Текст книги "Маврика (СИ)"

Автор книги: Инесса Мизер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц)

Глава 4. Тайны племени.

По случаю удачной охоты в общине устроили грандиозный праздник. Женщины надели свои лучшие наряды и украшения – расшитые бисером кожаные жилеты, юбки из мягкой оленьей кожи, на запястьях звенели медные браслеты, а в волосах поблёскивали резные костяные гребни. Приготовили разнообразные блюда и напитки, одним из которых являлся густой ягодный мёд, настоянный на лесных травах: его разливали по глиняным чашам, и терпкий аромат разносился над кострищами, смешиваясь с дымком жарящегося мяса.

На вертелах румянились куски дикого кабана, рядом в больших котлах томилась похлёбка из кореньев и дикого лука, а на плетёных подносах лежали лепёшки из грубой муки, ещё тёплые от жара печи. Кто‑то принёс корзинку с маринованными грибами, кто‑то – горсть сушёных ягод, которые добавляли в каши для сладости. В центре поляны возвышался главный трофей – огромный олень, украшенный лентами и перьями: его готовили для особого ритуала, когда старейшина первым отведает мясо, чтобы благословить общину.

Вейра, стоя у главного костра, подняла чашу с травяным мёдом. Пламя играло на её лице, подчёркивая строгие черты лица.

– Сегодня мы чествуем тех, кто не дрогнул, кто шёл сквозь чащу и не отступил перед зверем, – прозвучал её голос. – Пусть этот пир напомнит нам: мы – семья, община, племя, и сила наша – в единстве!

Вокруг зазвучали одобрительные возгласы, смех, звон деревянных ложек о чаши. Лира, сияя, подхватила Маврику за руку и потянула к столу:

– Давай, попробуй этот напиток, от него голова будто кружиться и хочется смеяться, и плакать одновременно...

Она осторожно покрутила чашу, наблюдая, как лепестки медленно кружатся в глубине.

– Говорят, если выпить до дна и не отвести взгляда от огня, духи леса покажут тебе то, что ты раньше не видела, – тихо сказала она.

Маврика усмехнулась, но в глазах мелькнуло любопытство.

– Тогда я выпью первой. Мне есть что искать. Дарья сделала глоток и почувствовала, как по горлу прокатился тёплый, чуть горьковатый огонь, а следом – сладкая волна манго и ванили.

В общине пустили по кругу большие глиняные чаши, и каждый, сделав глоток, улыбался: напиток был как обещание, что сегодня можно просто радоваться.

Лира засмеялась, когда капля янтарной жидкости повисла на краю чаши и медленно скатилась вниз, словно не хотела расставаться с праздником.

Потом начались танцы. Девушки принесли бубны, трещотки, связки мелких ракушек, нашитых на кожаные ленты, – и поляна проснулась. Даже старейшины, сидя на связках сухих листьев, улыбались беззубым ртом, постукивая ладонями по коленям в такт ударам.

Маврика кружилась так, будто хотела обогнать собственную тень. Трещотки в её руках звенели, щёлкали и пели, а юбки разлетались, как крылья большой яркой птицы.

– Смотрите, смотрите! – кричала она, подзывая девушек. – Вот так надо!

Не ожидая от себя такой смелости девушка веселилась и танцевала, с каждым новым кругом из неё будто вытекала вся тяжесть минувшеего дня. То ли волшебный напиток разгрузил её от суровых будней, то ли личность Маврики всё больше проявляла себя. Она раскинула руки, запрокинула голову, и в этом движении не осталось ни осторожности, ни страха.

Лира, подскочив сбоку, подхватила ритм, встряхнула связками ракушек – и звук рассыпался по поляне, как брызги воды.

– Да ты сегодня сама не своя! – хохотала Лира. – То тихая, как тень, то летишь, будто крылья выросли!

Девушки подхватывали, кто как умел: одни двигались плавно, словно плыли по течению, другие – резко, с вызовом, будто вкладывали всю себя в первобытную, живую музыку.

А бубны всё били, ровно и сильно, сплетая голоса девушек, смех, шорох юбок и даже далёкий крик ночной птицы в один живой, тёплый узор.

Старейшина с седой косой, сидевшая ближе всех к огню, тихонько запела – не громко, чтобы не перекрыть ритм, а так, чтобы голос лёг поверх ударов, как дым ложится поверх пламени. Это была старая песня о том, как лес принимает усталость и возвращает силу, о том, что каждая охота – это не только добыча, но и разговор с природой, с матерью всего сущего. И девушки, кружась, подхватывали отдельные слова, не всегда помня всю песню целиком, но чувствуя её смысл кожей.

А потом, когда огонь начал оседать, Вейра подняла руку – и ритм стал тише, мягче, будто убаюкивая поляну. Последний удар бубна прозвучал как вздох, и все замерли, улыбаясь друг другу, уставшие, но лёгкие, словно сбросившие с плеч этот день до последней крупицы.

Маврика всё ещё была под действием волшебного напитка. Тёплая волна, разливавшаяся по телу, делала движения чуть более плавными, а мир – чуть более ярким, но не могла заглушить ту самую мысль, что царапалась где‑то на краю сознания. Она помнила, что ей обязательно нужно поговорить с Лирой. Маврика наконец остановилась, прижав руки к груди, чтобы унять бешеное сердцебиение.

Лира тут же оказалась рядом, обняла за плечи:

– Ну вот, теперь ты точно всех перетанцевала! Даже старейшина Джарина сказала, что такого вихря она не видела лет двадцать!

– Лира… – выдохнула она, вцепившись пальцами в край Лириной ленты с ракушками. – Мне надо кое что у тебя просить… Сегодня на охоте... мы взяли в плен чужака, где он? И Вейра сказала, что он будет приносить пользу нашей общине, каким образом?

Лира с удивлением посмотрела и цокнула.

-Опять? Ну только начало привыкать, что ты нормальная. Ты шутишь или опять...тут помню... тут не помню.

Лира чуть склонила голову, прищурилась, будто пыталась разглядеть в подруге что-то, что возможно не замечала. Потом махнула рукой – ракушки на ленте тихо звякнули.

—Я действительно не помню, – выдохнула Маврика, крепче сжимая край ленты. – Я не помню, что со мной происходило в эти три дня, пока меня не было. Наверно я ударилась головой и местами потеряла память. – Откровенно лгала девушка.

Лира вздохнула и решила освежить подруге память.

-Чужаков держат в ямах, они находятся за пределами лагеря, около стройки?

-Около чего? – Маврика не поверила собственным ушам.

-Пленные чужаки отрабатывают свою еду, они строят нам долгодомы. Скоро мы переедем в настоящие дома. Наши хижины не выдерживают непогоду. С каждым годом ветры становятся всё сильнее. Сезон дождей затягивается, в этом году одну хижину подняло в воздух и выкинуло за несколько метров от сюда.

Маврика побледнела, пальцы сами собой вцепились в край кожаного пояса.

– В ямах? – прошептала она. – Как зверей?

Лира чуть прищурилась, будто ей уже в десятый раз приходилось объяснять очевидное.

– Не как зверей, Маврика. Как пленных. У нас нет ни цепей, ни клеток. А яма – это стена без дверей. Днём их поднимают, дают топоры и глину, вечером – обратно. Так надёжнее.

Маврика покачала головой, будто пыталась стряхнуть с себя эту картину.

– Но они же люди…

– Они чужаки, – жёстко оборвала Лира, но тут же смягчила голос, будто вспомнила, с кем говорит. – И они строят нам дома, которые выдержат и ветер, и ливень. Ещё один такой сезон – и мы будем спать под дождём. Я не радуюсь тому, что они в ямах. Но я радуюсь тому, что у наших детей будет крыша, которая не улетит. Это не доброта, Маврика. Это выживание.

Маврика сглотнула, взгляд скользнул куда‑то в сторону, к едва заметной тропе, уходящей за край лагеря.

– А если… если кто‑то из них сломает руку? Или заболеет? Кто будет их лечить?

Лира вздохнула.

– Прозорливица ходит туда каждый день. У неё есть травы, она их лечит. Если кто-то не может держать топор – ставит его месить глину. Это необходимость. А ты что думала, они тут пировать будут. Раньше, лет пятьдесят назад их просто убивали. Вейра умная она решила пусть приносят пользу. У нас есть две ямы. В одной держут – рабочих. – Во второй, – Лира понизила голос, будто боялась, что слова унесёт ветер. – держат тех, кто продолжит наш род. Насколько я помню, сейчас там находится один. Их выбирает Вейра, по всем правилам.

Маврика застыла, будто кто-то вылил ей за шиворот ледяной воды.

– Что?.. – прошептала она, – Что ты сказала?

Лира резко осеклась, глаза её расширились, и в них мелькнул тот самый испуг, который бывает, когда с языка срывается то, что не предназначалось для чужих ушей. Она быстро оглянулась по сторонам, будто проверяя, не подслушал ли кто, потом схватила Маврику за локоть и потянула чуть в сторону.

– Тише… тише, ну! – прошипела она, оглядываясь через плечо. – Не надо так кричать. Это… выживание. Старейшины так решили ещё до Вейры. У нас мало детей. Слишком мало. И с каждым годом всё труднее… – Лира запнулась, будто сама не хотела произносить дальше, но потом всё-таки продолжила, глядя куда-то мимо, в темноту за лагерем. – Если племя вымрет, не останется ни-че-го.

Маврика покачала головой.

– Но брать кого-то против воли… заставлять…

– Никто никого не заставляет, у нас. А вот что происходит там, у мужчин!? – Она округлила глаза. – Вот там с пленными женщинами наверно особо не церемоняться.– и в её голосе впервые прозвучала настоящая злость, не на Маврику, а на саму необходимость объяснять такое. – Маврика, нам нужно размножаться, чтобы у нас были девочки, которые возьмут лук, когда мы станем слишком старыми. Тот, кто сейчас во второй яме… он не обычный чужак. Вейра сама его выбрала. Проверила кровь по старым знакам, посмотрела на руки, на спину, на то, как он держится. Она не берёт первого попавшегося. Он должен быть здоровым и выносливым.

Маврика почувствовала, как к горлу подступает тошнота – не от напитка, а от этой холодной, расчётливой логики, в которой люди первобытным обществом в плане выживания. Человека выбирали как быка – осеменителя. Впервые она почувствовала что находится за пределами цивилизации.

– И он… знает? – прошептала она. – Он понимает, зачем его держат?

Лира опустила глаза, и этот жест сказал больше любых слов.

– Думаю, догадывается. Но ему не объясняют. Ему просто дают еду, чистую воду, одежду. И ждут.

-В нашем племени только девочки, а если рождается мальчик?

Лира опустила глаза.

-Их убивают. Так было из покон веков. С того первого коробля, что прибыл к нашим берегам. Как рассказывала моя бабушка... Мы были милосердны и не убили всех. Несколько – Сжа, так мы называем пленённых, мы взяли к себе, для продолжения рода. А несколько человек прогнали на ту сторону.

Маврика сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.

– Но ведь… ведь это ребёнок, – прошептала она, слёзы подкатили к глазам самопроизвольно. – Совсем маленький. Он даже не знает, что такое оружие. Он только плачет и тянется к матери…

Лира опустила глаза, и на миг в них мелькнуло то, что она обычно прятала за насмешливой улыбкой, – искренняя боль.

– Знаю, – тихо сказала она. – Я сама видела, как Илара держала такого младенца на руках и плакала так, будто у неё сердце рвали на части. Но потом она сделала то, что должна была сделать. Ради всех остальных. Ради тех девочек, что уже держат стрелы и смотрят на мир через единение с природой. Ради того, чтобы наш род не исчез.

Маврика покачала головой, будто пыталась стряхнуть эти слова.

-Почему вы не можете жить совместно с мужским племенем?

Элементарный вопрос привёл Лиру в ярость.

-Как...как ты, сестра старшей, смеешь говорить про жизнь с этими аборигенами? Ты окончательно потеряла рассудок? Они выманивают наших женщин, насилуют их. Принуждают рожать мальчиков, используют их в качестве рабынь. Они жестоки и кровожадны. Они хуже зверей. Животное защищает свою жизнь или территорию. А мужчины ради удовольствия отрубят тебе голову.

Маврика отшатнулась – от силы, с которой ударили в сознании эти слова. В голосе Лиры не осталось ничего от прежней мягкости; он стал острым, как лезвие свежезаточенного ножа. Она смотрела на неё, тяжело дыша, будто только что пробежала по лесу от погони. Грудь вздымалась, пальцы сжимались и разжимались, будто ей хотелось схватить что-то тяжёлое, надёжное – топор, копьё, лук.

– Другого пути нет, – процедила она, и ярость в её глазах понемногу сменялась чем-то другим – холодной уверенностью. – Я знаю, о чём говорю. У меня была сестра. Младшая. Её звали Мира. Она верила, что можно просто поговорить, можно договориться. Что не все мужчины злые. Что где-то есть племя, где женщины живут свободно, и никто их не трогает. Она ушла искать это племя, – продолжала Лира, и теперь голос её звучал ровно, пугающе ровно, будто она перечисляла список припасов перед охотой. – Ушла тайком, пока мы спали. А через три дня её принесли обратно. Не мужчины. Её нашли наши разведчицы. На границе болот. Она… она уже не могла говорить. Только стонала. А на рассвете умерла. И знаешь, что было на её теле? Следы верёвок. Следы ножей. И запах чужого костра.

Лира сглотнула, и на миг в её лице проступила та девочка, какой она была когда-то – беззащитная, потерянная, глядящая на остывающее тело сестры. Но потом маска вернулась.

– Так что не говори мне про «другой путь», Маврика. Я видела, какой он, этот другой путь. Он пахнет кровью.

– Прости меня, – тихо сказала она. – Я не знала. Прости, что заставила тебя вспоминать.

Лира медленно выдохнула. Огонь в её глазах погас, остался только пепел.

Маврика вдруг вспомнила обрывок сна – или не сна? – тот, оттуда на неё смотрели чьи-то голубые глаза, спокойные, обрамлённые густыми ресницами. Она тряхнула головой, пытаясь отогнать видение.

– Я должна его увидеть, – сказала она вдруг твёрдо.

Лира сразу поняла о ком идет речь.

– Зачем? Чтобы убедиться, что он живой? Так я тебе скажу: живой. И даже почти спокойный. Как будто он уже смирился с тем, что его судьба теперь решается нами.

-Не знаю, я должна его увидить. Как ни как я – сестра старшей. И я имею права знать, что происходит в общине.

Лира покачала головой.

-Вейра никого не пускает к нему. Пока пленённые работают, за ними по периметру строго следит стража из лучниц.

Маврика интуитивно чувствовала, что этот Сжа окажется не зверем. Не врагом. А просто человеком, у которого отняли выбор. И тогда придётся решать: оставаться ли такой, какой была вчера, или стать тем, кто перевернет систему ценностей у народа, который сотнями лет жил по волчьим законам.

К утру все разбрелись по своим хижинам. До рассвета оставалось несколько часов.

Маврика решила, что это наилучшее время для разведки. Она переоделась в темную одежду, волосы собрала в небрежный пучек и направилась в сторону стройки. Если не найду яму, то хотя бы посмотрю сколько лучниц находиться в дозоре.

Тень скользнула между деревьями – Маврика двигалась почти бесшумно, будто сама ночь стала её союзницей. Тёмная ткань сливалась с сумраком.

Лес здесь менялся: вместо густых зарослей виднелись расчищенные участки, груды свежесрубленных стволов, аккуратные связки лиан, которыми скрепляли брёвна. Маврика прижалась к стволу старого дерева, высматривая очертания дозорных. Где-то впереди, на развилке троп, мелькнула тёмная фигура – лучница, застывшая в неподвижности, словно вырезанная из камня. Ещё одна тень притаилась чуть выше, на развилке ветвей: наблюдательница устроилась на настиле из жердей, она спала крепко обхватив пальцами рукоять лука.

Маврика осторожно обогнула груду брёвен, стараясь держаться в полосе густой тени. Её взгляд скользил по земле, выискивая знакомые приметы: неровность почвы, едва заметный провал, края, замаскированные ветками… Яма. Та самая, о которой говорила Лира – если она здесь, то должна быть неподалёку от новой линии укреплений, там, где глину смешивали с золой для особой прочности.

Маврика задержала дыхание, когда ветка хрустнула под ногой – звук показался ей оглушительно громким в ночной тишине. Она вжалась в шершавую кору, пока взгляд лучницы на развилке троп медленно скользнул по тёмным зарослям. Секунды тянулись...Наконец дозорная чуть повернула голову, будто что‑то почуяла, но так и не сдвинулась с места – осталась стоять, прямая, как копьё, сливаясь с тенью дерева.

Маврика дождалась, пока её силуэт снова растворится в сумраке, и скользнула дальше, пригибаясь почти к самой земле. Настил из жердей наверху теперь казался ловушкой: если наблюдательница вдруг проснётся и глянет вниз, Маврике будет не спрятать. Но та по-прежнему сидела неподвижно, пальцы крепко сжимали рукоять лука, даже во сне не отпуская оружия.

Земля под ногами становилась плотнее, а потом вдруг предательски просела под сапогом – всего на миг, но этого хватило, чтобы сердце подскочило к горлу. Маврика замерла, вглядываясь в почву. Вот он – тот самый едва заметный провал, о котором она думала. Края ямы были небрежно прикрыты связками сухих веток и пучками травы, но в лунном свете проглядывала тёмная пустота под ними.

Она опустилась на колени, осторожно отодвинула край маскировки и заглянула внутрь. Яма была глубже, чем казалось сверху, с неровными, будто вырубленными в спешке стенами. На дне поблёскивали влажные камни. Маврика отпрянула, сердце колотилось где‑то в горле, а в глазах ещё плыли эти силуэты. Луна заливала яму холодным светом, и в её сиянии проступали очертания спящих мужчин.

«Не та яма…» – мысль обожгла, как ледяная вода.

Она отползла назад, не сводя глаз с ямы, пока спина не упёрлась в шершавый ствол. Дыхание рвалось из груди короткими, рваными вздохами. "Где же другая яма? "

Внезапно её взгляд зацепился за едва заметную деталь: чуть в стороне от груды брёвен земля лежала иначе – не рыхлой насыпью, а будто бы аккуратно срезанным пластом. Рядом валялся обломок ветки пальмы, и на его изломе виднелись свежие, светлые волокна – будто его сломали совсем недавно. Маврика замерла, вглядываясь. Чуть дальше, у основания молодого дерева, трава была примята не звериными тропами, а человеческими шагами – ровными, частыми, будто кто‑то ходил тут снова и снова.

Она бесшумно скользнула ближе, припала к земле, провела ладонью по почве. Холодная, влажная, но не такая, как после дождя. Здесь земля была рыхлой, будто её недавно ворошили. Пальцы нащупали едва ощутимый край – неровный, острый, словно скол камня.

Маврика осторожно разгребла присыпанные листья и увидела то, что искала: круглую плиту, сплетенную тростника, она закрывала яму, но при этом обеспечивала доступ кислорода к пленнику.

Девушка замерла, пальцы так и повисли в воздухе, не решаясь коснуться тростниковой плиты. Круглую, искусно сплетённую, её почти не отличишь от лесной подстилки – лишь края чуть выступали, да узор из переплетённых стеблей выдавал рукотворность. И всё же она лежала не просто так: сквозь узкие щели между тростинками пробивался слабый, тягучий звук – тихое, прерывистое дыхание. Сжа спал. Она осторожно провела пальцами по краю плиты, нащупывая, как она закреплена. Никаких верёвок, никаких петель – плита просто лежала на неровных камнях, удерживаемая собственным весом и хитрой раскладкой корней. Чуть сдвинешь – и откроется провал.

– Кто здесь?, – прошептал голос словно у самого уха.

Пленник проснулся.

Он говорил тихо, в этом шёпоте слышалась усталость, смешанная с упрямой надеждой: будто он сам не верил, что кто‑то ответит, но всё равно цеплялся за возможность услышать чужой голос.

Пленник уловил едва заметное движение.

– Я знаю, что вы там, – снова прошептал он, – Можете не прятаться. Я чувствую запах дыма от твоих волос. Я чувствую твой запах. Маврика?

На мгновение внизу воцарилась тишина – такая плотная, будто даже дыхание пленника остановилось.

Маврика застыла, будто корни старого дерева вдруг проросли сквозь её сапоги, пригвоздив к земле. Как он узнал её имя? Откуда вообще знает, кто она? Холод пробежал по спине, и даже ночной воздух, до этого казавшийся просто прохладным, теперь впивался в кожу ледяными иголками.

Мир вокруг будто съёжился до одной точки – до круглой тростниковой плиты под ногами. Слова Тарка его голос, то, как он назвал её по имени… Всё это вдруг сложилось в одну невыносимо ясную картину... Она вспомнила его губы, ласкавшие её, точнее не её, а ту девушку, которая когда-то ему принадлежала. Ту, с которой их связывали отношения.

Воспоминания нахлынули, как ледяной поток: вот он шепчет ей на ухо что‑то тихое, смешное, только для неё; вот его пальцы осторожно убирают прядь волос, прилипшую к влажной от росы щеке; вот они вдвоём замирают, слушая, как лес дышит в такт их сердцам…

И тут же следом – другое: тот миг, когда всё рассыпалось. Погоня, крики воительниц, они были совсем рядом, а она – замешкалась, пытаясь сбить след, и потеряла драгоценные секунды. А Тарк… Он остался, чтобы задержать тех, кто приследовал их. Маврике удалось уйти по звериной тропе, пытаясь запутать свой след. А он теперь здесь – под этой проклятой тростниковой крышкой, в сырой яме. Из‑за неё. Слеза скользнула по щеке и оставила лунную дорожку.

– Тарк! – шёпот вырвался сам собой, тихий, но такой отчаянный, будто одним этим именем она могла разорвать сырую землю и все стены, что встали между ними.

-Святые небеса, это правда ты? – голос снизу выражал такое облегчение, что у Маврики сердце сжалось в тугой комок.

Она леглана плиту не замечая, как холодная, пропитанная ночной росой земля просачивается сквозь ткань, и прижала ладонь к земле – словно так могла дотянуться до него, коснуться его сквозь эту грубую преграду.

– Я здесь, – прошептала она, и голос её сорвался на шёпот, почти беззвучный, но такой искренний, каким она не говорила ни с кем и никогда. – Я здесь, и я тебя слышу.

– Думал, что больше никогда не услышу твой голос, – тихо признался он.– Как ты? Тебя простили?

Маврика замерла. Простили… А ведь никто и не судил. Просто смотрели косо и шептались за спиной, а Вейра однажды сказала , глядя поверх её плеча: «Ты жива. Ты с нами и этого достаточно».

Она медленно покачала головой, хотя он не мог её видеть, и прошептала в щели между тростинками:

– Не то чтобы простили… Скорее, приняли обратно. Я снова в строю.

Внизу тихо выдохнули, и Маврика представила, как он сидит там, прислонившись спиной к сырой стене ямы, как сжимает пальцы, пытаясь унять дрожь от холода и бессилия.

– Прости, – пробормотал он. – Прости, что мне пришлось так поступить. Что не смог уйти с тобой. Что оставил тебя одну разбираться со всем этим.

Маврика прикусила губу, не давая голосу дрогнуть:

– Не смей извиняться. Ты дал мне шанс. – Она наклонилась ещё ниже, почти прижимаясь щекой к прохладному плетению тростника – Ты подарил мне эти незабываемые дни и ночи... Если бы нас схватили вдвоём – не было бы шанса ни у кого. Ты осознаешь почему тебя оставили в живых?

Внизу повисла тишина – такая, что Маврика слышала, как в кронах над головой просыпается первая птица, как шелестит на ветру сухая ветка. А потом из ямы донёсся тихий, чуть хриплый голос.

– Да, потому что я Сжа. Меня готовят к соитию с несколькими вашими женщинами. Они хотят, чтобы я их оплодотварил. А потом, если ребенку не повезёт и он родился мальчиком – его убьют. А потом, когда я стану дряхлым стариком убьют и меня. Вот такая незавидная участь ждёт меня. Кстати, твоя любимая сестрёнка тоже хочет стать моей спутницей на ночь. Интересно, где я их всех буду принимать неужели в этой яме?

Маврику обдало холодным потом – не от утренней сырости, не от ветра, а от той ледяной ясности, что вдруг встала перед глазами, как лезвие, приставленное к горлу. Вейра всё знала. Знала о её чувствах к Тарку.

Для себя, для общего пользования…как вещь» – эта мысль царапнула изнутри, как ржавый гвоздь, но Маврика стиснула зубы, не давая ей разрастись в крик.

– Тарк, ты слышишь меня? Я вытащу тебя отсюда, – прошептала Маврика.

– Не надо обещать того, что не сможешь сдержать, – тихо отозвался он. – Ты не сможешь пойти против воли старейшин.

– Я всё смогу, – перебила она, резко и твёрдо.

– Упрямая, – тихо, почти с нежностью, произнёс он.

– Держись, – прошептала она. – Ни звука, пока я не вернусь. Пусть они думают, что ты смирился. Пусть не знают, что ты меня ждёшь.

– Хорошо, – так же тихо отозвался он. – Я буду ждать.

Маврика медленно выпрямилась. Рассвет теперь уже не подкрадывался – он разлился по лесу, заливая стволы золотистым светом, обнажая каждую тень, каждую ветку, каждый след на земле. Тропа к лагерю лежала перед ней. Осторожно, крадучись она остановилась на краю опушки, сделала глубокий вдох, прогоняя из груди холод и страх, и шагнула вперёд – туда, где ей предстояло доказать, что она достойна быть услышанной.

Тарк прижался спиной к холодному камню, одбитому по всей яме, но и тот не смог остудить его разгоряченый пыл. Она жива, Моя отважная йема.

Он тихо усмехнулся, и эта усмешка не была ни радостью, ни облегчением – она была похожа на вздох человека, который столько дней держался на одних воспоминаниях. Маврика здесь. Она говорила с ним. Она обещала. Упрямая Всегда была упрямой. И именно поэтому она жива.

Он закрыл глаза, и перед внутренним взором встала та самая картина: Маврика на лесной тропе, ветер треплет её волосы, она оборачивается через плечо, улыбается краешком губ – и в этой улыбке столько жизни, что даже самый глухой лес кажется светлым. Он тогда сказал: «Ты совсем как лесная фея.»

«Скорее как лесная ведьма» – фыркнула она, и в глазах у неё вспыхнули озорные искры. А потом запустила в него луч серебряной магии – не боевой, не злой, а такой, когда хотят просто поддразнить. Луч скользнул по его щеке, плечу, рассыпался искрами и растаял, оставив на коже лёгкое покалывание, будто от морозного ветра.

Тарк дотронулся до плеча, будто и сейчас мог почувствовать это покалывание.

Он снова прижался лбом к камню, чувствуя, как холод пробирается под кожу, остужая кровь, выравнивая дыхание.

– Я буду ждать, – прошептал он, хотя она уже ушла, и её шаги растворились в утреннем шуме леса. Но ему хотелось, чтобы эти слова всё равно до неё долетели, просочились сквозь ветер, сквозь ветви деревьев и легли ей на плечо, как его тёплая рука. – Я буду ждать тебя Маврика.