Текст книги "Развод. Цена многодетного счастья (СИ)"

Автор книги: Ира Орлова

Соавторы: Виктория Ким
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)

Глава 18

Когда мы подъезжаем к отделу полиции, меня бросает в холод. Кажется, что сердце сейчас вырвется из груди, каждая клетка тела напряжена, внутри всё дрожит. Я чувствую, как ладони становятся липкими от пота, а дыхание сбивается, будто я только что пробежала марафон.

Дима. Мой мальчик. Где он? Что с ним?

Мысли путаются, в голове мелькают самые страшные картины, но я стараюсь их гнать прочь. Сейчас нельзя поддаваться панике. Я должна быть собранной, сильной.

Мирон Андреевич глушит двигатель, и тишина в салоне становится оглушительной. Я смотрю на него, не зная, что сказать, пытаюсь собраться и в конечном итоге выдыхаю:

– Спасибо вам. Правда.

Он кивает, смотрит на меня, чуть щурится, но ничего не отвечает. Его взгляд – холодный, аналитический, как будто он видит не только мою благодарность, но и весь тот страх, который я пытаюсь скрыть. Я тянусь к дверной ручке, но внезапно слышу, как с его стороны тоже открывается дверь.

Удивлённо поворачиваюсь.

– Вы куда?

– Туда же, куда и вы, – отвечает он лениво, без эмоций, вылезает из машины, хлопает дверью. – Вы думаете, я брошу вас разбираться с этой бюрократической системой одной? Нет уж, спасибо. Вечер у меня свободен. Дома и так скучно, а тут хоть веселье какое-то.

Я не знаю, что сказать. Чувствую неловкость, потому что он мне никто, потому что у меня есть голова на плечах, я могу сама, но… Что бы я так не говорила и не думала, мне нужна поддержка. Мужское плечо рядом. Мирон стоит рядом, небрежно засунув руки в карманы, смотрит на здание полиции без намёка на волнение.

– Пошли уже, – бросает он, и его голос звучит так, будто это просто очередной рабочий день.

Я сглатываю, киваю, выходя из машины, но в этот момент раздаётся глухой, сдавленный всхлип. Маша. Она дрожит, и вдруг она просто выдаёт всё, что копила внутри.

– Это всё из-за вас! Из-за всех вас! – она размахивает руками, слёзы размазываются по щекам, а голос ломается от истерики. – Ты! – дочь тычет в меня пальцем, глаза наполнены болью. – Ты всегда притворялась слишком сильной и правильной… всегда тащила всё на себе! А он?! Папа даже не пытался заступиться за нас!

Её слова бьют прямо в сердце. Она права. Я всегда старалась всё контролировать, но сейчас… понятия не имею, что делать.

– Маш… – начинаю я, но она перебивает меня.

– А теперь что?! Он пропал! Дима пропал, мама! Ты понимаешь?! Он один, где-то там, и мы не знаем, что с ним! А если… если… – она всхлипывает и замолкает. Закрывает лицо руками. Её всю трясёт. Я хватаю её, прижимаю к себе, крепко обнимаю, глажу по спутанным волосам.

– Дыши, малыш. Я с тобой. Всё хорошо. Всё…

– Нифига не хорошо, мама! – кричит она, её голос звучит так, будто она разрывается изнутри. – Мы не знаем, где он! А если с ним что-то случится? Что тогда? Что тогда, мама?!

Она цепляется за мою куртку, пальцы сжимают ткань. Её плечи вздрагивают, слёзы прожигают мою одежду. Я чувствую, как внутри всё кричит от страха и вины.

Но я не могу сломаться. Я должна держаться. Ради неё. Ради Димы.

В этот момент Соня дёргает меня за рукав, её голос тихий, но твёрдый.

– Ма… я есть.

Я моргаю, реальность резко бьёт в лицо. Конечно. Дочь голодная, уставшая, она не понимает всей глубины происходящего, но её рутина разрушена, и она пытается заземлиться хоть как-то. Я выдыхаю, пытаюсь собраться, но в этот момент раздаётся голос Мирона.

– Так, все в сборе? Или ещё кого-то нужно привести в чувство?

Я отвожу взгляд от Маши, смотрю на него. Он спокоен. Один-единственный человек в этом хаосе, который сохраняет холодную голову. Он отходит в сторону, рывком открывает дверь полиции, бросает через плечо:

– Идём. Будем искать вашего Диму. А заодно разбираться, почему у меня тут перед глазами два нервных срыва и один голодный ребёнок.

Я сглатываю, беру Машу за руку, Соню – за другую, и шаг за шагом мы входим внутрь. В полицейском участке тяжело дышать. Не потому, что здесь душно, а потому, что всё здесь пропитано безразличием. Воздух кажется густым, как будто он впитал в себя годы усталости, скуки и равнодушия. Стены, выкрашенные в блёклый серый цвет, давят на глаза, а свет ламп дневного света делает всё вокруг каким-то искусственным, ненастоящим. Как только мы заходим, нас обдаёт волной этого безразличия. Дежурный, не поднимая головы от монитора, лениво спрашивает:

– Что у вас?

Я сжимаю руки в кулаки, пытаюсь говорить ровно, но голос всё равно дрожит. В горле комок, и каждое слово даётся с усилием.

– Пропал ребёнок. Мой сын.

Полицейский медленно моргает, отрывает взгляд от экрана, переводит на меня. Его лицо – это маска безразличия, как будто он уже тысячу раз слышал такие истории и ни одна из них его больше не трогает.

– Возраст?

– Двенадцать.

– Двенадцать? – он хмыкает, откидывается на спинку кресла, закидывает руки за голову. – Может, он у друга? Или в компьютерном клубе?

Меня просто выворачивает от этого спокойствия. Как он может быть таким равнодушным? Сидеть и говорить такие вещи, когда мой сын пропал?

– Я сказала, он пропал! – мой голос звучит резко, почти криком, но я не могу сдержаться.

– Слушайте, у нас тут каждый день такие истории. Подождите, он найдётся, подростки…

– Два часа! – взрываюсь я. – Два часа его нигде нет, а вы говорите "подождите"?!

– Ну не двое же суток… По проколу вы обязаны…

– Да что вы такое несёте?! – гнев поднимается внутри меня, как будто я вот-вот взорвусь. – Вы что, не понимаете, что это ребёнок? Что он может быть в опасности?!

– Вы можете пока написать заявление, но…

– Господи, да как же вы меня бесите! – я готова швырнуть в него стул, но прежде чем успеваю что-то сделать, рядом со мной раздаётся ленивый голос:

– Знаете, это прекрасно, что у вас "протокол". Но у нас пропавший ребёнок. Вы понимаете слово "пропавший"? Не "ушёл за хлебом", не "засиделся у друга". Пропал. Какой-то малец ударил его, отец не заступился, пацан ушёл, а теперь его нигде нет. И если он сейчас валяется в каком-то подвале или его уже кто-то увёз на другой конец города, то вашим "подождите" можно будет только…

– Кто вы вообще такой?! – полицейский резко встаёт, краснеет, но Мирон даже не меняет выражение лица. Его спокойствие раздражает и одновременно внушает уважение.

– Человек, у которого сейчас горят сроки. Давайте так. Вы прямо сейчас, вот буквально через секунду, звоните вашему начальству и объясняете ситуацию. Или я вызываю сюда СМИ. Давайте устроим шоу, а? "Как полиция города не хочет искать пропавшего ребёнка". Как вам?

Я потрясённо смотрю на него. Его уверенность, его холодная решимость – это то, чего мне сейчас так не хватает. Полицейский бледнеет, его уверенность куда-то испаряется.

Мирон чуть склоняет голову, его глаза холодные, как лёд, губы чуть кривятся в усмешке.

– Что будем делать?

Полицейский сглатывает, садится обратно, берёт телефон.

– Я… Я сейчас уточню.

Мирон кивает, достаёт телефон, делает пару движений пальцем по экрану.

– Ну, раз уж мы здесь надолго… – он говорит это так, будто мы не в полиции сидим, а в парке отдыха.

Я уже не понимаю, что происходит, но через десять минут приезжает курьер. Ресторанная еда. Маша поднимает голову, Соня облизывает губы.

– Вы… вы серьёзно?! – спрашиваю я, ошарашенно глядя на него.

– Ну, дети есть хотят. Выглядишь ты тоже как человек, который с утра ничего не ел.

– Но…

– Что "но"? В полиции нельзя есть? Или будем и дальше детей голодом морить?

Не знаю, что сказать. Его спокойствие, его забота – всё это кажется нереальным. Маша не спрашивает. Она берёт коробку, открывает, видит внутри пасту, бурчит "спасибо" и начинает есть. Я беру еду для Сони, аккуратно разламываю хлеб, даю ей кусочки. Рядом сидит Мирон, который просто ждёт, жуя что-то без особого энтузиазма.

Пока мы едим, я замечаю, как Мирон периодически поглядывает на часы и на экран своего телефона. Он что-то пишет, кому-то звонит, его голос тихий, но уверенный. Я не могу разобрать, о чём он говорит, но чувствую, что Мирон не просто сидит сложа руки. Он что-то делает, что-то решает.

– Вы… вы кому-то звоните? – осторожно спрашиваю я, когда он кладёт телефон на стол.

– Да, – коротко отвечает он. – У меня есть знакомые. Они помогут.

– Какие знакомые?

– Те, кто может помочь. Не спрашивайте, просто доверьтесь.

Я киваю, хотя внутри всё ещё полна сомнений. Но что мне остаётся? Я не могу сидеть и ждать, пока полиция "соберётся". Мирон, кажется, единственный, кто действительно что-то делает.

Проходит ещё полчаса. Маша уже закончила есть, Соня дремлет, устроившись у меня на коленях. Я глажу её по волосам, стараясь успокоить и себя, и её. Вдруг Мирон резко поднимает голову, его глаза загораются.

– Нашли.

Я не дышу. Сердце замирает, мир вокруг сужается до одной точки.

– Где он?!

– Остановка на Центральной. Твой сын сидит там, один.

Срываюсь с места, чувствуя, как ноги подкашиваются, но я должна держаться. Должна.

– Я еду!

Мирон поднимается следом, берёт куртку, его взгляд становится серьёзным.

– Я за рулём. Пошли.

Он поворачивается к полицейскому, который всё это время сидел, уткнувшись в монитор.

– Вы уже начали поиски? Или всё ещё ждёте, пока "протокол" разрешит?

Полицейский морщится, но кивает.

– Мы уже отправили патруль.

– Отлично, – говорит Мирон, но в его голосе слышится сарказм.

Мы выходим из участка, и я чувствую, как сердце начинает биться быстрее. Дима. Мой мальчик. Мы едем к нему. Мирон садится за руль, я – рядом, Маша и Соня сзади.

И в этот момент мне впервые кажется, что всё будет хорошо.

Глава 19

Сергей

Мой сын пропал.

Эти три слова, словно раскалённые угли, жгут мне мозг, не давая ни секунды покоя. Они крутятся в голове, как заезженная пластинка, заглушая всё остальное, сжимая сердце в холодных тисках. Я не могу дышать полной грудью, не могу собрать мысли в кучу – всё внутри будто застывает в одном бесконечном мгновении ужаса.

Не знаю, сколько раз я набираю его номер. Может, десятки, может, сотни. Каждый длинный гудок в трубке звучит как приговор, каждый раз, когда он не отвечает, я чувствую, как земля уходит из-под ног. Я смотрю на экран телефона, пальцы дрожат, словно у старика, а в груди нарастает паника, липкая и удушающая.

Тогда начинаю звонить Мире – раз за разом, снова и снова, пока пальцы не начинают ныть от бесконечного тыканья в экран. Но её телефон недоступен. Конечно. Именно в тот момент, когда она мне нужна больше всего. Мира всегда знает, что делать, всегда находит выход из любой затруднительной ситуации, всегда берёт всё в свои руки. Но её нет. И это убивает меня.

Если бы Мира была здесь, ничего бы не случилось. Эта мысль режет, как нож, оставляя за собой кровоточащую рану вины. Я должен был предвидеть, что эта ситуация с Мариной и ее сыном ни к чему хорошему не приведет. С чего я вообще решил, что дети уже готовы принять мои новые отношения.

Я мечусь по аквапарку, как загнанный зверь. Влажный воздух пахнет хлоркой, в ушах звенят детские крики и смех – всё это кажется каким-то издевательством, фоном для моего кошмара. Проверяю каждую кабинку, заглядываю в душевые, в туалеты, чуть ли не в мусорные баки. Я хватаю за плечи случайных людей, персонал, спасателей, срывающимся голосом спрашиваю: "Вы не видели мальчика? Чёрные плавки, короткая стрижка, худой, немного сутулый, лет двенадцати?"

Их лица мелькают передо мной, как в тумане, но ответы одинаковы, равнодушны: "Нет, не видели".

И каждый раз эти слова бьют меня под дых, оставляя всё меньше надежды.

А Марина… Она стоит у выхода, скрестив руки на груди, как будто всё происходящее её лишь раздражает. Её губы кривятся в недовольной гримасе, а в глазах читается откровенное презрение к моей панике. Она снова повторяет, закатывая глаза:

– Сереж, он просто ушёл к своей маме! Ты зря паникуешь. Это подросток, они такие, ну… импульсивные.

Я чувствую, как челюсть сводит от напряжения, зубы скрипят друг о друга. Я хочу кричать, но голос застревает в горле.

– Марина, он не ушёл бы, не предупредив, – выдавливаю я, стараясь держать себя в руках, но внутри всё кипит от ярости и страха.

– Ты его плохо знаешь, значит! – внезапно влезает Маша, её голос дрожит от гнева, а глаза мечут молнии. Она стоит чуть поодаль, сжимая кулаки так сильно, что костяшки белеют.

Резко выдыхаю, пытаясь подавить этот нарастающий вулкан внутри.

– Маш, прекрати, – говорю я, но мой голос звучит слабее, чем я хочу.

– А чё ты вечно только меня затыкаешь?! – она подходит ко мне, почти вплотную, её лицо искажается от обиды и ярости, а в глазах стоят слёзы. – Она рот свой вообще закроет?! Или ты так и будешь стоять и ничего не делаешь так же, как и когда этот урод ударил его?!

Её слова попадают точно в цель. Я чувствую, как всё во мне вскипает, как кровь ударяет в голову, а сердце колотится так, будто готово разорваться. Она права. Я не защитил своего сына. Не останавил Никиту. Допустил, чтобы Дима ушёл. И теперь я стою здесь, теряя время, пока мой мальчик где-то там, один.

– Давай сначала найдём Диму, а потом всё обсудим, Маша! – я почти кричу, мой голос дрожит от напряжения.

– Надо мне было самой с Димкой свалить отсюда! – её голос срывается, она смахивает слёзы тыльной стороной ладони и отступает назад, к стене. Там она сцепляет руки в замок, опускает голову и отворачивается, её плечи вздрагивают от сдерживаемых рыданий.

Я перевожу взгляд на Никиту. Этот пацан стоит, прячась за спиной своей матери, но я вижу его лицо – самодовольное, наглое, без капли вины. Его глаза скользят по мне с какой-то дерзкой насмешкой, будто он знает, что ему всё сойдёт с рук.

– Ты… ты хоть понимаешь, что сделал? – выдавливаю я, чувствуя, как голос дрожит от ярости.

Никита жмёт плечами, его взгляд пустой, равнодушный.

– Это он виноват.

– Что?! – я шагаю к нему, едва сдерживаясь, чтобы не схватить его за шкирку.

– Ты теперь мой папа, а не его, – добавляет он, и в его голосе столько наглости, что у меня темнеет в глазах.

Маша громко всхлипывает где-то позади, а я чувствую, как земля уходит из-под ног. Я не верю своим ушам. Марина же, вместо того чтобы одёрнуть его, кладёт руки ему на плечи, даже не глядя на меня, и раздражённо вздыхает:

– Сереж, давай без истерик, ладно? Это же дети.

– Ты серьёзно?! – рявкаю я, мой голос срывается от напряжения.

– Ну да! Я не понимаю, чего ты так психуешь! Он точно у Мирки, ты сейчас зря устраиваешь всю эту панику! – её тон такой холодный, такой равнодушный, что я чувствую, как внутри что-то обрывается.

Я стискиваю зубы так сильно, что челюсть болит. Она не понимает, не чувствует. Она не мать моих детей. И никогда ею не будет.

Разворачиваюсь и бросаюсь к проходной, чуть ли не сбивая людей на своём пути. Мой голос дрожит, когда я требую записи с камер. Пока охранник возится с компьютером, загружая видео, я стою, не дыша, чувствуя, как пот стекает по вискам.

И вот он. Вот Дима. На экране мелькает его фигура – худенькая, немного сутулая, как будто он пытается спрятаться от всего мира. Он быстро идёт к раздевалке, заходит внутрь, а через несколько минут выходит уже в своей одежде, с рюкзаком на плече. Его лицо каменное, губы сжаты в тонкую линию, глаза опущены вниз. Он даже не оглядывается. Просто выходит через главный вход и растворяется где-то за пределами камеры.

– Когда это было? – мой голос звучит глухо, как из-под воды.

– Примерно час назад, – отвечает охранник, и я чувствую, как время ускользает из-под пальцев.

Чёрт.

Я бросаюсь к машине, ноги подкашиваются, сердце колотится так, будто вот-вот выскочит из груди. Я прыгаю за руль, с такой силой захлопывая дверь, что стекло дрожит. Марина вдруг открывает пассажирскую дверь и садится рядом, а Никита молча забирается на заднее сиденье рядом с Машей. Я оборачиваюсь к ним, глаза горят от недоумения и ярости.

– А вы куда?

– Мы с тобой, – спокойно отвечает Марина, поправляя волосы. – Не остаёмся же мы тут одни.

Я на секунду закрываю глаза, чувствуя, как внутри всё клокочет. У меня нет времени спорить. Я просто завожу двигатель и выжимаю газ, шины визжат, машина рвётся вперёд.

Пока мы едем, Марина не замолкает ни на секунду. Её голос, резкий и раздражённый, звучит как гвозди, царапающие стекло.

– Я вот не понимаю, почему ты такой напряжённый. Уверена, он уже дома у своей мамы, а она специально телефон отключила, чтобы тебе нервы помотать. Или, может, она на свиданке с кем-то и, чтобы ей не мешали, просто выключает его…

Сзади Маша внезапно вскакивает, её глаза дико сверкают, лицо багровеет от гнева.

– Ты ТУПАЯ или ПРИТВОРЯЕШЬСЯ?! – кричит она, её голос дрожит от ярости и боли.

– Маша! – рявкаю я, но это бесполезно.

– Ты вообще слышишь себя?! Ты маму нашу не трогай! Вообще! Влезла своими грязными лапами в нашу семью и гадить пытаешься! – Маша почти задыхается от эмоций, её кулаки сжимаются, как будто она готова броситься на Марину.

– Ой, да что ты знаешь?! – Марина усмехается, её тон полон презрения. – Ты вообще кто, мелкая? Ты себя-то видила? Вся в мамашу, только ныть умеешь!

– Ах ты старая… – Маша задыхается от ярости, но я больше не могу это слушать.

Я с такой силой бью ладонью по рулю, что руль гудит, а пальцы ноют от боли.

– Да ЗАТКНИТЕСЬ ВЫ ВСЕ! – ору я, мой голос разрывает воздух, как взрыв.

Тишина накрывает салон, тяжёлая, липкая, нарушаемая лишь гулом двигателя да равномерным шумом дождя, который барабанит по стеклу. Маша отворачивается к окну, её плечи вздрагивают, она явно пытается сдержать слёзы. Марина обиженно скрещивает руки и смотрит в зеркало, её губы кривятся в недовольной гримасе. Никита хмурится, глядя в пол, как будто ему всё это давно надоело.

Я сильнее вдавливаю педаль газа, машина рвётся вперёд, разрезая мокрый асфальт. В голове бьётся одна мысль – скорее. Мне нужно найти сына. А уж потом я разберусь с этой идиоткой Мариной и всеми остальными. Но сейчас главное – Дима.

Гнев кипит внутри, горячий, разъедающий, сжигающий последние остатки здравого смысла. Он бурлит в венах, как расплавленная лава, обжигая каждый нерв, каждую клетку моего тела. Это не просто злость – это яростный пожар, который пожирает меня изнутри, оставляя лишь пепел там, где раньше были мысли, чувства, надежда. Я уже не могу думать, не могу рассуждать – мир вокруг сужается до красной пелены перед глазами, и в этой пелене только одна цель: найти Диму.

Я подлетаю к подъезду Миры на полной скорости, машина едва успевает остановиться, шины визжат по мокрому асфальту, оставляя за собой чёрные полосы. Дождь хлещет по лобовому стеклу, барабанит по крыше, но я не слышу ничего, кроме собственного пульса, стучащего в висках. Я готов ворваться внутрь, взломать дверь, разбудить весь дом, вытащить её из постели и заставить ответить, где наш сын. Мой кулак уже сжат, готовый бить по звонку, по двери, по чему угодно, лишь бы выплеснуть этот удушающий страх и ярость. Но вдруг в темноте дождя появляется свет фар.

Чёрная иномарка, дорогая, блестящая, медленно подруливает к тротуару. Её глянцевый корпус отражает тусклые фонари, а фары выхватывают мокрый асфальт, превращая его в зеркало. Я щурюсь, пытаясь разглядеть, кто внутри, но в голове уже звенит тревожный сигнал. Что-то не так. Очень не так.

И тут я вижу её. Миру. Она сидит на пассажирском сиденье, её лицо мягко освещено светом приборной панели. А рядом с ней… какой-то мужик. Высокий, с резкими чертами лица, в тёмной куртке, с лёгкой ухмылкой на губах. Но это не его лицо меня добивает. А её улыбка. Она улыбается ему так, как будто весь мир вокруг неё сияет. Я не помню, когда в последний раз видел, чтобы Мира так улыбалась. Может, никогда. Её глаза блестят, губы чуть приоткрыты в каком-то лёгком смехе, и в этот момент что-то во мне ломается с оглушительным треском.

Кровь ударяет в голову с такой силой, что я едва держусь на ногах. Пальцы сжимаются в кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони, оставляя горячие полосы боли. Кто этот хмырь? Как давно они вместе? Неужели она так быстро нашла себе кого-то?

Пока я разрываюсь между страхом за нашего сына и бешенством от собственного бессилия, пока я буквально схожу с ума от неизвестности, она сидит в машине с этим типом и лыбится ему, как будто у неё всё прекрасно, как будто наш сын не пропал, как будто весь мой мир не рушится прямо сейчас?

Гнев вырывается наружу с такой силой, что мне плевать на дождь, плевать на людей вокруг, плевать на всё. Я бросаюсь к машине, не чувствуя, как холодные капли хлещут по лицу, как ботинки скользят по лужам. Я не знаю, что кричу, но слова вылетают из меня, как пули, резкие, злые, полные боли. Мира оборачивается, её улыбка гаснет, глаза расширяются от удивления, а потом… потом она что-то говорит этому мужику, и он кивает. Машина медленно трогается с места, фары мелькают передо мной, и я просто стою, мокрый до нитки, с горящими щеками и пустотой в груди, смотрю, как они уезжают.

Сын сбежал. Маша меня презирает, я видел это в её глазах – чистую, жгучую ненависть, смешанную с болью. Соня прячется даже от моего взгляда, как будто боится, что я сорвусь на неё. А Мира… Она по-настоящему уходит. Не просто из моей жизни, а из всего, что нас связывало. И я ничего не могу с этим поделать.

Тяжело выдыхаю, пар вырывается изо рта, смешиваясь с холодным воздухом, и разворачиваюсь, ощущая, как внутри всё дрожит от напряжения. И тут же натыкаюсь взглядом на Марину. Она стоит под козырьком подъезда, сложив руки на груди, её пальто чуть намокло, но она выглядит так, будто ей всё равно. Никита жмётся к её ноге, его лицо всё ещё кривится в этой самодовольной ухмылке, от которой хочется врезать кулаком по чему-нибудь твёрдому.

Я вижу, как она улыбается. Эта дрянь улыбается, как будто всё происходящее – какая-то забавная мелодрама, в которой она играет главную роль.

– Ну вот и поорали, а теперь поехали домой? – её голос сладкий, липкий, как патока, она тянет слова, касаясь моей руки своими холодными пальцами.

Я резко отшатываюсь, как будто её прикосновение обожгло меня.

– Ты вообще понимаешь, что произошло?! – мой голос дрожит от ярости, я едва сдерживаюсь, чтобы не заорать на всю улицу.

– Да всё уже ясно! Он у Миры, она специально тебе нервы мотает! Сидят сейчас с этим мужиком и ржут над тобой, – она закатывает глаза, её тон полон такого высокомерия, что мне кажется, я сейчас взорвусь.

Я вскипаю. Ярость, которую я пытался держать в узде, лопается, как перегретый котёл, разрывая последние барьеры терпения. Смотрю на неё – на её самодовольное лицо, на её пустые, равнодушные глаза – и больше не вижу женщину, с которой мне хотелось бы быть. Я вижу только проблему. Помеху. Тяжёлый балласт, который тянет меня на дно, пока я пытаюсь спасти свою семью.

И в этот момент понимаю, что готов её уничтожить. Не физически, нет – но вычеркнуть из своей жизни раз и навсегда. Потому что она не понимает. Не чувствует. Не хочет чувствовать. И я больше не могу это терпеть.

– Убирайся, – цежу я сквозь зубы, мой голос низкий, хриплый, почти звериный. – Забирай своего пацана и вали отсюда.

Её глаза расширяются, улыбка сползает с лица, но я уже не слушаю, что она говорит. Я разворачиваюсь и иду к машине, чувствуя, как дождь стекает по лицу, смешиваясь с чем-то солёным на губах. Я не знаю, где Дима, но я найду его. Даже если мне придётся перевернуть весь город.