Текст книги "Дерьмовый меч (СИ) "
Автор книги: Инесса Ципоркина
Соавторы: Кирилл Клюев,Анна Браславская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 11 страниц)
Потуга двадцатая
– А шоб я здох, – пробормотал Чкал, слезая с Деануса, раскинувшегося под ним по мостовой в самой, надо понимать, соблазнительной позе. Сильно при этом напоминая портрет Иды Рубинштейн во время БДСМ-сессии.
Мне хотелось того же. То есть не раскидываться по мостовой и не БДСМ-сессию, конечно. Я бы предпочла умереть и пройти через все ужасы преисподней – ха, что преисподняя может показать такого Мурмундии Неистребимой, над чем она не могла бы посмеяться! – чем видеть ненавистную (как будто я здесь училась) Хогвартсорбонну. Все здесь было отвратительным: и дурацкие студенты, зубрящие дурацкие заклинания, и дурацкие экзамены с дурацкими зачетами, и дурацкий ректор-импотент. И даже библиотека, которую мой второй братец усиленно пытался оживить своим распутством, была дурацкой донельзя.
Казалось, что на зубах у меня отрастают брекеты, на ноги сами собой натягиваются гольфы с помпонами, а волосы заплетаются в тугую, ни разу не сексуальную косичку. Или даже в две, вот ужас-то. Как будто я все еще воюю с сэмюэлевыми демонами, нашептывающими мне самые кошмарные воспоминания и страхи далекой юности, когда я была девочкой-ромашкой и все вокруг старались, чтобы я ею и оставалась. Еще немного – и ко мне вернется способность краснеть, опускать глазки и глупо хихикать от шуток разных придурков, уверенных, что они тут основные и зашибенные, а я так, погулять вышла…
– Ну-ка, давай, величество, подымайся, – услышала я над ухом и могучая мерчандайзерская хватка помогла мне подняться и принять приличествующую королеве позу. – Ты не тушуйся-то, не тушуйся, – загудела Менька, отряхивая меня от адского пепла и академической пыли. – Мы здесь самые крутые, даже если, хм, слегка не в форме.
Да куда уж круче, захотелось рявкнуть (а лучше завизжать, затопать ногами и закатить поистине королевскую истерику): оборванные, грязные, местами окровавленные, а у меня так обе шпильки сломаны. Вон, проходящая мимо группа студенток пакостно захихикала, глядя на мои развившиеся локоны и размазанную помаду. Зато при виде Финлепсина и Прозака (Финлепсинчик-то наш как расцвел, как расцвел, после того, как Прозак поносил его тело, передав, очевидно, часть своего гиперсексуального заклятья!) девицы охнули и присели вразнобой, будто пытаясь сделать книксен перед принцами. Те – вот поганцы! – кивнули с поистине королевским достоинством. Лохмотья на них смотрелись дизайнерской задумкой, а грязь – боди-артом. Я засопела от обиды и поправила бронелифчик, утерявший большую часть своих ортоклазов и все свои рубины. Конечно, это для девчонок школьно-студенческие годы – вечная борьба с соперницами за лучшего парня в классе, на курсе, на потоке… А для парней это шведский стол, выбирай не хочу, к твоим услугам всегда десятки цыпочек на любой вкус, цвет и размер. Главное, чтобы свободный выбор не довел тебя до загса.
То-то мои братцы цветут и пахнут, пока я тут пытаюсь посчитать убытки и преимущества от возвращения в альма-матер (слава богу хоть не мою), где полным-полно преподов, каждый из которых может дать фору покойной маньячке всеобуча Мордевольте.
Убытков было полным-полно: нас выкинуло из преисподней, где, предположительно, и размещался зоопарк… э-э-э… бордель братьев фон Честеров, Сэмюэля затянуло в какой-то огненный провал, туда же вынесло Писюка (вот уж по ком скучать не буду), так что вряд ли Деанус из благодарности за содеянное станет нам помогать. Не говоря уж о бессильном во всех отношениях ректоре. Которого, похоже, не интересует ничего, кроме его старческого либидо. Между прочим, некоторым пора о душе подумать, а не о стояке – своем или Великом.
Да, вот и еще одна потеря. Зачем-то я его спи… сты… выкупила у четы Кабздецов? Мне было пророчество! Мне было ДВА пророчества: от покойной Сивиллы Графоманской и от Яведьмины Склифософской, которая тоже превратится в покойную, дайте мне только вернуться в замок. И даже не ДВА, а ТРИ, если считать печеньки с предсказаниями, которые сначала превратились в пирожки, а потом и вовсе в кулебяку. С фальшивой морской осетриной. Я вспомнила палатку китайца на «Летучем шопинге» и сглотнула. Есть хотелось адски. Сейчас я бы не отказалась даже от заколдованной жратвы Малохолей. В моем собственном теле явно остались эманации недюжинного аппетита моего братца.
После пребывания в учениках у мага Полотенция принц Финлепсин стал настолько непритязателен, что способен был есть всё и всегда. По рассказам Синдереллы, однажды он попытался сожрать пластиковые макеты пирожных с витрины в кафе, где они собирались мирно выпить кофе: принца с его невестой-эльфийкой, видите ли, недостаточно быстро обслужили. А главное, сам Финлепсин утверждал, что это были не макеты, а настоящие пирожные – просто немного подсохшие.
Так, прекращаем думать про хавчик, начинаем думать государственно.
Я должна была добыть магический артефакт и прибыть в магическую академию, так? И вот я стою – уже не первый раз стою, между прочим – посреди той академии, артефакт добыт и накрошен, как для салатика, у меня сломались оба каблука, от укладки и мейк-апа не осталось даже воспоминания, никто не оказывает мне почтения, у, с-с-суки, вот как велю сейчас снести эту паршивую Хогвартсорбонну за растление малолетних под видом обучения! И общественность меня поддержит, ей хватит одного только рассказа про специализацию здешней библиотеки и главную мечту здешнего ректора – надолго хватит. Масс-медиа будут визжать и плакать.
– Ваше величество! – метнулся мне навстречу какой-то смутно знакомый парнишка, которого мое переполненное бессознательное упорно не желало признавать. – А вот и вы! Мы вас так ждем с пг’офессог’ом…
И вот это гэ с апострофом расставило все точки над ё. Абрам Пихто, «сукин кот Абрашенька». Нашелся именно там, где его никто не ждал, кроме свитка, попавшегося мне в пирожках на «Летучем шопинге». Мы же его оставляли на «Вездессущей Толерантности»?
– Абраша! – обрадовалась ему Мене-Текел-Фарес, как родному. – А ты уже тут! И корабль наш тут?
– Конечно, – закивал юный Пихто. – Стоит на приколе, прикалывается надо всеми, как морскому волку и положено. Когда вы исчезли, мы с командой провели ревизию оставленных вами вещей, пытались найти хоть какие-то намеки, куда вы провалились…
– Уж провалились так провалились. Ой, Абрам, это было такое-е-е-е… – вздохнула Менька. – Я тебе потом расскажу. Так что, ты говоришь, у тебя с профессором?
Абраша похлопал ресницами и вдруг заалел, как роза. Мы с Мене-Текел-Фарес нехорошо переглянулись. Общение с Блядом, Кабздецом и братьями фон Честерами заставляло во всем видеть признаки бывшего или будущего яоя. Одновременно содрогнувшись, мы постарались переключиться на рассказ юного Пихто.
– Профессор как их увидел, так аж затрясся…
– Кого? – изумились мы с премьершей.
– Не кого, а что! – отмахнулся Абрам. – Он очень просил продать ему некоторые из ваших приобретений, приобретенных у черных риэлторов, когда вы приобретательствовали что попало во время при…
– Отставить тавтологию! – рявкнула я. – Торговать приобретениями не собираюсь – я королева, а не рыночная торговка!
– Гм. – В голосе Меньки появились злобно-мерчандайзерские нотки. – На это я бы таки возразила… Но не буду. А у него есть на что обменять? – И моя премьерша многозначительно стукнула себя по носу. Дважды.
Абраша недолго тупил – все-таки он был не Тупи, несмотря на первоначальное сходство. Он кивнул, повторил жест истинно хороших людей, которым очень нужно договориться по-хорошему, и скосил глаза налево. И чертова мерчандайзерша пошла, как дитё за гаммельнским крысоловом! Оставив меня страдать в одиночестве от собственной неумытости, непричесанности, неодетости и необутости! Вот же подлый народ эти торгаши. Выгода им важней гламурности. Я вздохнула во всю ширь моего прекрасного бюста (не думать о седьмом номере!) и, понурив голову, побрела куда глаза глядят. Глаза глядели в сторону ванной комнаты – так я и забрела в свои апартаменты, всеми покинутая и несчастная.
Я печально разделась, печально набрала ванну с пеной и печально легла отмокать. Следующие три (а может, пять – но кто считает?) часа прошли в неусыпных государственных заботах. Мое величество отмылось, причепурилось и приободрилось. Я еще покажу этой Хогвартсорборнне, где раки свистят!
Образ свистящего рака вызвал у меня какие-то смутные ассоциации. Привычка мыслить государственно никуда не делась, несмотря на государственный же масштаб королевского склероза. Однако меня опередили. Когда я, обувшись в запасные титановые шпильки, наконец припомнила, где я читала про свистящих раков, вышла в соседнюю комнату, в моих шмотках уже вовсю рылись Менька с Гаттером, а Лёдд с придворным астрономо-лоцманом Пихто изучали замасленный свиток, воняющий рыбой. Так, словно это был исторический документ.
– Ну вот, – занудила я, – заходи кто хочет, бери что хочешь… Чё за дела, чуваки?
– Ой, простите, ваше величество, – заюлил сукин кот Абрашенька. – Мы с профессором читаем предсказание насчет Рака. Рак, видите ли, есть членистоногое, чей ротовой аппарат совершенно не приспособлен для свиста, но если ему дать свисток…
– Свисто-о-ок… – простонали мы с Менькой.
Только сейчас я вспомнила про подарок Розамунда, которым его всегда – ну почти всегда – можно было призвать из любой дали, где бы он ни был, мой раскосоухий, мой незабвенный и неподражаемый.
– Слышь, профессор! – непочтительно обратилась к Лёдду Мене-Текел-Фарес: – А у тебя от девичьей памяти ничего нет? Ничего нет хуже, чем девичья память нашей монархини! Лучше склероз, чем такая память!
– Отставить лечить монархиню! – рявкнула я. – Всем вспоминать, кто и когда последним видел мой свисток для эльфов!
– Этот, что ли? – лениво поинтересовался сидящий в углу (и почему-то связанный уже по-другому) Деанус фон Честер. – Занятная штучка… – В руке его вращался, как живой, наш мобильник… наш инструмент связи с Розамундом. Последний и единственный. – А я все гадал: зачем тому красавчику свисток? И почему он ни разу не пытался в него дунуть? – И гнусный фон Честер поднес мою драгоценную реликвию к своим гнусным губам.
Дунул раз, дунул другой… и ничего. Свисток был мертв и безгласен.
Потуга двадцать первая
– А он вообще работал когда-нибудь? – пробормотал все тот же Лёдд, после того, как каждый из нас дунул в свисток (некоторые так даже и по два раза). – Такое ощущение, что он заблокирован злым заклятьем.
– Или отключен за неуплату! – вылез умник Финлепсин.
Я потрясла свисток, как будто из него могло послышаться «Абонент временно недоступен» – и как будто это могло нам помочь. Побывав в аду, мой самый ценный артефакт лишился всей своей артефактической силы и мне оставалось только сделать самое важное и необходимое, что требуется в подобных случаях. А именно – сесть на пол и поплакать.
– Ну не надо, не надо, ваше величество, – поморщился весь мужской пол, находящийся в помещении. Мужчины! Где им понять оздоровляющий эффект хорошей, не ограниченной в средствах истерики… – Мы что-нибудь придумаем, попробуем его расколдовать, обратимся к ректору Шамбл Д’Ору…
И тут профессор Лёдд произнес свое холодное, веское «гм-гм». Или даже «ГМ-ГМ», настолько веским оно было. Все, разумеется, замолчали и заинтересованно уставились на Лёдда. Тот явно что-то знал – и, судя по невыразимо глупому виду профессора, это было очень значимое и очень таинственное что-то. Никогда мужчины не выглядят такими тупыми индюками, как тот в момент, когда собираются раскрыть чью-то тайну.
– К ректору обращаться не советую, – процедил Лёдд.
– А почему? – слаженным хором спросили мы – чего профессор, собственно, и ждал, с наслаждением затягивая театральную паузу.
– Потому что, собственно, нет никакого ректора. – Театральная пауза.
– Как нет?!! – Слаженный хор.
– А вот так. – Театральная пауза.
– Но как же?.. – Слаженный хор.
– Да вот так уж. – Театра… Ну всё, хватит!
– Профессор!!! – рявкнуло мое величество. – Приказываю рассказать все как есть! Иначе лишу это заведение королевских дотаций на перманентную реставрацию!
Лёдд побледнел и перестал изображать звезду Малохудожественного театра.
– Когда-то, давным-давно, – начал он тоном сказочника, оскорбленного в лучших чувствах, – тогда еще довольно молодой мужчина по имени Шамбл Д’Ор очень сильно боялся смерти. А поскольку умереть он, человек мирный, ученый, мог только от старости, то старости он тоже боялся. Конечно, никому не хочется становиться седым, лысым и морщинистым, поэтому самые популярные магические средства – те, которые помогают сохранять первую, вторую и прочие свежести. Одно время Шамбл мечтал о волшебных мирах, где люди молодели с помощью чудесной пластической хирургии, но что-то заставило его отказаться от перемещения в те края. Он начал искать средств остаться молодым, не покидая нашей вселенной.
– Расценки, небось, не понравились, – пробормотала Менька – и мне оставалось только кивнуть. Кто знает, сумел бы попаданец без документов, с диким именем «Шамбл Д’Ор» реализовать в моем мире здешние сокровища и накопить на приличную пластику в хорошей клинике? И хватило бы у него мозгов отсудить эти деньги назад, придравшись к паре не рассосавшихся морщинок?
– И вот профессор – тогда еще, повторюсь, довольно молодой профессор стал искать мифически-мистически-артефактическую вещицу под название «харякрус», которая разделяет человеческую сущность на две составляющих: одной достается весь запас гламура, положенный человеку от природы, второй – вся правда о том, каков человек на самом деле. Первая составляющая называется Крус, вторая – Харя. Ту часть, которая Крус, можно всем показывать: она всем нравится, тот, кто готов жить ее жизнью, всегда в шоколаде. – Профессор не удержался и снова сделал паузу, ожидая требовательных вопросов, а не дождавшись, злобно скривился и продолжил: – А с Харей все не так гладко, как с Крусом. Харю можно отпустить на волю – увы, но тогда она может очень и очень портить жизнь не только себе, но и другим. Но можно и запереть – в каком-нибудь специально построенном заведении типа лабиринта, а то и просто в волшебной вещи. Например, в портрете…
При слове «портрет» у меня появилось смутное подозрение, что какую-то похожую, но очень скучную историйку я уже слышала… или читала… или смотрела. Пока не вырубилась и не пропустила конец. Интересно, чем все кончилось для Шамбла Д’Ора?
– Очень хорошая, полезная штука эта харякрус, – всё бубнил профессор. – О ней ходили легенды не только в нашем мире, но и в сопредельных измерениях. Но ничего достоверно узнать не удалось, поэтому Шамбл предпринял несколько опасных вылазок в разные вселенные и наконец добыл именно то, что ему требовалось. А когда ритуал разделения себя на части и запирание Хари в парадный портрет прошли успешно, случилось страшное: Харя, впитывая в себя все неблагоприятные особенности натуры профессора, впитала и многие его способности. Поскольку способности, как правило, неразрывно связаны с негативной стороной личности и вместе с нею плавно перетекают…
– Та-ак, – хлопнув в ладоши, прервала я этот поток ненужных разглагольствований. – Больше аванса, меньше декаданса, профессор! То есть старикан ничего не может, пока не воссоединится обратно?
– Практически ничего, – покладисто согласился Лёдд.
– Выходит, он у вас со всех сторон импотент, откуда ни глянь, – приуныла Мене-Текел-Фарес. – Эх, придется старого хрыча реанимировать, а как?
– А ты меня спроси, куколка. – Наглый тягучий голос, раздавшийся из угла, мог принадлежать только мерзавцу Деанусу (я не поверила глазам, но за время рассказа Лёдда он опять успел развязаться и перевязаться – ну что за неугомонный тип!). – Там, где я пребывал последние годы, чего только с человеческой сущностью не делают. Делят и на два, и на семь, вгоняют в вещи и в зверушек, отпускают в другие реальности и заставляют там прожить сто, тысячу жизней с полной амнезией, не понимая, что ты здесь делаешь, вообще.
– Какой. Ужас. – Я старалась говорить равнодушно и презрительно – не хватало еще показывать врагу, что у меня бывают минуты слабости, а не только деловые истерики, помогающие заставить окружающих всё делать за меня.
– Ад! – пожал плечами фон Честер. – Чего вы хотите, королева?
– Мужа своего назад хочу, – прошипела я. – Все за мной. К Шамбл Д’Ору. Строем. И адского педрилу захватите, пока он сам тут всё не захватил!
Кабинет ректора был вполне ректальным: много дубовых панелей на стенах, кожаной мебели на полу, потрепанной литературы на стенах, тикающих фиговин и черепов на столах. Не хватало лишь феникса, который бы при виде нашей компании сгорел синим пламенем. А еще в кабинете висела куча картин, серо-буро-черных, точно их писали, стараясь не привлекать лишнего внимания к изображаемым объектам. Искать среди этих неразличимых харь ту самую – да мы бы и за год не управились. К счастью, искать не пришлось, потому что один из портретов оказался аккуратно засунут за спинку дивана и замотан плотным покрывалом, серым от пыли. Просто удивительно, что это произведение искусства не было отправлено украшать аллею Водолазов. Или еще куда-нибудь к чертям на кулички.
Не церемонясь, Финлепсин полоснул по пропыленным тряпкам своей боевой заколкой, занавес открылся. И…
И ничего. То есть портрет под покрывалом таки был, но ничего криминального в том портрете не было. Я приготовилась обнаружить на портрете монстра, оборотня, вурдалака, а вовсе не бородатого дядьку с масляным ртом, сальными глазами, потной лысиной и запотевшей рюмашкой. Больше всего воплощение компромата, страшный-ужасный харякрус напоминал говнофоточки с корпоративного банкета и семейного ужина, добавленные на стены соцсетей после Нового года. Да каждый праздник миллионы юзеров вешают точно такие же портреты в свои блоги – и никто не пытается прятать морды, соловеющие над салатиками-селедочками, под пыльные покрывала!
Поневоле задумаешься над тем, что мир, в котором ты родилась – поистине страшное место.
– Какая… гадость! – с выражением произнесла Менька.
Надо же, даже ее на чувства пробило. Первый раз моя несгибаемая премьерша дала слабину. Нет, второй. Первый был, когда Дерьмовый меч и его антипод – щит Буллщит – завоняли в унисон, пытаясь перепАхнуть друг друга.
Остальные мои соратники от вида харякруса только ручками прикрывались, да вздыхали на разные голоса, растеряв слова. Я пожала плечами, не понимая, что такого ужасного видят в Д‘Оровой Харе остальные. Конечно, рожа у мужика противная, но, судя по размеру кубка, стоящего от ректора по правую руку, она вполне могла быть еще противнее. Или попросту лежать в салате, стоящем в тазике по левую руку.
– Как же он деградировал с момента, когда я видел его в последний раз! – с наслаждением отчеканил профессор Лёдд. Похоже, ему позор ректора доставлял большое человеческое удовольствие. – И растолстел, и полысел, и опустился… Фу!
– Ну и вы, предположим, за последние лет сто не похорошели, – раздался от дверей совершенно спокойный ректорский голос. – Вы уже все посмотрели, молодые люди? Тогда, может быть, оставите мой кабинет и побежите сплетничать обо мне по факультетским общагам?
Обведя свою команду взглядом, я поняла: определенно этот мир жидок против моего. Все глядели на Шамбла так, словно он Шамбалу взорвал. А он всего-то выжрал стопарик под селедочку с луком да улыбнулся в камеру! Все-таки хорошо, что в прошлой и, надеюсь, невозвратной жизни я была непритязательной, бывалой тефтелькоподавательницей.
– Ректор, – улыбнулась я самой светской из своих улыбок, – ректор. А зачем вы его прячете? Очень миленький портрет.
– ЧТО???!!! – одновременно прокричал и прошептал Д‘Ор. Выглядел он так, будто выбирает, станцевать ли ему ламбаду на столе или спрыгнуть с самой высокой из башен Хогвартсорбонны. Да и соратнички мои, поняв, что я сказала, судя по их виду, приготовились умирать.
– Миленько, я говорю!!! – проорала я, чтобы до всех дошло. – Живенько, темпераментно, естественно. Вы тут такой пылкий. – И, мысленно попросив прощения у Розамунда, подмигнула ректору, находившемуся на грани между оргазмом и инфарктом.
Команда моя, стоявшая в состоянии глубокого обморока, наконец, отмерла и загомонила, убеждая ректора, что он очень неплохо смотрится на харякрусе и негоже такую красоту за диванами прятать. Ректор, прослезившись, кивал головой и явно был готов ради нас, прекрасных людей, на все, на все буквально.
– Между прочим, – вдруг задумчиво произнес Прозак, – вам бы не на стены эту штуку вешать, а обратно с ней воссоединиться. В ней – я это чувствую всей своей проклятой душой, мы, проклятые души, отлично друг друга понимаем – хранится и ваш магический потенциал, и мужской, и много всякого-разного. Вы отказались от них, потому что хотели быть хорошим. Вам всегда хотелось быть хорошим мальчиком. А…
– А хорошие мальчики плохо кончают, – неожиданно перебил Прозака Деанус. – В буквальном смысле, ректор. Или не кончают вовсе. Может, вернем эту часть вас туда, где ей положено быть, а, ректор?
Шамбл Д‘Ор глядел на нас затравленно и молчал. В его глазах крутился счетчик, но я была уверена, что похотливый старикашка согласится. Пусть это добавит ему пуза, лысины и морщин, пусть борода его в одночасье побелеет, но он согласится! У мужчин, придурков, нет ничего дороже ЭТОГО.
