Текст книги "Развод. Цена многодетного счастья (СИ)"
Автор книги: Ира Орлова
Соавторы: Виктория Ким
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)
– Ты вообще осознаёшь, что ты сделал? Ушёл, но оставил мне всю эту чёртову гору проблем, троих детей. На мне теперь все! Помимо того, что Соню нужно водить на занятия, мне как-то нужно было справляться с переживаниями Маши из-за твоего ухода и отвечать на Димины вопросы. И это меньшее из проблем. Ты же просто вышел за дверь и исчез. А теперь возвращаешься с претензиями, будто это я виновата в том, что всё пошло не так?
– Я не исчезал! – мой голос срывается, злость сжимает горло.
Я не хотел исчезать и хотел быть тем, кого будут вычёркивать из жизни. Не хотел становиться чужим. Но Мира ведёт себя так, будто я уже никто, будто меня здесь не было никогда.
– А где ты был? – она усмехается, но в этом смехе больше боли, чем раздражения. Мира смотрит на меня, как смотрела бы на незнакомца, которого когда-то знала, но который теперь вызывает у неё только глухое разжражение. – Где ты был, когда Соня плакала по ночам? Когда у Маши случилась истерика, потому что она увидела тебя в парке с той женщиной? Когда Дима спрашивал, почему папа больше не приходит? Ты знаешь, что я ему ответила? "Папа занят." Я врала им. Покрывала тебя, пока ты "не исчезал".
Хочу что-то сказать, оправдаться, взорваться, объяснить все, но вместо этого просто молчу, потому что всё, что Мира говорит, – правда. И я знаю это, знаю слишком хорошо.
Мира выдыхает, проводит рукой по лицу, как будто устала от этой бесконечной битвы, которую мы оба не можем выиграть. Среди нас нет победителей, есть только руины того, что когда-то было семьёй.
– Я не хочу больше этой войны, Серёжа. Мне и без тебя тяжело.
Она отворачивается, и это почему-то бьёт сильнее, чем её слова, крики и всё, что она могла бы сказать, потому что Мира сдаётся… Но не так, как я ожидал – не признавая свою слабость, а просто отказываясь продолжать это бессмысленное сражение.
Я больше не часть ее жизни.
Где-то в глубине мне хочется крикнуть, сказать, что она не права, что я не бросал их, что всё не так просто… Но вместо этого я разворачиваюсь, хватаю куртку, чувствуя, как по спине ползёт холодная волна осознания. Я действительно не могу оставаться здесь больше.
– Я заберу детей после школы.
Мира не отвечает. Я не жду, пока она что-то скажет. Просто выхожу, захлопываю за собой дверь.
Честно, я не помню, как добрался до стоянки у школы. Время, проведенное в переживаниях и раздумьях, проходит так, будто и не было его.
Сжимаю руль, глядя на двери школы, сердце глухо стучит в груди, гнев ещё не улёгся после разговора с Мирой, но его накрывает что-то другое, не менее неприятное – тревога. Я не знаю, как они отреагируют, не знаю, захотят ли сесть в машину. Но знаю одно – они мои дети, и я имею право быть с ними. Несмотря ни на что.
Маша выходит первой, плечи напряжены, волосы слегка растрёпаны, рюкзак висит на одном плече. Даже с такого расстояния я вижу, как её лицо тут же мрачнеет, когда она замечает меня. Маша останавливается, что-то быстро говорит Диме, тот тоже поднимает голову, замечает меня, хмурится, губы плотно сжаты, но я вижу, как его пальцы сжимаются в кулаки.
Дело плохо.
Я выхожу из машины, распахиваю двери, ощущая, как внутри меня что-то сжимается, когда они остаются стоять на месте, не делая ни шага ко мне.
– Что ты здесь делаешь? – первая говорит Маша, голос её напряжённый, она стоит так, словно готова развернуться и уйти обратно в школу, лишь бы не подходить ближе.
– Я приехал за вами.
– Зачем?
Я глубоко вдыхаю, заставляю себя сдержаться, не показать, что меня это задевает, хотя задевает, ещё как. Пытаюсь говорить спокойно, без раздражения и накопившейся злости. Я знаю, что если буду давить, они просто развернутся и уйдут.
– Потому что мы семья, и мне нужно проводить с вами больше времени.
Дима хмурится сильнее, машинально поджимает губы, а Маша качает головой, скрещивает руки на груди и смотрит на меня так, как никогда раньше. С холодом, отчуждением и каким-то вызовом, которого я не ожидал увидеть в её глазах.
– Реально? – дочь усмехается, но этот смех пустой, без тени радости или намёка на доверие. – А чего это ты вспомнил об этом только, блин, сейчас?
Сжимаю челюсти, понимаю, что ей хочется меня уколоть, сделать больно. Но я не собираюсь отступать, сдаваться, поэтому делаю шаг вперёд, забираю рюкзак у Димы из рук, кладу его на переднее сиденье, показывая, что выбора у них нет.
– Садитесь. Мы едем.
– Нет.
– Да.
Мы меряемся взглядами. Чувствую, как между нами натягивается невидимая струна. Но я не уступлю, потому что если сделаю это сейчас, то они никогда больше не сядут ко мне в машину.
– Я не буду тебя заставлять, но ты знаешь, что мама не станет запрещать вам видеться со мной. Можешь злиться, игнорировать меня, можешь даже не разговаривать. Но ты сядешь в машину, потому что я твой отец.
Маша поджимает губы, потом резко разворачивается, садится на заднее сиденье и хлопает дверью так, что стёкла дребезжат.
Я перевожу взгляд на Диму, он колеблется, но тоже садится, а когда я закрываю за ним дверь, чувствую облегчение, смешанное с горечью.
Сажусь за руль, поворачиваюсь к ним и спокойно, чётко, без лишних эмоций говорю:
– Теперь я буду с вами гораздо чаще, чем раньше.
Маша отводит взгляд в окно, Дима закусывает губу, но никто из них не говорит "не надо", и я понимаю, что это уже маленькая победа.
Глава 14
На протяжении следующей недели я каждый день забираю детей из школы. Паркуюсь неподалёку, жду, как ни в чём не бывало, и когда они выходят, открываю перед ними двери машины, не спрашиваю, поедут они со мной или нет, просто ставлю перед фактом.
Маша всё ещё смотрит на меня холодно, колко, с вызовом. Каждый раз она садится на заднее сиденье с таким видом, будто делает мне одолжение. И закатывает глаза, когда я спрашиваю, как прошёл её день. Но это не повод сдаваться.
Дима медленно, но меняет свое отношение ко мне. Сначала он тоже держится настороженно, говорит коротко, сжимается. Но уже на третий день я вижу, как сын перестаёт быть таким напряжённым, как иногда смотрит на меня без злобы, как в уголках его губ мелькает улыбка, когда я смеюсь над чем-то, что ему самому кажется забавным.
Я трачу деньги на них. Делаю то, что, по мнению Миры, не совершал раньше. Мы ходим по торговым центрам, я покупаю им всё, что они хотят. Вожу их в кино, в парки развлечений, в кафе, где они могут заказать самые дорогие десерты и коктейли. Я покупаю Диме новые кроссовки, хотя старые ещё целые, потому что заметил, с каким восторгом посмотрел на них. Беру Маше наушники, которые она давно хотела, даже не дождавшись просьбы, просто ставлю перед ней коробку и, конечно же, не слышу "спасибо", только фырканье и "Ну, хоть на этот раз не сэкономил".
Но я вижу, как она пользуется ими в машине.
Временами перед глазами всплывает Соня. Это не просто воспоминание, а целый мир, который я стараюсь держать на расстоянии, но который всё равно находит меня, проникает в мысли.
Её большие, внимательные глаза, которые всегда смотрят куда-то в душу, будто видят то, что недоступно остальным. В них столько глубины, столько невысказанного, что иногда мне кажется, будто она знает обо мне больше, чем я сам. Но это лишь иллюзия. Соня живёт в своём мире, и этот мир – загадка, которую я так и не смог разгадать.
Её руки, сжимающие что-то маленькое и важное для неё – может, игрушку, может, камешек, который она нашла на прогулке и теперь носит с собой, как сокровище. Для неё это не просто предметы, а части её вселенной, где всё имеет своё место, свой смысл, свой порядок. Её мир завязан на привычках, ритуалах, на матери.
Мира – её якорь, её опора, её проводник в этом хаотичном, шумном мире, который так часто пугает Соню. А я? Я остаюсь на обочине, наблюдая со стороны, не зная, как войти в этот мир, как стать его частью.
Я не беру её с собой. Не зову её. Я её избегаю.
Эти мысли, как шипы, впиваются в сознание, вызывая чувство вины, которое я стараюсь заглушить, но оно всегда возвращается. Соня остаётся со своей матерью, потому что я не знаю, что с ней делать. Я не знаю, как быть с ней, как понять её, как помочь. Она сложная. Она другая.
Её реакции, эмоции, поведение – всё это выходит за рамки моего понимания. Она может кричать, если что-то идёт не по её сценарию, может испугаться, если вокруг слишком много людей, может потеряться в толпе, если что-то выбьет её из привычного порядка. И я, её отец, чувствую себя беспомощным, словно стою перед закрытой дверью.
Мира знает, как с ней справляться. Она годами выстраивала её мир, изучала её приступы, её триггеры, знала, как успокоить, как предотвратить истерику, как оградить её от шума, суеты, хаоса.
Я нет. Оставался рядом, но всегда говорил себе, что этим занимается Мира. Она – её мать, она знает лучше. Я же был занят работой, своими делами, своими отговорками. Думал, что моя роль – обеспечивать, защищать, быть где-то на втором плане. Но сейчас, когда я думаю о Соне, мне становится стыдно.
Стыдно за то, что я избегаю её и стесняюсь на людях. Стыдно за то, что мне проще оставить её с Мирой, чем попытаться понять, как с ней быть. За то, что я, её отец, не могу найти в себе сил, терпения, чтобы найти с ней общий язык.
Возможно поэтому я стараюсь проводить максимуму с Димой и Машей все вечера, возвращая их домой только к ночи, когда они уже сыты, уставшие, с пакетами покупок. Мира встречает нас с напряжённым лицом, но молчит, только смотрит на меня так, будто я делаю что-то не то. Снова.
Но я ничего не говорю, просто поднимаю брови, будто спрашивая: "Что теперь скажешь? Я не забочусь о детях? Я не трачу на них деньги? Я плохой отец?"
Отношения с Мариной накаляются всё сильнее, будто кто-то подкручивает регулятор напряжения на максимум, и вот-вот всё должно рвануть. Сейчас она просто молчит, когда я возвращаюсь поздно. Сидит, смотрит на меня с таким выражением лица, будто я только что разбил её любимую вазу, и вздыхает так, словно пытается выдохнуть всю свою обиду и разочарование. Но она не говорит ни слова, будто ждёт, что я сам догадаюсь, в чём проблема. А я догадываюсь, но мне плевать. Ну, или почти плевать.
Потом начинаются эти её осторожные намёки, которые Марина бросает, как гранаты с задержкой. "Ты поздно, опять с детьми?", "Мы тебя совсем не видим", "Никитка спрашивал, когда ты с ним поиграешь".
Она говорит это с таким видом, будто я должен сразу упасть на колени и просить прощения. Но я не реагирую. Знаю, к чему это ведёт, и не хочу в это ввязываться. Просто отмахиваюсь, как от назойливой мухи, и иду дальше.
Но Марина – не из тех, кто долго терпит. Она как бомба с часовым механизмом, и сегодня её терпение лопается. Только я захожу в квартиру, ставлю ключи на тумбочку, снимаю куртку, как она набрасывается на меня.
– Ты каждый вечер с ними! – её голос звучит, как удар хлыста. – Каждый чёртов вечер ты проводишь с ними, а не с нами. Ты вообще замечаешь, что здесь тебя ждут?!
Я устал. Настолько, что даже не хочу ничего отвечать. Но Марина не отступает. Стоит передо мной, упирая руки в бёдра, смотрит на меня с таким выражением, будто я только что предал её и всю её семью. Её глаза горят, в них читается раздражение, обида и какое-то упрямство, с которым она не собирается сдаваться.
– Ты же знала, что у меня есть дети, – бурчу я, пытаясь сдержать раздражение.
– Да, но я не знала, что ты теперь каждый день будешь делать из себя идеального папу! – её голос звенит, как натянутая струна, готовая порваться.
Я закатываю глаза, прохожу в кухню, достаю из холодильника бутылку воды и отпиваю прямо из горлышка. Вода холодная, но она не может остудить тот жар, который разгорается у меня внутри. Марина идёт за мной по пятам, как тень, не давая мне ни секунды передышки.
– Сережа, ты что, не видишь, что я тоже хочу проводить с тобой время? Что Никитка тебя ждёт, а ты приходишь, когда он уже спит? Он никуда не ходит, потому что думает, что ты скоро придёшь, а ты – с Машей и Димой. Почему ты не можешь хотя бы раз взять нас с собой?! – она говорит резко, зло, но в её голосе чувствуется тонкая, но явная нота манипуляции.
Марина знает, куда бить, чтобы больнее. И она пользуется этим.
Я терплю, пока могу. Но когда она говорит про Никитку, что-то внутри меня переворачивается. Этот пацан, с его огромными глазами, полными ожидания и восхищения, – он действительно ждёт меня. И я знаю, что делаю ему больно. Но я не хочу смешивать свою старую и новую семьи. Не хочу, чтобы Маша и Дима думали, что я пытаюсь заменить их кем-то другим. Это мой выбор, и я не собираюсь от него отказываться.
Но Марина не отступает. Она стоит передо мной, скрестив руки на груди, и её взгляд такой, будто уже знает, что победит.
– Ты же нас не стесняешься, да? Или стесняешься? Тебе проще делать вид, что у тебя есть только те дети, а нас как будто нет?!
Я сжимаю челюсти так, что зубы скрипят. Ненавижу, когда на меня давят и загоняют в угол.
– Ты хочешь, чтобы мы все вместе куда-то поехали? – вырывается у меня, хотя я уже знаю ответ.
– Да! Я хочу провести семейный день, чтобы Никита почувствовал, что он не на втором плане! Что у него есть братик и сестрёнка. Да и я не чувствовала себя… как запасной вариант!
Марина скрещивает руки, глядя мне прямо в лицо, и я понимаю, что у меня нет выбора. Если я откажусь, она не отстанет. Если соглашусь – всё равно будет недовольна. Но я устал спорить. Устал от её давления, от её манипуляций, от всего этого дерьма.
– Хорошо. В следующий раз поедем все вместе, – говорю я, чувствуя, как внутри всё сжимается в комок.
Марина смягчается. Улыбается, как победитель, подходит ближе, кладет ладони мне на грудь. Но я не чувствую облегчения. Внутри меня всё сжимается, будто я только что подписал себе приговор.
Знаю, что это ошибка. Но пусть будет так.
Глава 15
Сижу в машине, барабаню пальцами по рулю, глядя на двери школы, и чувствую, как внутри меня нарастает тяжесть, неприятный ком в груди, который я не могу проглотить. Сердце стучит как-то глухо, будто предупреждая: «Сейчас всё пойдёт наперекосяк».
Я предупредил детей еще с вечера, сказал, что едем в аквапарк, что проведём день вместе, и тогда они не возражали. Но я не сказал главного. Не сказал, что мы едем не одни.
Я хотел сказать. Правда. Но каждый раз, когда открывал рот, смотрел на них, понимал, что не готов выслушивать их реакцию. Снова видеть этот ледяной взгляд Маши, поджатые в молчаливом укоре губы. Не готов слышать язвительные слова Димы, его сарказм, который он унаследовал от матери.
Чувствовать их отторжение и разочарование. Нет. Не сейчас. Лучше пусть узнают на месте. Увидят сами.
Я вытягиваю шею, смотрю на толпу школьников, выходящих через центральные двери. Замечаю своих – Дима идёт немного впереди, разговаривает с кем-то из друзей, улыбается, расслаблен, будто у него в жизни нет никаких забот. А Маша чуть позади, лениво листает ленту в телефоне, бросая мимолётные взгляды на дорогу. Они меня замечают, но не торопятся. Идут медленно, так, будто дают мне возможность передумать, развернуться и уехать, пока не поздно.
Я открываю дверцу, киваю в сторону салона, стараясь не показывать никаких эмоций.
– Садитесь.
Дима без лишних слов закидывает рюкзак на заднее сиденье, пристёгивается. Он всегда такой – спокойный, немного отстранённый, будто всё вокруг ему слегка безразлично. А вот Маша медлит. Она бросает на меня подозрительный взгляд, её глаза сужаются, будто она уже чувствует подвох.
– Ты странный.
Я закатываю глаза, завожу машину, включаю музыку, выворачиваю руль. В салоне пахнет свежим воздухом и каплями дождя, которые только что перестали барабанить по крыше.
– Это ещё почему?
– Ты обещал свозить нас в аквапарк. Ты никогда нас туда не возил.
– Все когда-то бывает в первый раз. Например, сегодня.
– И это всё?
Она не отрывает от меня взгляда, прищуривается, будто пытается просканировать, поймать на лжи, докопаться до сути. Её взгляд такой пронзительный, что я едва сдерживаюсь, чтобы не отвести глаза. Но я не ведусь, сохраняя спокойное выражение лица, и продолжаю вести машину.
– А что ещё должно быть? – лениво спрашиваю, но в этот момент чувствую, как внутри всё сжимается.
Дочь фыркает, откидывается на спинку сиденья, снова утыкается в телефон. Но я чувствую, что она не расслабляется. Напряжение висит в воздухе, как туча перед грозой. Она знает, что что-то не так. И Дима, хоть и молчит, тоже чувствует это.
Я сжимаю руль так, что костяшки пальцев белеют. В голове крутятся мысли: «Как они отреагируют? Что скажут? Как я вообще до этого дошёл?» Но назад пути нет. Мы уже едем.
– Пап, – вдруг раздаётся голос Димы с соседнего сиденья. – А ты точно ничего не забыл нам сказать?
Крраем глаза отмечаю его взгляд – спокойный, но с лёгкой тенью подозрения.
– Всё расскажу, как доедем, – бросаю я, стараясь звучать уверенно, но внутри всё клокочет.
Маша поднимает глаза от телефона, смотрит на меня, потом на Диму.
– Опять эти твои недомолвки, – говорит она, и её голос звучит как приговор.
Я молчу. Просто продолжаю ехать, чувствуя, как этот день становится всё тяжелее с каждой минутой.
Когда мы заходим в аквапарк, ощущаю сильное напряжение в воздухе, которое буквально пульсирует между нами. Оно такое плотное, что, кажется, можно рукой потрогать. Маша и Дима не говорят ни слова, обменявшись только парой коротких, сердитых взглядов, а я, понимая, что если сейчас начну оправдываться, всё станет только хуже, просто делаю вид, что всё в порядке.
На самом деле – нихрена не в порядке.
И, казалось бы, почему? Я привёз их в аквапарк, как и обещал. Трачу на них деньги, провожу с ними время, стараюсь, но всё, что я получаю в ответ – глухое, холодное молчание и едва сдерживаемый гнев. Они как две бомбы, которые вот-вот рванут, и я знаю, что это будет больно.
Догадывался, что они отреагируют плохо, но не думал, что настолько.
Мы идём к бассейну, и я едва сдерживаю желание бросить быстрый взгляд в сторону, где нас уже ждёт Марина с Никитой. Но чувствую, как Маша вдруг резко замедляет шаг, как Дима напрягается, и понимаю, что они уже увидели их первыми.
Марина стоит у бортика, на ней яркий слитный купальник, волосы уложены. Она выглядит идеально, так, будто пришла сюда не с детьми, а на фотосессию. Марина улыбается, но улыбка неуверенная, как у человека, который только что осознал, что зашёл не в ту комнату и теперь не знает, как выйти.
Рядом с ней Никитка. Он сидит на краю бассейна, болтает ногами в воде, его лицо ничего не выражает. Пацан просто смотрит на нас, как на чужаков, которых не звал в свой мир.
Но именно Маша становится эпицентром всего этого напряжения.
Дочь останавливается, её глаза сверкают от гнева, плечи напряжены, губы поджаты так, что становятся тонкой белой линией. Она поворачивается ко мне и, не говоря ни слова, просто смотрит. И в этом взгляде – всё презрение, которое она чувствует в этот момент.
– А она тут вообще что забыла? – с вызовом бросает Маша, сложив руки на груди.
Я выдыхаю, пытаясь сохранять спокойствие, хотя внутри всё клокочет.
– Пришла отдохнуть. Как и мы.
– Ага, как же! И чисто случайной в том же месте, да? В городе больше вообще мест нет, что ли, для ее… отдыха? – голос Мали звенит от сарказма.
Дима молчит, но его руки сжаты в кулаки, и это говорит о многом. Он всегда был тихим, но сейчас его молчание громче крика.
Марина, видимо, чувствуя неловкость, делает шаг вперёд, улыбается ещё шире, слишком натянуто.
– Ребята, давайте без напряжения, ладно? Мы ведь просто пришли повеселиться.
Маша медленно переводит на нее взгляд, оценивает, словно решает, стоит ли вообще отвечать. А следом я вижу, как в ней просто за секунду взрывается буря.
– Ты… серьёзно? "Повеселиться"?! – в голосе Маши столько злобы и сарказма, что воздух между ними буквально искрит.
Марина теряется, но пытается улыбаться.
– Ну… да. А что такого?
– Ой, да ладно тебе! Ты реально думаешь, что нам весело с тобой?
Марина замолкает. А что ей сказать?
Я понимаю, что ещё чуть-чуть, и либо Мага просто развернется и уйдет, либо… либо устроит настоящий скандал.
– Маша, хватит, – пытаюсь вмешаться я, но уже поздно.
В этот момент Никита, который всё это время сидел, болтая ногами в воде, резко поднимается. Его маленькие кулаки сжимаются, а глаза вспыхивают злостью, которая кажется даже слишком взрослой для такого маленького ребёнка. Он весь напряжён, как пружина, готовый выстрелить.
– Вы плохие! – вдруг кричит он, и его голос пронзает воздух, заставляя всех замереть.
И прежде чем кто-то успевает среагировать, он бросается вперёд и со всей силы бьёт Диму кулаком в живот.
– Никита! – Марина вскидывает руки, хватает его за запястье, но не сразу оттаскивает. – Сынок, ты чего?!
Дима пошатывается от неожиданности, но не делает ни шага назад. Он не отвечает ударом, только морщится, сжимает кулаки так сильно, что костяшки белеют, и тяжело дышит, будто сдерживается из последних сил.
– Ты кто вообще такой? – его голос звучит глухо, тихо, но в этом спокойствии чувствуется настоящий шторм.
– Это мой папа! – Никита с вызовом смотрит на него, его лицо красное от злости, глаза сверкают. – А вас он ненавидит! Он теперь нас любит, а вас бросил, потому что вы ему не нужны!
Я чувствую, как внутри всё сжимается, и вижу, как лицо Димы меняется, будто его ударили не в живот, а прямо в сердце.
Он не отвечает сразу, и это молчание хуже любых слов.
Маша резко вдыхает, вскидывает голову, её глаза сверкают яростью, какой я никогда раньше не видел, и она делает шаг вперёд, но не к Никите, а прямо ко мне.
– Это чё, ты его так разговаривать научила? – её голос дрожит от злости, когда она смотрит на Марину.
– Маша…
– Ты что, папа, ослеп, оглох, тупо в коме?! Или ты реально с ними заодно? – её руки дрожат, в глазах горячая ярость, но я вижу, как в ней всё рушится изнутри, как её предают в этот самый момент.
– Нет, конечно нет! – я делаю шаг ближе, но она отступает, как будто я прокажённый.
– Тогда какого хрена ты ему рот не закроешь?! – ее голос срывается, она разводит руками, кивает в сторону Никиты. – Он так базарит, потому что ты это позволяет! В жопу его целовал, а на нас забил по полной!
– Маша, ну-ка остынь! – вмешивается Марина, её голос становится более резким, раздражённым, она поправляет волосы, пытаясь выглядеть спокойной, но я вижу, что ей некомфортно.
– Да ты вообще закройся! – резко бросает Маша, и я впервые вижу, как Марина теряется.
– Ты что себе позволяешь?!
– Я?! – Маша смеётся резко, зло, отрывисто. – Это ты что себе позволяешь? Ты решила, что если раздвинула перед ним ноги, то теперь можешь приказывать мне? Что теперь мы тут должны с тобой как миленькие веселиться? Что ты теперь типа часть нашей семьи? Да пошла ты!
– Маша! – рявкаю я, но она не слушает.
– Нам с Димой и так хватило того, что наш “любимый” папочка решил, что его новая семья – это вы! Но мы это говно хавать не собираемся! Можешь жить с ним, спать с ним, жрать с ним, но ты никогда не заменишь нам мать. Даже не думай претендовать на это место! Никогда!
Я хватаю её за запястье, не сильно, просто чтобы остановить этот поток, но она вырывается, как раскалённый нож сквозь масло, и отступает, тяжело дыша.
Дима до сих пор молчит, но его глаза неподвижны, он не смотрит ни на кого из нас, только в пол, и вдруг он разворачивается и идёт прочь, не сказав ни слова.
– Дима! – окликаю я, но он не реагирует, идёт к раздевалке, его плечи напряжены, его шаг быстрый, резкий, и мне кажется, что если я пойду за ним сейчас, он меня просто не услышит.
Маша замирает на секунду, а потом делает то же самое, только теперь смотрит на меня с холодным презрением.
– Никогда больше не тащи нас в свое новое болото.
Она разворачивается и идёт за братом, а я остаюсь стоять возле бассейна, сжимая кулаки, не зная, что сказать, не зная, что теперь делать.
– Ну и зря они так, – Марина вздыхает, пытается рассмеяться, но в её голосе есть колкость. – Ты для них всё делаешь, а они как неблагодарные сопляки.
Резко поворачиваюсь к ней, чувствую, как во мне вскипает злость, и вдруг я понимаю, что от этой фразы мне хочется её ненавидеть.
– Сопляки?! – я поворачиваюсь к Марине так резко, что она вздрагивает. Моё лицо горит, кровь стучит в висках, и я чувствую, как злость поднимается из глубины, как лава из вулкана. – Ты вообще понимаешь, что ты сейчас сказала про моих детей?!
– А что? – она пожимает плечами, делает вид, что не понимает, но я вижу, как её лицо напрягается. Губы поджаты, глаза сужены, будто она готовится к бою. – Я не права? Они ведут себя так, будто ты их бросил на улице, как бездомным котят! Хотя ты всё это время пытаешься быть хорошим отцом, а они только и делают, что устраивают сцены!
– Ты вообще понимаешь, что для них сейчас происходит? Для них это ад, Марина!
– А для меня, значит, рай? – она скрещивает руки на груди, приподнимает подбородок, её голос звучит с вызовом. – Ты думаешь, мне легко? Ты целыми днями пропадаешь с ними, но ты даже не задумываешься, что у тебя есть другая семья, что Никита тоже тебя ждёт, что он не понимает, почему его папа тратит столько времени на чужих детей!
– Чужих?! – я не верю своим ушам. – Это мои дети, Марина! Они не чужие!
– Ну, судя по их поведению, им так не кажется!
Я сжимаю челюсти, мои кулаки сжаты так, что ногти впиваются в ладони. Кровь гудит в висках, мне хочется выматериться, развернуться и уйти, но я стою, дышу тяжело, будто только что выбежал марафон. Смотрю на неё и понимаю, что мы сейчас стоим по разные стороны пропасти.
– Ты знала, на что идёшь, Марина.
– Я думала, что ты разведешься. А не то, что ты будешь бегать за своей бывшей семьёй, как будто у тебя её отняли!
Я злюсь, но что-то в её словах цепляет меня, что-то тонкое, ядовитое.
– Ты думаешь, я делаю это ради Миры?
– Я думаю, ты не готов отпустить их.
– Они мои дети, Марина.
Она улыбается криво, горько.
– Да. Только кажется, что они так уже не считают.
Я хочу ответить, но в этот момент слышу за спиной быстрые шаги, и голос Маши пронзает воздух, заставляя меня напрячься сильнее, чем от слов Марины.
– Папа!
Я оборачиваюсь, вижу её – она бежит ко мне, глаза широко раскрыты, дыхание сбившееся, её руки дрожат, как будто она только что бежала через весь аквапарк. Сердце у меня сжимается от одного взгляда на неё.
– Что случилось?
– Дима пропал! – выпаливает она, хватая меня за руку, её пальцы холодные, как лёд. – Я нигде не могу его найти!
– Что значит "пропал"? – я чувствую, как внутри всё сжимается, как будто кто-то наступил мне на грудь.
– Я искала его везде! В раздевалке, у бассейна, в кафе – его нигде нет! Он просто исчез!
Я смотрю на Марину, но она уже отводит взгляд, её лицо напряжено, но она молчит.
