332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Иннокентий Галченко » Геологи идут на Север » Текст книги (страница 1)
Геологи идут на Север
  • Текст добавлен: 17 сентября 2016, 22:42

Текст книги "Геологи идут на Север"


Автор книги: Иннокентий Галченко






сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 19 страниц)

Иннокентий Галченко
Геологи идут на Север

«Но, дорогие друзья, кто вам сказал, что науку движут только гении? Вы можете взять любую географическую или геологическую карту, нанести на нее маршруты десяти-двадцати или пятидесяти великих путешественников, и тогда вы увидите, что маршруты эти охватывают от силы 5 процентов территории. А все остальное было исследовано, изучено, нанесено на карту рядовыми геологами, географами, топографами – людьми скромными, мало известными. Каждый из них сделал не очень много, а все вместе – больше, чем знаменитости».

В. А. Обручев

В колымскую тайгу

Грустный иду по шумной улице Иркутска. Полчаса назад узнал, что в горный институт я не принят. «Поздно приехали. Дожидайтесь осени, возможно, будет дополнительный прием», – сообщили мне в канцелярии. Опоздал, обидно опоздал, пока выбирался с далеких Алданских приисков. Осеннего приема не дождаться: сейчас май, а у меня всего двухмесячный отпуск.

Неожиданно кто-то хлопает меня по плечу.

– Ты откуда, Иннокентий, здесь?

Передо мной крепкий, атлетического сложения человек, с резким, энергичным профилем, черными, как смоль, волосами и веселыми карими глазами. Это мой знакомый по Алдану Сергей Раковский.

Я рассказываю о своей неудаче.

– Есть о чем горевать! Я сам было туда сунулся, доучиваться хотел, да знаешь что мне сказали в Союззолоте? «Учеба, конечно, дело хорошее, но пока вы – единственный поисковик-разведчик, знающий Колымскую тайгу, придется обождать». Я, видишь ли, только прошлой осенью вернулся с Колымы. Бродил там с первой экспедицией Билибина.

«Давайте, – говорят, – собирайте людей и организовывайте там поиски и разведку золота». Едем, Иннокентий, с нами. Учиться никогда не поздно, вернешься оттуда – доучишься.

Порывистый, подвижной Сергей скоро получил мое согласие. Сказать по правде, долго меня упрашивать не пришлось.

Я мысленно представил бескрайние просторы Колымы, и во мне заговорила душа поисковика. Договорившись, что к августу я буду во Владивостоке, мы расстались. Мысленно я уже начал путешествие на Север. Благодаря Раковскому от прежнего огорчения не осталось и следа.

Мы познакомились с Сергеем Раковским пять лет назад на знаменитых Алданских золотых приисках, гремевших в период НЭПа. Я тогда работал десятником. В моем подчинении находились старательские артели, где собралась самая разношерстная публика.

– Что это у тебя за безобразие, народу на работе совсем не видно, – ворчал заведующий горными работами Гордей Федорович, обходя со мной участок, который я принял всего два дня назад. – Десять старательских артелей на участке, а работают только четыре. Остальные где? Пьянствуют? Если артели завтра не выйдут на работу, отнимем деляны, есть приказ. Первым делом предупреди артель Степана Дуракова, эти «студенты» уже пятый день не выходят на работу…

Вечером я разыскал Степанову артель.

В большой бязевой палатке стоял низенький стол, уставленный бутылками и закусками. На ковре лежало и сидело в самых непринужденных позах человек десять. Все спорили и кричали, перебивая друг друга.

– А, товарищ десятник, наше вам!.. Степан, принимай гостя. – раздалось несколько голосов.

– Иннокентий Иванович, проходите сюда, садитесь… – пригласил меня, приветливо улыбаясь, молодой человек в косоворотке с расстегнутым воротником. – Будем знакомы, Сергей Раковский бывший студент, а ныне старатель.

Договорившись со Степаном, что завтра бригада выйдет на работу, я присел рядом с Раковским. Разговорились о том, как он попал в артель.

– Старателем-то я стал чисто случайно, – погрустнел Сергей. – Родителей я потерял еще в детстве. Осталось в семье пять человек, один другого меньше. Вырастили нас, перебиваясь с хлеба на квас, тетка и старшая сестра. С грехом пополам, подрабатывая уроками, закончил я школу и поступил в Иркутский университет. Но жить было не на что. А тут поползли по Сибири слухи о богатых золотых приисках где-то в тайге на Алдане Случайно мы встретились с Дураковым, он и уговорил нас нескольких студентов, отправиться на прииски, подзаработать там на учение.

На Алданские прииски мы попали в самый разгар «золотой лихорадки». Делянка попала богатая, заработали за лето хорошо. Вернулись в Иркутск. Трое моих приятелей-студентов принялись сразу за учебу, а мы со Степаном и остальными ребятами так «разгулялись», что никак не могли остановиться. «Ничего – говорил Степан, – гуляй, ребята, заработаем».

К новому году, сдав последнее золото, мы рассчитали; что полученных денег нам как раз хватит, чтобы запастись продуктами и с ними вернуться в тайгу. Ну, и решили мы тогда пойти на прииски и снова заработать. И вот второй год уже тут, – поднялся Сергей проводить меня. – А думаете, скопил что-нибудь на учение? Как бы не так. Вот, может быть, этой осенью повезет.

Степан Дураков сдержал свое слово. На следующий день артель вышла на деляну. Однажды вечером, когда я закончил съемку металла с прибора, ко мне подошел Раковский.

– Ну, до свиданья, Иннокентий Иванович! Сегодня последний день моем. Завтра идем в другой район…

– Ну, а как заработали?

– Заработали, что называется, заячий хвост да уши. С долгами рассчитаться не хватило. Пришлось отдать палатку и ковер, – засмеялся Сергей. – В общем торговали – веселились, подсчитали – прослезились.

Мне очень нравился этот неунывающий юноша, и, встречаясь с ним во время поездок по Алдану, я всегда интересовался его судьбой. Было видно, что Раковскому надоели мытарства по артелям. Но призвание свое он нашел, лишь когда познакомился с молодым инженером-геологом Юрием Билибиным, возглавлявшим одну из экспедиций на Алдане. Билибин в это время разрабатывал основы поисков и разведок россыпных месторождений.

Работа в экспедиции увлекла Раковского, и он навсегда избрал для себя профессию поисковика-разведчика.

Когда в марте 1928 года Билибин телеграммой предложил ему принять участие в экспедиции на еще не исследованную реку Колыму и подобрать для работы в экспедиции двенадцать человек, он согласился, не раздумывая, и подобрал действительно опытных, решительных и смелых, не терявшихся в трудных таежных условиях рабочих, в большинстве демобилизованных красноармейцев-сибиряков. Среди них был и Степан Дураков.

Вскоре Раковский уехал с Алданских приисков, и я не видел его до этой случайной встречи на улице Иркутска, встречи, которая положила начало моим колымским странствованиям.

* * *

Быстро промелькнул отпуск. И вот утром 28 августа, после почти месячного ожидания во владивостокской гостинице, я взбираюсь по крутым сходням на палубу грязного, обшарпанного, закрапанного пятнами красного сурика парохода.

Маленький буксир, содрогаясь от натуги, выводит тяжело груженное судно на середину бухты.

Низкий протяжный гудок, вспенилась вода за кормой, вздрогнул корпус – и медленно поплыла мимо панорама разбросанного на склонах сопок Владивостока. Все уменьшается, как бы уходя в море, зубчатая стена берега. Горизонт застилает синеватая мгла. Мы в открытом море.

На следующее утро просыпаюсь от неприятного ощущения. Меня, как на качелях, подкидывает то вверх, то вниз. Море неспокойно. Мимо иллюминатора проносятся вспененные гребни волн.

Иду умываться на корму. Здесь еще сильнее качает. Мимо меня, хватаясь за стенки коридора, проходят пассажиры с позеленевшими лицами. Смотрю на них с сочувствием. Вдруг чувствую приступ тошноты. И у меня начались приступы «морской болезни», о которой я наслышался перед отъездом и в существование которой я, как человек, никогда не плававший в море, в душе не верил.

Выхожу на свежий воздух. Становится легче. Долго стою у борта, глядя на вздыбившуюся пучину. Что ждет меня там, в конце пути?..

К вечеру качка прекратилась. Отлежавшиеся пассажиры постепенно знакомятся между собой. Кто же едет на Север? Большая группа учителей, несколько бригад рыбаков, но больше всего народу едет на колымские прииски.

…Плывем в самом узком месте Татарского пролива. Пароход движется медленно, осторожно и все же к вечеру мы чувствуем, начинает задевать дно и, наконец, дернувшись всем корпусом, останавливается, основательно сев на мель. Обеспокоенные пассажиры выходят на палубу. Зайдя в кают-компанию, с удивлением вижу лоцмана, спокойно играющего с капитаном в преферанс. Мне пришлось однажды ехать на речном пароходе, который на одном из перекатов сел на мель. Тогда вся команда бегала, суетилась, волновалась, а здесь вдруг такое равнодушие.

Все стало понятно лишь после разговора с лоцманом. Морской прилив, достигнув наивысшей точки, снимет наш пароход, ровно в полночь.

Утром мы уже спокойно плывем по сравнительно мелкому Амурскому лиману. Вся остальная часть пути протекает без всяких приключений.

На двенадцатые сутки, 8 сентября 1930 года, наш пароход подходит к бухте Нагаева. Море тихое и пустынное. Лишь изредка из воды выпрыгивают, подымая брызги, какие-то большие, рыбы, кажется, дельфины. Один… два… три… И опять все спокойно. Слышно, как напряженно пыхтят машины парохода. Его старенький корпус сотрясает мелкая дрожь.

На горизонте показалась подернутая легкой дымкой полоска земли, она становится все шире и шире. Появились буревестники, чайки. Проходим мимо острова. Все заметнее и выше становятся голубые горы. Они как бы вырастают из воды. Я знаю, что бесконечные горные цепи тянутся в глубь материка, и мне, разведчику, не терпится узнать, что они таят в своих недрах. Кажется, сейчас же, прямо с парохода, отправился бы в экспедицию.

Много лет прошло, но до сих пор я совершенно отчетливо помню бухту Нагаева, какой я увидел ее осенью 1930 года.

Своими очертаниями она напоминает ковш. Справа, прижавшись к склону крутой горы, стоит пароход. Бывалые пассажиры мне объясняют, что он набирает пресную воду из ключа. Напротив в редком лесу виднеется несколько приземистых домиков из неотесанных бревен, а правее их, среди кустов стланика и редких лиственниц, белеют по косогору десятки бязевых палаток.

Не доходя полкилометра до берега, пароход застопорил машину, загрохотала якорная цепь, корпус последний раз вздрогнул и затих.

Мы приехали.

Подходит катер. Первым поднимается по трапу живой, среднего роста блондин с трубкой в зубах:

– Будем знакомы, заведующий Нагаевской базой Союззолота.

Заведующий в нескольких словах знакомит с обстановкой. Большая часть горняков во главе с Раковским отправилась на прииски. Другая часть, – при этих словах лицо заведующего становится скучным, – испугавшись таежных трудностей, возвращается на «материк».

– А вас, товарищ Галченко, – обращается он ко мне, – отправим в тайгу в первую очередь. Ждут вас там. Вот только не знаю, как вы доберетесь на лошадях до приисков. Это пятьсот километров, а зима на носу.

К полудню начинается прилив, высокий в здешних широтах. Волна за волной с характерным шорохом и шипением набегает на низкий песчаный берег бухты. Катер приступает к разгрузке парохода. В первую очередь цепляет баржонку с пассажирами и тянет ее к шаткому деревянному сооружению, которое служит причалом. Уставшие за долгое путешествие люди гуськом, торопливо, толкаясь, спешат на берег.

Здравствуй, колымская земля!

Вот уже несколько дней я ожидаю транспорта. С утра до вечера брожу по берегу вдоль бухты. Берег густо порос ольховником, выше виднеются корявые, изогнувшиеся в сторону моря однобокие лиственницы. Они одиноко торчат среди густых зарослей вечнозеленого стланика.

Есть в этом суровом пейзаже своеобразная красота. Я любуюсь бухтой до тех пор, пока холодный туман не прогоняет меня к палаткам. Здесь слушаю рассказы о Колыме. Когда же начнется мой путь в глубь тайги?

Наконец, утром 21 сентября конюх Степан «подает» нам девять белых низкорослых лошадей.

После настойчивых требований руководство базы решило отправить на прииски меня, Леонида Коффа, с которым мы знакомы еще по Алдану, и еще одного горняка. Степан тоже едет с нами. Судя по тому, как он опасливо оглядывается на лошадей, конюх у нас не блестящий.

– Не кони, а чертяки, – не очень смело говорит Степан, трогая свои длинные украинские усы.

Низенькие монгольские лошадки в самом деле храпят, косятся на нас и совершенно явно норовят лягнуть подошедшего к ним Леонида. Позже мы узнали историю появления на Колыме этих лошадей. Оказывается, Союззолото закупило на границе с Монголией тысячу степных, полудиких, необъезженных забайкалок. Далекий путь они переносили трудно. Когда же лошадей сгружали с парохода, они лягались, кусались, визжали, а одна выпрыгнула за борт и утонула.

Конюхи экспедиций, если не было других лошадей, брали забайкалок, которые посмирней, и постепенно на конном дворе остались самые дикие. Их наотрез отказывались брать, и только наш Степан, к великому удивлению работников конного двора, безмолвно потащил за собой этих лошадок.

Первых трех нам удалось с грехом пополам завьючить. Степан подвел четвертую лошадку с невинной кличкой Шалун. Конек был весь поцарапан, зло блестел глазами и задиристо выгибал шею. Когда он уже был почти завьючен, Леонид подошел к нему, решив что-то поправить. Шалун вдруг подпрыгнул, взбрыкнув обеими ногами. Не попади ему под копыта вьюк, он перебил бы Леониду ноги. Затем Шалун оборвал уздечку и, волоча за собой вьюк, бросился к морю. На берегу он упал на мокрый песок и начал кататься под хохот собравшихся зевак. Степан попробовал поймать его за узду. Шалун укусил незадачливого конюха за руку и исчез в лесу.

В этот день мы добрались только до конного двора. Вместо Шалуна нам обещали дать другую лошадь. На ней сильно хромающий Леонид должен был догнать нас на Оле.

Утром двигаемся в путь. Тропа вначале идет вдоль реки, затем петляет по топкому болоту. Лошади проваливаются, падают, сбрасывают вьюки. Пройдя километров пятнадцать, намучившись, мы останавливаемся на ночлег.

Едва взошло солнце, наш караван снова растянулся по дороге. Идем вдоль берега моря, иногда приходится вплотную прижиматься к прибрежным скалам. Неожиданно на галечной косе видим двух медведей. Приметив нас, косолапые неторопливо лезут на гору и, дождавшись, пока мы скрылись за поворотом, опять спускаются к морю, где на прибрежной гальке шевелятся полумертвые рыбины. Лошади, почуяв медведей, храпят, не слушаются поводьев, но вырваться не могут: с тяжелыми вьюками на спине самая норовистая лошадь становится смирной.

Поздно вечером подошли к речке Оле. Переправляться, не зная брода, опасно. К тому же стало совсем темно. Недалеко от реки, выбрав место повыше, ставим палатки. Отпускаем пастись лошадей, разводим костер, пьем чай. Вокруг – хоть глаз выколи. Мерно шумит морской прибой, вдруг в палатку входит Степан и растерянно сообщает:

– Побачьте, начальники, река рядом с палаткой. На чай воду черпал, река далече от палатки была…

Мы выскакиваем из палатки и с ужасом убеждаемся, что окружены водой и отрезаны от лошадей. Их испуганное ржанье слышится где-то далеко в стороне.

«Прилив! – мелькает у меня мысль. – Он погнал назад речку, и она затопила окрестности». Со зловещим шумом приближается вода. Слышится чей-то крик, и через несколько минут к нам подъезжает Кофф, мокрый с головы до ног.

– Чуть не утонул, раза два в темноте вместе с конем окунулся, – возбужденно говорит он, слезая с лошади. – Здесь же вас затопит, нашли где остановиться. Осенью приливы до девяти метров бывают. Отлив начнется в полночь. А сейчас только без четверти одиннадцать, – смотрит он на часы.

Мы лихорадочно начинаем громоздить на валежник вьюки с консервами, на них ставим все, что боится воды. С шипением гаснет костер, его заливает вода. Наступает кромешная тьма.

– Вода, вода в палатке! – кричит Степан.

При трепетном свете зажженной спички видно, как множество мелких ручейков подступает к вьюкам. Медленно тянется время… До двенадцати часов сидим в темноте на вьюках. Наконец, вода, затопив на десять сантиметров пол палатки, останавливается и начинает медленно убывать.

Мы облегченно вздыхаем.

– Вот мы и познакомились с северными приливами, – говорю я, пытаясь разжечь костер.

– Счастье наше, что начался отлив. Еще метра полтора воды, и плавать бы нам в море, – замечает Леонид, снимая намокшую одежду.

Утром мы осторожно переходим вброд быструю речку и вскоре попадаем прямо в центр Олы – небольшого поселка со старой заколоченной церковью в центре. Нас встречает орава худых, голодных и вороватых собак. Они лают, воют на все голоса. По вытертой на груди шерсти видно, что это ездовые собаки. Выбираем полянку посуше и прямо среди поселка ставим палатку.

Вдоль реки тянутся «поварни» – легкие постройки, около них сушатся растянутые сети, на вешалах вялится юкола.

Жители почти сплошь камчадалы. Они говорят на русском языке, чуть шепеляво и мягко выговаривая буквы. В основном занимаются рыбной ловлей, промыслом морского зверя, зимой – охотой за пушным зверем и извозом на собаках.

На следующее утро, проснувшись, видим, что нашей обуви, вывешенной на ночь около палатки для просушки, и части немытой посуды, легкомысленно оставленной Степаном у костра, нет.

– Однако, собачки съели, – говорят, сочувственно качая головами и разводя руками, местные жители. – Сама летом промышляет ездовая собачка, хозяева ее не кормят – жирная, ленивая будет.

Вскоре мы находим и отбираем у собак часть посуды, основательно вылизанную, и сапоги с объеденными голенищами и изжеванными носками.

– Нет, я с вами на прииски не поеду, – говорит мрачно, но решительно Степан, с огорчением рассматривая остатки обуви, которую он смазал накануне нерпичьим салом. – Хиба эти собаки съедят ночью, хиба эти лошади-зверюги искалечат дорогой. Как хотите, а я здесь останусь, – категорически заявляет нам Степан. Усы его обвисли, весь он за этот короткий путь осунулся, выглядит жалким.

– Ну, что ж, оставайся, поедем одни, – единодушно соглашаемся мы.

В семи километрах вверх по реке – поселок якутов. Оттуда на днях должен был уходить на прииски транспорт в тридцать лошадей с проводником.

Мы собираемся ехать с ним.

Но пошли дожди, в реке поднялась вода. Проводник уверил нас, что в это время через реку вброд на лошадях не переправиться, а впереди четыре опасных брода.

28 сентября погода прояснилась. Решили больше не дожидаться попутного транспорта. С трудом завьючиваем отдохнувших лошадей и двигаемся вверх по реке.

Перед первым же ночлегом догоняем старателя Петра Лунева. Мы с ним познакомились еще в Нагаеве. Он со своим проводником возвращается на прииски. Решаем дальше двигаться вместе, так как они знают тропу и броды. Мы уже хорошо изучили повадки своих лошадей и ежедневно вьючим их без большого для себя урона. Только однажды, перепутав лошадей, – они у нас все белые, – я второпях вскочил на необъезженного жеребца, за что был моментально наказан. На полном скаку он помчался к реке и вдруг остановился, как вкопанный, а я полетел с него вниз головой в воду.

С каждым днем становится все холоднее. Пожелтела трава, с тополей и тальника слетают последние листья, осыпаются желтые иголки лиственниц. По небу ползут тяжелые, темные снеговые тучи. Из них иногда сыплется ледяная крупа. Мы каждое утро со страхом выбираемся из палатки, ожидая увидеть снег. Прошли уже более ста километров, но тайга пуста и безлюдна.

Подошли к верховьям реки. В неглубоких протоках, как в садке, плавают стаи крупной кеты. Здесь она мечет икру. В руках Петра появляется несколько трепещущих рыб. Мы лакомимся свежепросоленной кетовой икрой, берем с собой несколько рыбин – за Яблоновым хребтом кеты уже не будет.

Переваливаем хребет, покрытый мелким снегом, и спускаемся в верховья Экчана – одного из притоков Колымы. Находим старое зимовье. Здесь останавливаемся надолго: будем дожидаться, пока установится зимняя дорога. Дальше можно ехать только на оленях.

В зимовье тесно. Выбрав сухую полянку среди кустов, ставим с Леонидом палатку и удобно располагаемся в ней. Но блаженство наше длится всего лишь день.

На следующее утро мы с трудом выбираемся из провисшей палатки. За ночь ее почти завалило снегом. Снег, как клочья ваты, висит на кустах и деревьях.

Вокруг сверкают горы. Небо голубое и чистое. «Зима!» – радуемся мы. Всем нам не терпится скорее попасть на прииски. Но бывалый Петр Лунев охлаждает наш пыл – дорога установится еще не скоро.

Тянутся дни томительного ожидания. Чтобы скоротать время, мы с Леонидом, сделав себе лыжи, с утра до вечера пропадаем на охоте.

Плоскогорье, где расположено наше зимовье, – любимое место кочующих эвенов. Многие из них приходят к нашей базе. Одежда оленеводов и охотников свидетельствует, что среди эвенок есть искусные мастерицы. Костюмы сшиты из выделанных оленьих шкур, пыжика и ровдуги. Обувь – торбаза, украшенные бисером, сделаны из прочных шкур с оленьих ног – камусов. На каждом эвене, будь то мужчина или женщина, – небольшой передник, ярко вышитый бисером, опушенный бобром или выдрой. У девушек и женщин передники более нарядные, обычно украшенные в несколько рядов серебряными рублями и полтинниками.

Сейчас, спустя четверть века, когда мне случается бывать в эвенских колхозах, я всегда вспоминаю свое первое путешествие по колымской тайге, зимовье и неприглядную кочевую жизнь эвенов. Зимой в морозы и в летние дни, когда полно «гнуса» – комаров и мошки, им приходилось ютиться в своей урасе – примитивном сооружении из жердей, поставленных конусообразно и покрытых дырявой тонкой ровдугой. Как сейчас вижу: посреди урасы горит костер, в который грязная, прокопченная хозяйка без конца подкладывает дрова; дым немилосердно ест глаза, в спину дует ледяной ветер. Палатка с печкой кажется раем по сравнению с урасой, и наши гости эвены неохотно покидают нас, спрашивая, где можно купить печку с палаткой. Но и в палатке становится уже холодно по ночам.

Сообща находим выход из положения.

Устраиваем несколько субботников, и вскоре около зимовья вырастает новый, высокий, с ошкуренными стенами барак. К ноябрьским праздникам справляем новоселье. Теперь эвены еще чаще приезжают к нам в гости. Мы пользуемся у них большим авторитетом.

Вспоминается такой случай. Как-то вечером привезли на оленях двух раненых охотников – отца и сына. Они неосторожно чистили оружие, и случайный выстрел из двустволки раздробил обоим руки и ноги. Особенно сильно пострадал старик.

Раны гноились. Первая помощь, которую оказали охотникам, состояла в том, что к ранам приложили шкуру специально убитого оленя, сверху перевязали грязными тряпками.

Уже пятый день несчастных лечил шаман – грязный, лохматый эвен, который, чтобы поддержать свой престиж, все время совался с помощью к нашему фельдшеру.

– Да не разводи ты мне тут заразу! Ишь до чего довел больных своим лечением, еще сутки – и началась бы гангрена, – возмутился тот.

Мы честью попросили шамана не мешать, и он, обиженный, уехал. После перевязки раненые впервые за пять суток уснули. На следующий день их увезли в Нагаево.

Эвены пришли нас благодарить. Мы пробовали воспользоваться благоприятным моментом, уговорить эвенов собрать олений транспорт и двинуться в тайгу.

– Голодают крепко на приисках. Продукты были на исходе, когда я уезжал, – сокрушался Петр.

Но наши гости заявили, что они не собрали еще оленей. Никому не хотелось ехать первым и проторять дорогу. Петр, махнув рукой, решил действовать сам. Через несколько дней ему вместе с двумя каюрами удалось организовать первый транспорт из оленей Союззолота, пасшихся около зимовья, и 20 ноября он уехал с продуктами на прииски. Мы проводили его с завистью. Всем нам надоело ждать, хотелось скорее взяться за дело.

Спустя день, вечером, к нашей базе лихо подкатили три нарты. В упряжке – белые ездовые олени. На них – богатая сбруя с бубенцами. С нарт слезли два эвена в пыжиковых кухлянках. Один из них, коренастый, широколицый, важно вошел в барак и поздоровался с каждым за руку:

– Мин[1]1
  Мин – я (якут.).


[Закрыть]
князь Иван Громов.

Я с удивлением смотрю на «князя». Леонид шепнул мне:

– У этого нераскулаченного «князя» в тайге больше десяти тысяч собственных оленей. Всех бедных эвенов он держит в руках. И знаешь, что им толкует? «Русские придут, тайгу сожгут, оленей отберут…» Вот где, пожалуй, истинная причина, что мы сидим с тобой здесь без оленей.

– Еду договор с Союззолотом заключать! Много товару, спирту надо получить. Груз надо возить, пастухов кормить, – сообщил, отдуваясь, Громов. Его широкое лоснящееся лицо покраснело от выпитого спирта. Маленькие, заплывшие жиром глазки недоверчиво смотрели на нас.

Я глядел на этот живой анахронизм и думал: «Недолго, совсем недолго осталось тебе княжить в тайге!»

Утром Громов уезжал в Нагаево. Мы с Леонидом смотрели вслед упряжке. «Конфисковать бы ее у этого кулака», – мелькнула озорная мысль.

…Снова ожидание. А на приисках положение все хуже. Оттуда приехал уполномоченный управляющего колымскими приисками доктор Савенко.

– Везу корреспонденцию и буду наводить порядок в делах снабжения, – сообщает он. – Горняки голодают, осталась одна фасоль да заплесневелая мука. Насчет вас, – обращается он ко мне, – есть указание направить первым транспортом на прииски, а Коффа командировать в экспедицию Цареградского, куда он просился.

Леонид расплывается в улыбке: экспедиция – его давнишняя мечта.

Вместе с Савенко на двух нартах приехал плотный, подвижный, средних лет человек.

– Александр Швецов, – отрекомендовался он и тут же насмешливо спросил: – Сидите и олешек ждете?

Не получив ответа, он приступает к чаепитию. Чувствуется, что это человек бывалый. Взглянув еще раз на наши лица, он что-то быстро говорит на якутском языке приехавшему с ним каюру. И долго, обстоятельно что-то объясняет сидящим на корточках нашим постоянным гостям – местным эвенам. Говорит на их родном языке. Те постепенно начинают горячиться, стараясь что-то доказать.

– Вот пытаюсь завербовать для вас оленей у местных жителей, – сообщает он, наливая себе вторую кружку чая. – Это занятие стало для меня чем-то вроде специальности. Все лето и осень подыскивал лошадей и оленей для экспедиции Цареградского. Туго ему сейчас приходится на приисках. Надо срочно организовать обоз, завтра поеду по стойбищам. Братьев Крохалевых во что бы то ни стало расшевелю. – И он начинает перечислять нам фамилии якутов и эвенов, селения, где он арендовал оленьи нарты. Мы с надеждой смотрим на Швецова. Нам все больше и больше нравится этот энергичный, напористый человек.

Я спрашиваю его, откуда он так хорошо знает оба местных языка.

– Как же не знать, я еще в одиннадцатом году вместе с отцом в эти края приехал. Мальчишкой совсем был тогда. Сначала телеграфистом работал в Охотске, затем на Яне факторией заведовал. В 1926 году приехал на Олу. И вот тогда, паря, произошло в моей жизни событие – решил золотопромышленником стать, – смеется Швецов. – Началось все со встречи с одним из моих знакомых по Охотску – Филиппом Романовичем Поликарповым. Вот он мне и рассказал, что есть на Колыме верное золото. Связана эта история с именем Бориски Сайфулина…

Мы внимательно слушаем. Швецов, раскурив короткую трубку, продолжает рассказ:

– В двенадцатом году Бориска приехал на пароходе в Олу вместе с уполномоченным коньячной фирмы «Шустов и К°» Розенфельдом. Рассчитывали, видно, с помощью коньяка скупать за гроши пушнину у эвенов. Розенфельду, как мне рассказывал Поликарпов, удалось наладить переброску грузов с побережья через Купку на Колыму, в Сеймчан. Бориске в качестве конюха приходилось бывать на Колыме. В 1914 году Бориска, скрываясь от призыва, ушел в колымскую тайгу. Косил сено у сеймчанских якутов, охотился и рыбачил на реках Буюнде, Гербе и Оле. И, видно, как бывший старатель, все время искал золото на Колыме. В январе 1917 года богатый якут Александров, возивший грузы с Олы на Колыму, захватил с собой Бориску, по его просьбе, на реку Среднекан. В начале апреля, возвращаясь из Сеймчана, Александров снова заехал на Среднекан. В пяти километрах вверх по реке он нашел палатку и неподалеку, в устье небольшого ключа, увидел глубокую яму, а около нее мертвого Бориску. Похоронили его по татарскому обычаю – в сидячем положении в яме, им же самим вырытой. С тех пор пошла легенда, что Бориска нашел золото и, увидев его, от радости умер. Кстати отсюда и пошло название «Борискин ключ».

Поликарпов клялся, что Александров и его спутники нашли у покойника золото, но не знали, что это такое, и помалкивали об этом. Я страшно заинтересовался рассказом Поликарпова. Отпустил ему в кредит продуктов на две тысячи рублей. Нашел транспорт и в марте 1926 года отвез Поликарпова и двух местных жителей к Левому Среднекану. Поликарпов облюбовал место и пробил линию шурфов. К маю выяснилось, что они все пустые.

Посоветовавшись, решили возвращаться в Олу.

Груз тащили на себе по распутице и к концу мая добрались, наконец, до ключа Безымянного, в трех километрах выше устья Среднекана. Ободрались все. Голодные. Настроение – хуже некуда.

Начали сооружать лодку, чтобы доплыть на ней до Сеймчана. Среднекан вот-вот должен был вскрыться. Поликарпов взял лоток и начал опробовать щетки на устье ключа Безымянного. И вымыл сразу несколько золотинок. Пробили шурф. На глубине полутора метров достигли скалы, и с первой же пробы Поликарпов намыл шестьдесят граммов тусклых, напоминающих масло песчинок.

– Это было первое колымское золото. – Швецов снова набивает трубку, задумчиво глядя поверх наших голов – так вот застолбили мы весь Среднекан. Подали заявки в Якутск, в горный округ. В сентябре нам ответили, что заявки опоздали. А тем временем Поликарпов на пароходе уплыл в Охотск, на прииски, оттуда вернулся на Олу с бригадой старателей в тридцать два человека. Набрали в кредит продуктов, и зимой 1926 года бригада его начала работать на устье Безымянного. Намыли они около двух пудов золота.

За ними потянулись с охотских, уже отрабатывавшихся приисков бригады старателей – русские, корейцы. Кто пешком, кто по морю.

– По нашей заявке Геологический комитет послал на Колыму летом 1928 года экспедицию Билибина. И вот сейчас я работаю в этой экспедиции, – заканчивает Швецов и снова принимается за чай.

Встав из-за стола, он, к нашему удивлению, крестится на пустой угол зимовья…

– Дипломатический маневр, – говорит он, показывая глазами на стариков эвенов, одобрительно поглядывающих на него – Помогает при заключении договора на аренду оленей.

И Швецов снова начинает степенный разговор с эвенами, уговаривая их скорее вести грузы на прииски.

Швецов оказался человеком необычайно настойчивым. Трудно сказать, сколько раз принимался он уговаривать эвенов, пока они, наконец, не согласились тронуться в путь.

…Вторые сутки мы едем на прииски. Каждое утро после чая наши каюры, надев лыжи, «отправляются собирать оленей. Старуха эвенка, жена одного из каюров, варит мясо. Длинным кожаным «маутом» отгораживаем полукруг среди деревьев, загоняем туда оленей.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю