Текст книги "Маврика (СИ)"

Автор книги: Инесса Мизер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 11 страниц)

Глава 16. Вейра. Внутренний конфликт.

Вернувшись в матриархальную общину, Вейра погрузилась в себя. Несколько дней она не выходила из дома – сидела в полумраке, прислушиваясь к тишине.

Она перебирала в памяти обрывки своих воспоминаний: тяжесть собственного желания владеть им, как вещью, и то странное, непривычное тепло, что вдруг начало прорастать в груди, стоило ей взглянуть на него иначе. Любовь… Это слово царапало изнутри, чуждое и пугающее.

Старшие воительницы перешёптывались у порога, приносили еду, оставляли у двери плетёные корзины с хлебом и травяным отваром – но Вейра не брала. Ей нужно было остаться наедине с той бездной, что поглощала изнутри. Она привыкла повелевать, привыкла, что её воля – закон, а теперь вдруг обнаружила, что не знает, чего хочет сама.

Он ей снился, приходил во сне и горячо шептал слова любви – и она ему верила.

Проснувшись, она первым делом ловила себя на том, что тянется к подушке, будто на ней ещё остался его запах. Но вокруг была лишь тишина её дома – густая, равнодушная, отрезвляющая.

Она пыталась убедить себя, что сны – лишь обман, игра уставшего разума. Но сердце упрямо отказывалось слушать доводы: оно помнило каждое сказанное во сне слово и требовало, чтобы это оказалось правдой. И от этого становилось только тяжелее – ведь правда означала, что придется признаться самой себе, что влюблена.

Вейра сидела, прижавшись лбом к прохладному дереву, и слушала, как в груди бьётся сердце – будто чужой, упрямый барабан, которому вдруг стало тесно в её груди. Она всё пыталась убедить себя, что это ошибка, сбой, наваждение. Ведь раньше ей хватало воли, чтобы отсекать лишнее: страх, сомнения, чужую боль, а что сейчас?

«За что мне это?» – шептала она со слезами на глазах. Может, это наказание? Или насмешка судьбы – дать чувство тому, кто привык только брать? А может, как раз потому, что сердце у неё слишком чёрствое, ей и дано это чувство – чтобы растопить лёд, который она годами наращивала вокруг себя.

Она вспоминала, как когда‑то с гордостью думала: «Я другая. Мне не нужны эти слезы и сопли». Теперь эта гордость казалась неудобной, ненужной. Любовь не просила разрешения, не ждала, пока Вейра станет достойной её. Она просто пришла – неуклюжая, горькая, полная вины и стыда, и требовала, чтобы Вейра посмотрела ей в глаза, посмотрела внутрь себя.

А самое страшное было в том, что любовь эта, возможно, вовсе и не должна быть взаимной. Может, Тарк никогда не скажет ей тех слов, что она слышит во сне. Может, для него она навсегда останется той, кто сломала чужие жизни, не моргнув глазом. И от этой мысли внутри всё сжималось так, что хотелось закричать, но гордость не позволяла ей это сделать.

– Я не прошу, чтобы он меня полюбил, – тихо сказала она, будто кто‑то невидимый мог её услышать. – Я прошу только права попытаться всё исправить.

Она сидела, обхватив колени, и перед глазами снова и снова вставала та проклятая скала – острая, равнодушная, будто сама судьба выточила её, чтобы стать границей между «до» и «после». Ветер тогда выл так, что заглушал даже мысли, а сестра стояла на краю, бледная, растерянная с тем самым взглядом, который Вейра ненавидела больше всего: взглядом человека, который всё ещё верит в правосудие.

«Прыгай», – сказала она тогда. И сестра прыгнула. Потому что выбора не было: Вейра сама сожгла все мосты, выстроила вокруг неё стены из своих правил, из своей власти, из своего страха потерять контроль. А ведь всё началось с простого: сестра сказала, что хочет любить, хочет быть с тем, кого выбрала сама. И для Вейры это прозвучало как предательство – буд-то любовь была чем‑то, что можно раздавать только по её воле.

Вейра закрыла лицо ладонями, но воспоминания не прятались. Она видела, как сестра летела вниз, видела этот короткий миг, когда время будто застыло.

А потом её нашли. Живую. Потрёпанную, исцарапанную, с волосами, спутанными ветром и кровью, но живую. И в этом было столько несправедливости, столько насмешки судьбы: Вейра хотела сломать её, а жизнь просто встряхнула и поставила на ноги. Пришлось притвориться, что она рада её возвращению. А внутри всё кричало от напряжения. Ведь в общине она сказала всем, что сестра будто испарилась, пропала без следа – так убедительно, что никто не посмел задавать вопросы. Теперь же приходилось играть новую роль: заботливой, любящей сестры, которая столько ночей не спала от тревоги. А Маврика ничего и не помнила. В её глазах была пустота, мягкая, словно туман, за которым ещё прятались воспоминания, но пока не хотели выходить. Она смотрела на Вейру, будто пыталась угадать в знакомом лице что‑то важное, но не могла ухватить.

– Ты сестра мне? , – спросила Маврика. – Я ничего не помню или возможно хотела забыть? …

Вейра шагнула ближе, но не коснулась её, словно боялась обжечься.

-Ты сестра мне! И всегда ей останешься, ради тебя я готова на всё. – эти слова дались ей с трудом. Но нужно было поддерживать иллюзию доброй любящей сестры.

А Маврика верила ей. Даже сейчас, она смотрела на Вейру так, будто искала в ней человека. И это было страшнее любой ненависти. Ненависть можно встретить ударом на удар. А доверие… доверие требовало быть достойной его.

И вот теперь пришло время расплачиваться за свои грехи. Слёзы душили Вейру, горячие и горькие, такие, каких она не знала с детства – когда ещё позволяла себе слабость. Она пыталась удержать в себе этот ком, который рвался наружу хриплым всхлипом. Но он не слушался, прорывался сквозь стиснутые зубы, царапая горло. Словно волк, она завыла на всю общину – горько, на одной протяжной ноте, в которой слились одиночество и собственное бессилие. Звук рванулся в небо, дикий и обнажённый, сквозь звезды прямо в неизвестный космос.

Но после их возвращения в общине творилось чёрт-те что. Авторитет Вейры трещал по швам. Старейшины переглядывались, не решаясь открыто бросить вызов, но в их взглядах уже не было прежнего почтения – только холодный расчёт: «А выдержит ли? А сломается ли сегодня?» Молодёжь, прежде готовая бежать по любому её слову, теперь перешёптывалась в углах, пробуя на вкус саму возможность несогласия. Даже те, кто раньше держался ближе всех, теперь отводили глаза, будто боялись, что крушение её власти потянет за собой и их.

А хуже всего было то, что Вейра не могла ударить кулаком по столу и вернуть всё на место одним властным взглядом. Потому что в этот раз она сама была причиной разлома. Ложь, которую она так ловко сплела, теперь оплетала её же ноги.

Всю ночь, проведя без сна, Вейра сидела у погасшего очага.

И к рассвету решение пришло. Вейра вышла на площадь. Удар в гонг прозвучал низко и гулко, сам воздух содрогнулся от этого звука. На площадь стали подтягиваться женщины: кто‑то шёл неторопливо, с насторожённым спокойствием, кто‑то – быстро, почти бегом, будто спешил не пропустить важное. Старейшины заняли свои места у резного столба, их лица были непроницаемы, но в глазах читался вопрос: «Что ты скажешь теперь?» .

Когда гул голосов стих, оставив лишь редкое карканье ворона где‑то на краю леса, Вейра заговорила.

– Мы выступаем! Готовьтесь к походу! Все, кто может и способен держать лук и стрелы, – берите оружие. Пополните запасы провизии. Накормите лошадей: дорога будет долгая.

По площади прокатился гул и шёпот, в котором смешивались тревога и недоверие. Женщины переглядывались, пальцы невольно касались древков копий. Кто‑то уже тянулся к сундукам с припасами, кто‑то застыл, не в силах поверить, что после всего сказанного и сделанного вождь ведёт их в наступление.

– Куда, куда?! – выкрикнул голос из толпы и тут же стих, будто испугавшись собственной смелости. Но вопрос уже повис в воздухе, тяжёлый и неизбежный. – Зачем нам поход? Мы и так на грани.

– Племя мужчин. Они давно засматриваются на наши земли, на наши тропы, на наши воды. Если мы будем только обороняться, они поймут нашу слабость и ударят, когда мы меньше всего будем готовы. Я не позволю, чтобы сделать общину лёгкой добычей! Теперь они знают эти леса, знаю их тропы, и если мы не выйдем сейчас, пока они не ждут, то однажды они придут сюда и будет уже поздно.

Женщины покорно начали расходиться. В воздухе запахло дымом – от угасающих очагов, кожей – от ремней и упряжи, железом – от наконечников стрел и лезвий. И над всем этим витал третий, едва уловимый запах – предчувствие дороги: горьковатый, терпкий, как перед бурей.

Лошади нетерпеливо били копытами, будто чувствовали, что тишина вот-вот разорвётся на лязг металла и топот, и им хотелось вырваться вперёд, туда, где начнётся настоящее движение. Конюхи тянули поводья, успокаивали тихим шёпотом, похлопывали по тёплым шеям, но животные всё равно вздрагивали, раздували ноздри, ловили запахи, которых люди ещё не замечали. Женщины разбивались на звенья, проверяли колчаны, затягивали ремни, пересчитывали фляги с водой.

Площадь постепенно пустела: женщины уходили к складам, к конюшням, к своим домам – собирать последние мелочи, прощаться с теми, кто по каким-либо причинам не может поехать. Только несколько фигур оставались на виду: старейшины, молча наблюдавшие за сборами, да пара молодых воительниц, что стояли у края площади, перешёптываясь и то и дело поглядывая на Вейру, пытаясь прочесть по её лицу, есть ли у них шанс вернуться.

Глава 17. Отряд Вейры.

Тарк вернулся живой и невредимый, не считая запаха навоза исходящего от него и пару красных вздутых бугорков, подарок от пчел.

Он вышел из леса, сгибаясь под тяжестью туши леопарда. Солнце клонилось к закату, и кровь на шкуре зверя казалась почти чёрной. Площадь встретила его звенящей тишиной – все замерли, не веря глазам. Маврика первая сорвалась с места, но Лира удержала её за плечо.

Тарк бросил тушу у подножия помоста, где всё ещё стоял старейшина. Его одежда была изорвана, волосы спутаны, а на коже виднелись следы пчелиных укусов. Но в глазах горел огонь победителя.

– Где Борх? – наконец прохрипел старейшина, нарушая молчание.

Тарк выпрямился, не отводя взгляда:

– Леопард унёс его. Я… видел собственными глазами.

Старейшина медленно спустился с помоста, обошёл Тарка кругом, как зверь добычу. Затем поднял руку – и площадь взорвалась овациями.

– Ты прошёл испытание! – прогремел он. – Отныне ты наш вождь. А эта шкура… – он указал на леопарда, – будет висеть в святилище как знак твоей храбрости.

Тарк склонил голову. Где-то в глубине леса всё ещё эхом отдавался рык – напоминание, что джунгли всё ещё решают, кому жить, а кому умереть.

Он искал её глазами, ту самую, ради которой он сейчас здесь. Среди сотен лиц, слившихся в единую волну восторга и потрясения, ему нужна была только одна пара глаз – тех, что умели видеть его настоящего. Её лицо было бледным, почти прозрачным, а в глазах плескалась такая смесь облегчения и боли, что у Тарка на миг перехватило дыхание. Она бросилась к нему, пробираясь сквозь толпу ликующих. Он сделал шаг вперёд, потом ещё один, будто шёл сквозь невидимую бурю. Толпа расступалась перед ним, кто-то хлопал по плечу, кто-то шептал слова восхищения, но он не слышал. Всё вокруг стало фоном, размытым и неважным. Важна была только она.

И тогда она сделала это – просто шагнула к нему и прижалась лбом к его груди, туда, где под изорванной тканью бешено колотилось сердце.

– Ты вернулся…

Тарк медленно опустил руки, обнял её. Он уткнулся носом в её влажные волосы, вдыхая этот родной запах.

Все устроили грандиозный праздник. С горящими факелами, танцами, плясками, песнями у костра – казалось, сама ночь распахнула над деревней тёмный купол, чтобы вместить этот вихрь радости.

Пламя взметалось к небу, отбрасывая на лица танцующих то алые, то золотые отсветы, и тени метались по стенам хижин. В воздухе кружился запах жареного мяса и самодельного вина. Голоса сплетались с гулким ритмом барабанов, который, казалось, был старше самого племени – он звучал так, будто его выстукивали сами джунгли. Юноши и девушки кружились в стремительном танце, вскидывая факелы, и огонь рисовал в воздухе огненные дуги. Девушки звенели браслетами, их голоса сливались в песне, где каждое слово было благодарностью за жизнь, за возвращение своих, за то, что ночь не забрала того, кого сегодня все хотели видеть живым.

Пламя костра разгоралось всё жарче, будто племя подкидывало в него не только сухие ветки, но и свою радость, свой страх, свою благодарность за то, что ночь не забрала Тарка. Искры взмывали вверх и гасли в густой темноте, словно крошечные звёзды, которым не хватило места на небе.

По кругу пустили большую чашу с настойкой из тропических фруктов и меда– тот самый напиток, который готовили лишь по особым случаям: когда племя возвращалось с удачной охоты, когда рождался ребёнок, когда кто-то проходил испытание и доказывал, что достоин называться вождём. Каждый, кто делал глоток, коротко кивал, будто скреплял этим незримую связь: мы – одно целое. Когда чаша дошла до Тарка, старейшина положил ему руку на плечо:

-Пей и помни. Мы доверили тебе самое ценное – наши жизни.

Тем временем у дальнего края площади женщины раскладывали угощения: большие листья служили тарелками, на них выкладывали запечённое мясо, сладкие плоды, похожие на крупные ягоды, и лепёшки, испечённые на раскалённых камнях. Дети бегали между взрослыми, хватали по кусочку, тут же смеялись и убегали, чтобы снова кружиться в танце, пока родители не окликнут их строгим, но добрым голосом.

Юноши устроили состязание в силе: двое брали толстое бревно, упирались в него плечами и старались сдвинуть друг друга с места, пока остальные подбадривали криками. Кто-то предлагал вызвать на состязание самого Тарка, но тот только качал головой и улыбался.

Девушки сплели для Тарка венок из белых тропических цветов и тёмных листьев – получился красивый узор. Одна из них, совсем юная девочка, подошла к нему, и протянула венок – опустила глаза, её щёки вспыхнули ярким румянцем, как лепестки тропического цветка на рассвете. Венок и правда был красивым: белые цветы, похожие на звёзды, переплетались с тёмными глянцевыми листьями. Она подошла к нему, протянула венок и, покраснев, прошептала:

-Если надумаешь жениться, ты знаешь где меня найти.

Тарк усмехнулся. Медленно протянул руку и принял венок.

– Знаю Тагира, – тихо ответил он, не отводя взгляда. – Не забуду.

Идиллию нарушили дозорные. Со стены прозвучал голос:

– Тревога! К нам движется войско, оно огромное, человек двести! – голос дозорного раскатился над поселением.

Люди на площади вскинули головы. Внезапный ветер хлестнул их по лицам.

Тарк нахмурился, венок всё ещё был у него в руке – теперь он казался нелепым, чужим в этой внезапной сумятице. Он быстро сунул его за пояс и сжал рукоять ножа.

Площадь мгновенно ожила торопливыми движениями: женщины хватали детей, старики тянулись к складам с припасами, юноши бежали к арсеналу.

Тагира застыла на месте, пальцы дрожали, а в глазах читался вопрос. Тарк метнулся к ней.

– Иди к дому совета. Держись рядом с матерью и старейшинами. Всё будет хорошо.

Он на миг задержал взгляд на её дрожащих пальцах, потом резко дёрнул плечом, сбрасывая оцепенение. – Не стой на открытом месте – беги!

Тагира кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и метнулась прочь, то и дело оглядываясь, пока толпа не скрыла её из виду.

Тарк рванулся к воротам, где уже выстраивались защитники. У самого поворота его перехватила Маврика.

– Стой! – Маврика схватила Тарка за рукав. – Кто это? У вас есть враги?

-Тебе веднее Маврика, посмотри кто возглавляет войско.

Она залезла на стену вместе с ним и вытянула шею, вглядываясь в даль, где над пыльным шлейфом уже проступали очертания строя. Солнце било в глаза, дробилось на металлических остриях, но Маврика даже не моргала.

Вдруг её лицо будто окаменело.

-К сожалению уже поздно. Почти все были на празднике. У нас один выход – держать оборону. Племя совсем не готово к войне. Борх опустошил запасы и разграбил казну.

Снизу старейшина вышел на помост – тяжёлым, размеренным шагом, каждое движение стоило ему десяти лет жизни. Лицо у него было серым, будто пыль уже осела на нём раньше, чем добралась до площади.

– Братья и сёстры! – голос его снова обрёл силу. – Мы не готовы к большой войне, это правда. Но мы готовы защищать свой дом. Пусть у них двести мечей – у нас двести сердец, и каждое бьётся здесь. Ставим заслон у ворот, камни на стены, стрелы к лукам. Женщины и дети – в дом совета, там толстые стены и тайный ход к реке. Если придётся – уйдём по воде.

Тарк спустился и встал рядом.

– Кедр – позвал он, – бери лучников, встань у главных ворот. Маврика! – пришлось крикнуть, чтобы она услышала его. – ты распредели копьеносцев и метателей по стенам. Пусть ни один шаг врага не останется незамеченным.

Вдали, над пыльной дорогой, уже чётко проступали ряды вражеского войска. Маврика смотрела на знамя: на крошечную колибри, сжимавшую алую нить. И в этом жесте было что‑то до боли знакомое – она держала его в детстве, когда давала клятву в верности племени. Знамя Вейры – колибри на полотне, крошечная и стремительная, сжимала алую нить в лапках, будто держала саму судьбу.

– Это моё племя, – прошептала. – Я выросла под этим знаменем. Я училась держать клинок по приказу той, что сейчас ведёт их вперёд. Я не хочу… я не могу видеть, как мы убиваем друг друга. – по её щеке скользнула одна‑единственная капля, тут же высохшая на горячем ветру.

Солнце било в алую нить на знамени и казалось, будто она светится изнутри как живая искра, которую колибри удерживала в лапках. Строй врага накатывал, ровный и тяжёлый, как прилив: впереди – копейщики с длинными древками, за ними – лучники, чьи колчаны ломились от стрел, а по флангам скользили лёгкие отряды – быстрые, хищные.

Тарк стоял у ворот, он был удивительно споен снаружи, только жар воздуха и тяжесть ожидания. Рядом, чуть впереди, высился Кедр – в глазах читалась привычная, упрямая злость: он не любил ждать, ему хотелось броситься вперёд и наконец встретить врага .

Над вражеским строем прокатился низкий, раскатистый звук рога – резкий, как удар хлыста. Лёгкие отряды рванулись вперёд, скользя по пыльной земле, будто не касаясь её, и в этом движении была та самая стремительность колибри – смертоносная, точная, беспощадная.

Вдруг Маврика подняла руку.

– Дайте мне минуту, – сказала она твёрдо. – Не стреляйте. Я хочу поговорить с ней.

Тарк нахмурился:

– Маврика…

– Я прошу не убивать сразу. Дайте мне возможность доказать ей, что мы не враги.

Тарк смотрел на Маврику – с недоверием, с тяжёлой тревогой, он знал, если она ошибётся, то он может её потерять.

– Минута, – наконец выдохнул он, резко кивнув. – Больше не дам. Если она поднимет копьё – мы ударим. Я дам тебе только минуту...

Маврика не поблагодарила. Не было времени на слова благодарности. Она шагнула к самому краю стены, туда, где камень уже раскалился от солнца и расправила плечи, подняла голову – и крикнула, вложив в голос всю силу:

– Вейра! Посмотри на меня! Мы не враги!Мы не хотим войны! Зачем ты ведешь народ на погибель! Я стою здесь, чтобы сберечь тех, кто мне стал родным! Сдавайтесь и заходите сюда друзьями.

Ветер подхватил её слова и понёс вниз, к вражескому строю. В рядах племени Вейр что-то дрогнуло. Через пару минут из племени выехала женщина – переговорщица, она направилась к воротам. Они со скрипом приоткрылись ровно настолько, чтобы в щель могла пройти одна фигура – без оружия, без свиты, только с тяжёлым взглядом и печатью долгих дорог на лице. Женщина из племени ступила на землю поселения, подняла голову и огляделась, проверяя, не ударит ли сейчас стрела с башни, а затем произнесла:

– Я буду говорить с Тарком.

Тарк не стал ждать приглашений.

– Говори – просто сказал он.

Женщина чуть склонила голову – не поклон, а скорее жест признания.

– Наш вождь хочет, чтобы ты сам пришёл на переговоры, – в голосе её не было ни вызова, ни угрозы – только сухая необходимость передать приказ. – У неё есть предложение.

По площади прокатился гул паники, и тяжёлого понимания, что Тарк может не вернуться.

– Один ?

– Да, – твёрдо сказала она.

– Хорошо, – согласился он.

Она сделала ещё один шаг, теперь уже окончательно выходя за ворота, и пошла обратно к строю, прямая и собранная.

Маврика подошла к Тарку.

– Что она хочет от тебя, – сказала она просто. – Или это очередная демонстрация власти?

Тарк не ответил сразу. Он смотрел вслед уходящей женщине, пока её фигура не слилась с пыльной тенью строя, и только потом медленно перевёл взгляд на Маврику.

– Не думаю, что это демонстрация, – тихо сказал он. – Если бы Вейра хотела показать силу, она бы не стала присылать одну переговорщицу без прикрытия. Она бы ударила сразу. Это… проверка. Проверка того, насколько я готов поставить на кон себя ради всех нас.

– И ты готов? Просто выйти туда, один, без меча – туда, где тебя могут встретить копьём? Она же знает, мое слабое место – это ты, наша любовь.

– Готов, – просто ответил он. – Потому что если я не пойду, они решат, что мы боимся. А если я пойду – у нас появится шанс договориться. Даже если этот шанс – одна искра на ветру. Я не хочу крови.

Маврика шагнула к нему в плотную, чтобы он видел её глаза.

– Ты говоришь «я не хочу крови», а сам ставишь на кон то, что дороже любой победы. Ты думаешь, если ты выйдешь безоружным, она увидит в этом благородство? Она увидит риск. И если она хоть на миг почувствует твоё слабое место она ударит именно туда. Она заставит тебя выбирать: а вот что поставит перед выбором...

Рядом снова возник Кедр. Он просто встал рядом, тяжёлый, надёжный, как скала у порога. Тихо, почти не разжимая губ, произнёс:

– Это ловушка – я пойду следом.

– Нет, – Ты нужен здесь. Если что-то пойдёт не так – здесь должен быть тот, кто примет осознанное решение. Ты. Маврика. Нельзя, чтобы паника пробежала по рядам, как огонь по сухой траве.

Тарк снова посмотрел на неё, на ту, ради которой был готов на всё. Между ними оставалось всего полшага, он просто коснулся её губ – нежно, как лепесток розы, едва касаясь, словно боялся спугнуть этот хрупкий миг.

Маврика на секунду замерла – будто весь мир сжался до этого лёгкого прикосновения. Она медленно прикрыла глаза, принимая этот поцелуй не как утешение.

Где‑то рядом Кедр тихо кашлянул, отводя взгляд, чтобы не мешать, но не отходя ни на шаг – потому что долг не ждёт, и время не стоит на месте.

Тарк отстранился, но не отпустил её руку – держал ещё секунду, впитывая тепло, которое должно было греть его. Потом мягко разжал пальцы и улыбнулся ей.

– Я вернусь, снова вернусь...– тихо сказал он, глядя ей прямо в глаза.

Маврика кивнула – без лишних слов.

И Тарк повернулся к воротам – как человек, который уходит в неизвестность. Он шагнул вперёд, ровно и спокойно, и скрип петель теперь звучал как приговор, как порог, который нужно пройти, чтобы потом открыть дверь – и войти домой.