад, как будто хочет отгородиться не только от меня, но и от этой реальности, в которой её отец выбрал кого-то другого, не её, не нас. – Он нам больше никто!

И эти слова разрывают меня на куски, на мельчайшие частицы, которые уже не собрать, потому что я знаю – это правда.

– Что теперь будет? – вдруг спрашивает Дима, его голос всё такой же тихий, но в нём больше не осталось детской веры в то, что родители всегда будут рядом, что папа всегда придёт и всё исправит.

Я провожу рукой по лицу, пытаясь избавиться от кома в горле, пытаясь заставить себя говорить, заставить себя быть сильной, потому что они смотрят на меня, ждут ответа, и я не имею права сломаться, не имею права показать, как сильно мне самой страшно.

– Теперь мы будем жить дальше. Без него. Мы справимся.

Дима кивает, медленно, словно взвешивает мои слова, но я вижу, что в его глазах боль, даже если он не хочет её показывать. Он не кричит, как Маша, не выражает эмоции так ярко, он просто прячет их внутрь, и это пугает меня ещё больше, потому что я знаю, что однажды они вырвутся наружу, когда я меньше всего буду к этому готова.

– Надеюсь, я больше его не увижу, – твёрдо говорит Маша, и в её голосе столько решимости, столько гнева, что я даже не знаю, можно ли её переубедить.

Что-то мне подсказывает, что её обида не пройдёт так быстро. Она будет гореть внутри неё долго, годами, разрастаться, превращаться в боль, в ненависть, в разочарование, которое однажды, возможно, не оставит в её сердце ни капли места для прощения.

И это страшит меня больше всего.

– Маша… – начинаю я, но она тут же перебивает меня.

– Нет, мама! Всё! Он для меня умер!

Вздрагиваю, но молчу, потому что знаю: если начну сейчас говорить, то просто расплачусь. Да и она не в том состоянии, когда сможет меня услышать.

Я провожу ладонями по лицу, закрываю глаза, пытаюсь выровнять дыхание, но внутри всё сжимается от осознания того, что мне придётся не только собирать себя по кускам, но и удерживать их, наших детей, от того, чтобы их боль не превратилась в ненависть, чтобы они не сломались окончательно.

– И для меня, – уверенно кивает Дима, и его голос звучит так тихо, так пусто, что мне хочется закричать, встряхнуть его, но я не могу.

Соня вдруг дёргает меня за рукав, её маленькое личико искажено беспокойством, губы дрожат, а глаза наполнены тревогой. Мы так шумели, что разбудили ее.

– Ма-а? – её голос тонкий, настороженный.

Что-то холодное расползается внутри меня, но я не могу резко переключиться, сделать вид, что все хорошо. Не сейчас.

– Все хорошо, солнышко. Мы не ругаемся… – мой голос звучит так, будто я говорю через ватный ком в горле.

Она моргает, её пальцы стискивают мою кофту ещё крепче, взгляд становится испуганным, губы дрожат, а потом она вдруг начинает раскачиваться, тихонько постанывая, её дыхание сбивается, и я понимаю – начинается.

Приступ.

– Соня, милая, всё хорошо, всё хорошо… – я приседаю перед ней, пытаюсь обнять, но она отталкивает мои руки, и я знаю, что не нужно давить, нужно дать ей время, дать ей пространство, но внутри меня всё сжимается от бессилия.

Дима и Маша замолкают, наблюдая за тем, как Соня сжимает голову руками, качается, постанывая всё громче, её тело дрожит, напряжённость нарастает, и я знаю, что ещё немного – и она начнёт кричать, размахивать руками, стучать ногами, биться в истерике, потому что её мир рушится, её привычный порядок сломан.

Делаю глубокий вдох, закрываю глаза на мгновение, а потом снова смотрю на своих детей. Я совсем одна…

Соня раскачивается всё сильнее, её дыхание сбивается, руки сжимаются в кулаки, она тихо постанывает, и я знаю – ещё немного, и она закричит, и тогда её уже будет не остановить.

И в этот момент раздаётся звонок в дверь. Резкий, громкий, он прорезает напряжённую тишину комнаты, и я вздрагиваю.

Дима поднимает голову, Маша хмурится, а Соня вздрагивает, замирает на секунду, но потом её раскачивания становятся ещё сильнее.

Входная дверь резко распахивается. Дети просто не закрыли ее на замок, когда пришли.

И я вижу на пороге Сергея.

Глава 10

Сергей

Стою перед дверью в нашу квартиру, и чувствую, как внутри всё сжимается от какого-то странного, липкого беспокойства. В голове шум, мысли спутаны, усталость давит на плечи, но что-то, что жгло меня изнутри всю дорогу сюда, не даёт развернуться и уйти. Я вспомнил, что сегодня должен был забрать детей из школы. Автоматически, как сработавший сигнал тревоги, который раньше никогда не звучал в моей голове так громко.

Я хотел позвонить, сказать, что не успеваю, что опять работа, что опять что-то важное, но не успел. Или, если быть честным, не захотел.

А потом поймал себя на мысли, что не видел их уже несколько дней. Даже не помню, какой у Маши сейчас новый предмет в школе или когда у Димы следующий матч. Я ведь должен был быть с ними, а не где-то ещё, должен был сидеть с ними за столом, слушать их разговоры, видеть, как Соня раскачивается в своём привычном ритме, как Дима закатывает глаза на Машины нравоучения… но я не был. Я был в другой квартире, с другой женщиной, с чужим ребёнком, которого учил кататься на велосипеде, потому что Марина смотрела на меня с восхищением, которого я давно не видел в Мирином взгляде.

И вот, наступает момент, когда дверь распахивается. Я сразу встречаю её взгляд.

Мира сидит на корточках, сжав губы, её лицо напряжено, в глазах нет ни удивления, ни облегчения – только враждебность, холодная, острая, такая, что мне на секунду хочется шагнуть назад.

В ее объятьях Соня. Она качается вперёд-назад, вперёд-назад. Её маленькие руки сжаты в кулаки, пальцы скрючены, дыхание сбивчивое.

А потом она начинает кричать. Этот звук – пронзительный, рвущий воздух, заполняющий собой всё, такой, что на мгновение закладывает уши.

Я делаю шаг вперёд, но Мира тут же подхватывает Соню на руки, прижимает её к себе, поворачивается и уходит внутрь, не бросив мне ни слова.

Застываю на пороге, как чужак в собственном доме. Слышу, как за дверью она тихо шепчет Соне, как её голос наполнен усталостью, но не злостью. Дочь задыхается от рыданий, её плач тянется нитями, тонкими, болезненными, мне хочется шагнуть за порог, взять её на руки, сказать, что всё в порядке, но мне не дают шанса.

Я поворачиваю голову и встречаюсь взглядом с Димой и Машей. Они стоят в коридоре, все ещё в школьной форме, и я сразу понимаю – здесь меня точно не ждали.

В их взглядах нет тепла, нет радости, даже удивления нет. Только гнев и… что-то ещё. Разочарование.

– Ты чего сюда приперся? – колючим голосом бросает Маша, сложив руки на груди.

Я медленно провожу рукой по лицу, выдыхая.

– Как чего? Я должен был вас забрать.

– Да ну? – она усмехается, но в этой усмешке нет веселья, только горечь, какая-то взрослая, пронзительная. – А я думала, ты слишком занят. Занят своей новой жизнью. Той… женщиной.

Сжимаю челюсти. Что-то внутри напрягается, вспыхивает злость, не на неё, а на сам факт того, что она сказала это так легко, так просто, без истерики, без крика, будто уже давно приняла этот факт.

– Кто тебе это сказал?

– Никто. Я сама видела.

Моргаю, не сразу понимая смысл её слов, но в груди уже поднимается тяжёлый, тянущий ком тревоги.

– Что?

– Ты вообще жёстко палишься, пап, – Маша пожимает плечами. – Мог бы хотя бы оглядываться по сторонам, когда с ней по магазинам шаришься. А то вдруг твои дети увидят, как ты новую семейку нагулял. Кстати, вы неплохо смотритесь вместе. Прям классическая идиллия.

Она говорит спокойно, даже слишком, но я слышу, как срывается её голос на последней фразе, как её руки дрожат, как сжимает она губы, словно пытается удержать всю боль внутри, не дать ей вырваться наружу, не дать мне увидеть, насколько ей плохо.

Я сглатываю, чувствуя, как внутри меня что-то трескается.

– Маша…

– Не надо! – перебивает она, отступая на шаг. – Ты реально думал, что можешь просто прийти сюда и сделать вид, что ничего не изменилось? Что мы будем тебя тут радостно встречать, как в каком-то дебильном фильме?

Она смотрит на меня взглядом, в котором нет больше ни надежды, ни ожидания, только усталость и пустота, как будто всё, что она могла чувствовать ко мне, давно выгорело, оставив только тлеющие угли злости.

Чувствую, как внутри поднимается гнев, но не на неё, не на Мирину вечную холодность, не на ситуацию, в которую я сам себя загнал. Я злюсь на то, что не могу найти слов, на то, что в глазах своих детей я теперь чужой.

– Ваша мать просто настроила вас против меня!

– Ага, конечно, – она смеётся, но этот смех колючий, едкий, в нём больше боли, чем во всех её словах вместе взятых. – Мама вообще молчала, если что! Это мы заставили ее сказать правду! Потому что нас, в отличие от тебя, не устраивает жить во лжи!

Я перевожу взгляд на Диму. Он молчит, но у него такое лицо, будто он сейчас либо взорвется, либо просто сбежит.

– Дим, ну ты же понимаешь…

– Что? – его голос дрожит, но он смотрит мне прямо в глаза, и в этом взгляде нет больше мальчишеской веры в родителя, нет больше того доверия, которое когда-то казалось нерушимым. – Что ты нас не кинул? Что ты просто… бросил? Или что-то ещё? Как это объяснить, пап? Нам реально интересно.

Я сжимаю челюсти, внутри всё кипит, но этот гнев – от бессилия.

– Вы ещё дети, вы ничего не понимаете… Жизнь сложнее, чем вам кажется.

– А, ну да, конечно? – Маша качает головой, в её глазах мелькает презрение. – Сложно – это когда ты засыпаешь и думаешь: а был ли у тебя вообще отец, или это все приснилось? Сложно – это когда мама ночью ревёт в подушку, а потом делает вид, что все норм. Сложно – это когда Соня боится спать одна, потому что все вокруг стало по-другому. А тебе было не сложно, не ври, тебе было удобно. Ты просто ушел.

Стискиваю зубы, кулаки сжимаются ещё крепче.

– Я вас люблю, – наконец выдыхаю я, но слова звучат слабо, они бессмысленные, не имеют той силы, какой имели раньше.

Они больше в них не верят.

– Нет, – Дима качает головой. – Любил бы– не ушёл бы.

И уходит в комнату, хлопнув дверью.

Я остаюсь стоять, окружённый тишиной, в которой больше нет для меня места. За дверью спальни слышно, как Мира успокаивает Соню, её голос тихий, срывающийся от усталости. Я вдруг понимаю, что если сейчас развернусь и уйду, если позволю этой двери захлопнуться передо мной, то это будет точка. Не запятая, не пауза. Конец.

Но, возможно, он уже наступил. Возможно, они больше не пустят меня обратно. Возможно, я уже потерял их окончательно.

Ещё несколько секунд стою в этом коридоре, вглядываясь в закрытую дверь комнаты Димы, в напряжённое лицо Маши, в ту холодную тишину, которая с каждым мгновением становится всё гуще, тяжелее, давит на плечи, не давая дышать. За стеной всё ещё слышен приглушённый голос Миры, она тихо, едва слышно уговаривает Соню, успокаивает, и я знаю, что её слова сейчас похожи на ласковое укачивание, как всегда, когда у дочери начинается приступ.

А я стою здесь, как чужой, как человек, которому больше не место в этой квартире.

Я должен был бороться. Должен был остаться, не дать им вычеркнуть меня из их жизни. Но меня уже вычеркнули.

Разворачиваюсь и выхожу. На улице холодный воздух обжигает лицо, и я машинально втягиваю его в лёгкие, пытаясь избавиться от ощущения, что меня только что вышвырнули из моего собственного дома. Но ведь я ушёл сам, не так ли? Я ведь сам выбрал, где мне быть, кого обнимать, в чьих глазах искать понимание.

Завожу машину и трогаюсь с места, но не еду в офис, как собирался. Работы сейчас не существует, её нет в этом мире, где в моей голове до сих пор звучит Машин голос: «Ты просто ушёл».

Я еду туда, где меня ждут.

Как только я подъезжаю, Марина уже открывает дверь, будто чувствовала, что я приеду, будто стояла у порога, ожидая меня, готовая снова впустить в свой уютный мир, где нет ни криков, ни упрёков, ни разочарованных детских взглядов.

– Сережа! – её голос тёплый, радостный, глаза сияют так, как никогда не сияли у Миры в последние годы. Она тянется ко мне, целует в щёку, пахнет ванилью и чем-то сладким, её тонкий халат чуть приспущен, волосы мягко ложатся на плечи.

Она красивая. Ухоженная. Лёгкая. Совсем не такая, как Мира.

– Ты рано, – улыбается она, ведя меня в квартиру.

– На работе завал, решил сделать перерыв, – бросаю я, проходя внутрь.

Как только захлопываю за собой дверь, сразу чувствую какое-то странное, липкое ощущение. Здесь неуютно.

В воздухе пахнет чем-то пережаренным, в гостиной валяются игрушки, на столе открытые упаковки сока, пустые тарелки, детские носки, крошки от печенья. Телевизор включён на полную громкость, экран заполняют разноцветные персонажи мультфильма, и я замечаю, что Никитка сидит перед ним, не отрываясь, полностью погружённый в этот мир, будто ничего другого вокруг просто не существует.

– Сынок, скажи "Привет" Серёже, – Марина мягко трогает его за плечо, но он даже не поворачивается, просто моргает, продолжая пялиться в экран.

– Он опять весь день перед телевизором? – спрашиваю я, оглядываясь.

Марина сразу начинает оправдываться, её голос мягкий, лёгкий. Она улыбается, но я вижу, что ей самой не очень-то удобно.

– Ну, он не в садике… Мы сегодня не успели, проспали, да и он был капризный, не хотела его заставлять, а мультики ведь не страшное дело, верно?

Я молчу.

– Ты, наверное, голодный? – она торопливо уходит на кухню, открывает холодильник, вытаскивает контейнеры, ставит на плиту сковородку.

Сажусь за стол и смотрю, как она возится с едой.

– Я тут попробовала новое блюдо. Острая лапша с курицей, корейский рецепт, представляешь? Сейчас разогрею, тебе понравится.

Я не отвечаю, просто молча наблюдаю, как она спешит, как будто ей нужно доказать, что она хорошая хозяйка.

Через несколько минут передо мной оказывается тарелка. Лапша. Пережаренная, слипшаяся, плавающая в каком-то оранжевом соусе, запах резкий, даже слишком.

Я беру вилку, накручиваю на неё немного, пробую. Острое. Жёсткое. Пересоленное. Не в силах себя мучить, отставляю тарелку.

– Ну как? Вкусно? – она смотрит на меня с ожиданием, с лёгкой тревогой в глазах.

– Да. Просто я не особо голоден.

Марина тут же отводит взгляд, кивает, убирает тарелку, но я вижу, что ей неприятно.

– Ты устал? – спрашивает она, садясь напротив.

– Да.

Но на самом деле я не устал.

Чувствую, как внутри меня что-то медленно, но неумолимо сжимается. Я смотрю на Никитку, который всё так же сидит перед телевизором, смотрю на игрушки, разбросанные по полу, на крошки на столе, на тарелку с недоеденной лапшой, на Марину, которая кажется растерянной, будто сама не понимает, что делать дальше.

И перед глазами встаёт совсем другая картинка. Мира. На кухне, где всегда прибрано, даже если Соня устроила истерику и день пошёл наперекосяк.

Горячий борщ, который пахнет лавровым листом и чесноком, который всегда насыщенный, густой, домашний.

Дима, который делает уроки за столом, искоса поглядывая на Машу, которая притворяется, что ей всё равно, но в итоге всегда помогает.

Соня, которая кружится в своём мире, но всё равно часть их общей картины.

Дом.

А я здесь. С Мариной, которая не может толком накормить ребёнка нормальной едой, с квартирой, в которой нет порядка, с Никиткой, который зависает перед телевизором, потому что маме проще так, чем объяснять ему что-то или играть с ним.

Я играю с ним, беру в руки машинку, катаю её по полу, а в голове совсем другие воспоминания.

Я вижу Диму. Вижу, как мы с ним строим гараж из конструктора, как он смотрит на меня глазами, полными уважения, как смеётся, радуясь, когда у нас получается что-то крутое.

Вижу Машу, которая упрямо отказывается от помощи, но всё равно приходит ко мне вечером и говорит, что у неё проблема, и я чувствую, что нужен ей.

Вижу Соню, которая обнимает меня перед сном, уткнувшись в плечо, потому что ей важно, чтобы всё было привычно, стабильно.

Я моргаю и снова вижу Никитку. Он не мой. Я играю с ним, но это не то. Я больше не знаю, где моё место.

Но знаю, что там, за закрытой дверью, в квартире, где меня больше не ждут, где мои дети больше не верят мне, где Мира смотрит на меня не с обидой, а с окончательной пустотой, там я оставил нечто гораздо большее, чем просто семью.

Я оставил себя.

И если они меня действительно ненавидят… то, может, я это заслужил.