Текст книги "Фрагмент (СИ)"

Автор книги: Илья Гвин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 19 страниц)

Глава 18 – Дарн уходит

Сначала всё ещё можно было делать вид, что руины просто снова показали дурной норов. Крис работал на поле, вечером гонял копьё в дальнем углу двора и упрямо водил Ци по знакомому пути до верхнего стыка над теменной жилой. Рейн держал дом и работу ровно, Мира говорила меньше обычного, Барт на поле всё так же болтал, а Кеш и Сая продолжали шуметь за двоих. На первый взгляд жизнь не сдвинулась.

Но к концу первой недели ту четвёрку наёмников уже перестали называть людьми, которые вот-вот покажутся у ворот. На рынке про них говорили как о пропавших. Сначала вполголоса, потом уже без понижения голоса, будто одно и то же слово, повторённое много раз, делало случившееся понятнее.

Потом начали исчезать одиночки. Сначала парень из западных окраин не вернулся из ближнего пояса. Через два дня не пришёл старый сборщик, который раньше хвастался, что знает руины лучше собственной улицы. Люди ещё говорили про жадность, про дурную голову, про то, что нечего лезть дальше привычного, но само это «в такое время» звучало всё чаще.

На второй неделе и те, кто возвращались, стали приходить другими. У одного был рваный бок, будто зверь ударил вскользь и не дожал. Другому разодрало икру на плитах, когда он сорвался с места, где, по его словам, раньше всегда было тихо. Кто-то приносил только грязь и царапины, но смотрел уже как человек, который весь путь назад слушал, не идёт ли за ним что-то ещё.

Руины в разговорах людей начали вести себя не так, как должны. Говорили о пустых лежках, о зверях, сорвавшихся со своих мест, о проходах, где вдруг становилось слишком тихо. Одни твердили про нового альфу из глубины, уровня пика второго этапа или даже начала третьего. Другие вспоминали старые страшилки про древних тварей, забытых конструктов и големов, которые могли шевельнуться в глубине, если там что-то пошло не так.

Крис всё это цеплял краем, между делом. Утром поле, потом вода, работа по двору, вечером тренировка и медитация. Но сами дни от этого не становились легче.

Тренироваться он стал злее, почти молча. Не потому, что кто-то стоял рядом и гнал, а потому что внутри всё время сидело одно и то же чувство: если дальше в руинах и правда что-то сдвинулось, то того, что у него есть сейчас, может не хватить в самый дурной миг. Он выходил в дальний угол двора, где хватало места для копья, и начинал с простого. Стойка. Шаг. Выпад. Возврат. Снова шаг. Снова выпад. Поначалу тело шло по накатанному, как шло бы и без него, но Крис теперь не отпускал движение на половине. Если плечо уходило выше, чем надо, он повторял ещё раз. Если нога ставилась слишком шумно или вес проваливался не туда, останавливался и начинал заново. Иногда уже после поля руки гудели так, что древко казалось тяжелее обычного, а пот с висков капал на пыль у ног, но он всё равно делал ещё несколько проходов, пока не чувствовал, что тело перестало лениться хотя бы в самом очевидном.

С медитацией было почти так же. Средоточие он находил быстро, грудную и горловую жила уже принимали нить без прежней тесноты, теменная тоже держалась ровнее, но выше всё ещё ждал тот самый глухой верхний стык. Крис подводил к нему Ци раз за разом и не рвал её вперёд сдуру, как рвал бы раньше. Теперь он дольше держал нить у самого упора, слушал, как она давит в узкое место, как дрожит и норовит соскользнуть, и упрямо возвращал её обратно, когда та начинала уходить. Прорыва это не давало, зато день за днём в нём крепло другое ощущение: четвёртый слой уже не был для него случайной удачей, он становился работой, которую надо держать руками, спиной, дыханием и головой сразу.

Последней каплей стал караван. Три десятка человек – возницы, охрана, двое торговцев, несколько подручных – ушли по дороге, которую в Карш-Закате считали безопасной даже в плохое время, не через руины и не боковым обходом, а по обычному тракту. К вечеру караван не пришёл к следующему посту, к утру не вернулся гонец, а ещё через день стало ясно, что и обратного следа никто не видел.

После этого в деревне будто что-то осело. На рынке говорили тише, у ворот дольше задерживали взгляд на дороге, а в Гильдии уже не пытались делать вид, что дело только в чужой неосторожности. Дарн в те дни почти не бывал дома засветло. Возвращался поздно, ел молча, иногда уходил ещё раз, и Крис впервые за всё время поймал себя на том, что ждёт не его слов, а самого момента, когда он наконец скажет вслух, к чему всё идёт.

Дарн сказал за ужином.

Не до еды и не после, а как раз тогда, когда все уже сели, хлеб был разломлен, Кеш успел что-то уронить под лавку и Мира сделала вид, что не заметила. В доме стоял обычный вечерний шум: ложки, миски, короткие фразы, Сая что-то рассказывала про девочку из соседнего двора, которая якобы нашла в курятнике камень с лицом. Рейн жевал молча. Крис думал о том, как шла медитация в полдень.

Дарн ел молча, а потом положил ложку.

От этого все как-то сразу притихли, хотя он ещё ничего не сказал. Даже Кеш вылез из-под лавки с куском хлеба в руке и замер, будто его поймали не за хлебом, а за чем-то важным. Сая замолчала на середине про камень с лицом. Мира, которая уже открыла рот, чтобы что-то сказать, закрыла его.

– Ухожу утром, – сказал Дарн.

Мира подняла глаза.

– Куда?

– Костяная Пустошь.

Сая перестала жевать. Кеш посмотрел сначала на Дарна, потом на Рейна, пытаясь понять, насколько это страшно по лицам старших. Рейн лица не изменил, но ложку больше не поднял.

Крис тоже замер.

Костяную Пустошь знали все, даже дети, хотя говорили про неё редко и обычно без подробностей. Сухие земли за дальними разломами, белые кости зверей в камне, старые тропы, которые меняются после пылевых ветров. Взрослые говорили, что там не кричат без причины. Не самое глубокое зло мира, но место, куда нормальные люди без нужды не ходят, а ходят те, кто умеет ходить в такие места.

– Заказ? – спросил Рейн.

Дарн кивнул.

– Идём глубоко, смотреть, откуда всё это пошло и что именно сдвинулось у северной кромки. Если наткнёмся на пустотника – отметим путь и вернёмся с вестью. Если это зверь или ещё какая дрянь из руин, будем решать на месте.

– Кто идёт?

– Я, Варс, двое из Горн. Проводник от Гильдии.

Мира поставила миску чуть громче, чем нужно.

– На сколько?

– Две недели.

В доме стало тихо уже по-настоящему.

Две недели звучали не страшно, почти обычно: искатели уходили и на большее. Но почему-то именно эти «две недели» сразу легли в голову как срок, к которому потом придётся возвращаться не завтра и не скоро, а в то утро, когда кто-то вдруг скажет: время уже прошло.

Сая, молчавшая какое-то время, осторожно спросила:

– А там правда пустотники есть?

– Могут быть, – сказал Дарн.

– А они как выглядят?

– По-разному.

– А ты видел?

– Да.

Сая, видимо, ждала большего. Не дождалась. Крис заметил, как Кеш снова покосился на Рейна – уже не столько пытаясь прочитать страх, сколько просто ища какого-нибудь взрослого взгляда, который скажет: ерунда, бывает, всё будет нормально.

Дарн продолжил есть, как будто главная часть была сказана и теперь можно вернуться к супу.

– Рейн, – сказал он через несколько ложек. – Поле держишь по-прежнему порядку. В руины пока не лезешь дальше ближнего пояса.

– Понял.

– Если прижмёт, бери работу в чужом секторе. Или вообще через другой город. Здесь глубже не суйся, пока всё не устаканится.

– Понял.

– Мира, деньги в верхнем ящике. Не все. Если придёт сборщик от Галод – пусть говорит с Рейном.

Мира только кивнула, и пальцы у неё на краю стола на миг сжались сильнее. Больше она ничего не сказала и ни о чём не спросила – ни про дорогу, ни про опасности, ни про то, хорошо ли он снаряжён.

– Кеш, без руин.

Кеш сразу возмутился:

– Я и не собирался.

Дарн посмотрел на него.

– Без руин.

– Ладно.

Сая фыркнула, но тихо.

Мира не фыркнула. Она только подвинула к Кешу миску поближе, будто этим можно было удержать его возле стола ещё на две недели.

Потом Дарн посмотрел на Криса – не дольше, чем на остальных, и всё же Крис сразу это почувствовал.

– Тренировки не бросай, – сказал Дарн.

Крис кивнул.

– И медитацию.

– Не брошу.

Дарн ещё секунду смотрел. Как будто хотел добавить что-то, но не добавил. Или Крис сам захотел, чтобы хотел. Иногда трудно разобрать, что на самом деле было сказано, а что ты сам придумал в паузе.

– Хорошо.

Это «хорошо» не было похоже на похвалу. Скорее на узел на ремне: проверил, затянул, можно идти дальше.

Разговор на этом закончился, и ужин продолжился. Кеш через какое-то время снова начал говорить, но уже тише; Сая спросила, бывают ли в Костяной Пустоши кости выше дома, Мира велела ей есть. Рейн молчал. Дарн ел так же, как всегда.

Крис сидел и думал, что странно: человек ещё здесь, за столом, вот он тянется к хлебу, тень от плеча падает на стену, а дом уже будто начал привыкать к его отсутствию.

Уснуть не получилось, и это было странно. Крис не волновался – или, по крайней мере, не думал о себе как о том, кто волнуется. Дарн уходил в экспедиции и раньше, не в первый раз. Две недели не срок, группа большая, с гильдейским проводником, а не одиночный выход. Всё это было правдой, Крис это знал, и всё равно лежал в темноте без сна.

За перегородкой было тихо. Кеш спал – его дыхание всегда выровнивалось быстро, он умел отключаться. Рейн ещё не вернулся, должно быть, сидел где-то снаружи – у него была привычка курить на краю двора вечером, когда думал о чём-то.

Потом из другой части дома донёсся тихий звук: ремень тянули через пряжку, скрипнул ящик, что-то тяжёлое осторожно переставили по деревянному полу. Дарн собирался, а Крис лежал и вслушивался в эти шорохи.

Он не встал. Лежал и слушал, как человек за стеной укладывает что-то в сумку, переставляет, раскрывает, затягивает. Иногда была долгая пауза – наверное, проверял список или думал. Потом снова тихое движение. Всё это продолжалось долго, дольше, чем казалось бы нужно. Значит, тщательно. Значит, место, куда идёт, требует тщательности.

Слово «пустотник» не выходило из головы.

Крис думал о нём не так, как Сая, – не как о жути из рассказов. Слово просто засело в голове и не уходило. Если там и правда был пустотник, значит, дело уже не для обычных людей: туда шли такие, как Дарн, умеющие читать следы, держать голову холодной и не лезть вслепую на то, с чем ещё не разобрались.

За стеной снова тихо зашуршало.

Крис думал: у Дарна всё важное часто выглядело как обычное. Вот так же, наверное, выглядела бы любая другая ночь – чуть позже лёг, что-то переложил, поправил. Если не знаешь, что завтра он уйдёт в Костяную Пустошь, то и не поймёшь, что это другая ночь.

Потом за стеной всё стихло.

Крис полежал ещё и наконец закрыл глаза проваливаясь в беспокойный сон.

Утром Дарн вышел до рассвета.

Крис проснулся от тихих шагов в коридоре – сразу, как только они появились, будто часть его не спала.

Не сразу понял, почему проснулся. Потом услышал ремень, пряжку, короткий скрип двери. За перегородкой Кеш спал. В доме было темно, только в щели ставни серела узкая полоска раннего света.

Крис встал и подошёл к окну.

Во дворе Дарн уже стоял с сумкой через плечо. Сумка была большая – не та, с которой он ходил в ближние вылазки. Другая, с широкими лямками и боковыми крепёжными петлями. Рейн рядом держал вторую, меньше. На земле у их ног лежал свёрнутый плащ, короткая лопата и связка ремней. Они говорили тихо, Дарн что-то объяснял, показывал рукой куда-то в сторону западного поля. Рейн слушал, кивал.

Мира вышла на порог – закутанная в старую накидку, с волосами наспех убранными назад. В руке держала свёрток. Подошла к Дарну. Он взял свёрток, не смотря на неё, сунул за пазуху или под клапан сумки. Кивнул. Мира постояла рядом. Что-то сказала – Крис не слышал что. Дарн ответил коротко.

Никаких долгих прощаний – у Дарна вообще всё важное часто выглядело как обычное.

Потом он пошёл к калитке.

Рейн шёл рядом – только до калитки. Встал у столба, оперся. Мира так и осталась у порога.

Калитка тихо открылась. Дарн вышел на улицу тяжёлый от снаряжения, но шёл ровно, без спешки и без лишней возни. На фоне серого предрассветного неба он быстро потемнел, прошёл вдоль стены и исчез за поворотом.

Крис ещё стоял у окна. Поворот уже был пуст, улица тоже. Серый свет всё светлел, но медленно, будто нехотя. Рейн у калитки постоял ещё немного, потом поднял оставшийся ремень с земли, свернул его слишком аккуратно и занёс в сарай. Мира помедлила на пороге и вошла обратно в дом – не торопясь, тихо. Крис слышал, как она идёт по коридору мимо его двери, но дверь так и не открылась. Сая не вышла. Кеш, наверное, всё ещё спал или делал вид. Крис стоял у окна долго, пока двор не стал просто двором – без движения, без шагов, с пустым местом у калитки. Только ветер чуть шевелил ворот на вбитом в сарай гвозде, а деревья за забором начинали сереть.

Потом пошёл на поле.

Первый день без Дарна был обычным.

Именно это оказалось труднее всего – что обычным. Поле, жара, инструмент в руках, рядом другие батраки. Горн распределил участки, как всегда. Работа была та же: земля, трава, пыль, тяжесть инструмента к полудню.

Крис думал, что всё будет по-другому: пустота станет ощутимее, кто-нибудь что-нибудь скажет, само утро пойдёт не так.

Никто ничего не сказал. Рейн в тот день почти не показывался на поле: с утра проверил инструмент у двери, коротко переговорил с Горном, потом мотался между двором, амбаром и домом, где теперь на нём держалось всё сразу. Не суетился, не дёргал никого, просто вёл себя так, будто всё в порядке, и это само по себе означало, что нужно тоже вести себя так, будто всё в порядке.

В обед Крис сидел в тени амбара с едой в руках, жевал и думал вяло, без ясной мысли, а потом один раз поймал себя на том, что смотрит в западную сторону. Там было обычное небо – жёлто-белое от жары, без пятен. Потом он поднялся и пошёл обратно работать.

Вечером дома был суп, который Мира сварила не так хорошо, как в обычный день, – она явно думала о чём-то другом, и суп вышел жидковатым и чуть пересоленным. Кеш это заметил, открыл рот и закрыл: поймал взгляд Саи и решил не говорить. Поужинали молча. Рейн съел всё без комментариев.

После ужина Крис вышел во двор. У сарая висел пустой крюк, вбитый в доску ещё давно; иногда на нём оставались ремень или сумка Дарна, если тот возвращался поздно и не разбирал снаряжение до утра. Сейчас крюк был пуст, и от этого вся доска вокруг него будто смотрелась иначе.

Крис постоял у него минуту, потом пошёл в дальний угол двора, где было достаточно места. Встал в стойку, сделал несколько разогревочных движений без вложения и взялся за копьё всерьёз. Когда тело вошло в ритм, думать стало легче. Стойка, шаг, выпад. Снова шаг. Снова.

Потом он присел у стены и начал медитировать. Средоточие нашлось сразу, нить пошла мягко. Грудная, горловая, теменная – всё откликнулось ровно, а дальше, к затылочной, всё ещё стоял тот же глухой верхний стык. Крис доводил Ци до него и держал там два три-удара сердца, без рывков. Дальше пока было тихо, но и на большее было пока рано надееться. до пятого слоя было ещё долго.

Когда Крис открыл глаза, во дворе уже совсем стемнело. Из щели под кухонной дверью шёл слабый свет – Мира или Рейн ещё не легли. Ночь была тёплая, звёзды над двором яркие.

Крис поднялся не сразу и ещё немного постоял, глядя в темноту за забором.

«Две недели – не срок», – повторил он про себя не потому, что не верил, а просто чтобы это было сказано вслух хотя бы внутри.

Глава 19 – Две недели

Первая неделя без Дарна прошла так, будто дом изо всех сил старался не заметить его отсутствия.

Утром всё было как обычно: Мира будила Кеша по два раза, Сая спорила по мелочам, Рейн проверял инструмент у двери и коротко бросал, кому что не забыть. Поле ждало. Земля не знала, что Дарн ушёл в Костяную Пустошь, и легче от этого не становилась.

Крис работал, ел, по вечерам выходил в дальний угол двора с копьём и сидел у стены после тренировки, ведя нить Ци по знакомому пути до верхнего стыка над теменной жилой.

Дом снаружи выглядел как прежде. Вот только внутри у каждой вещи будто пропал тяжёлый центр.

Первые два дня это особенно чувствовалось за столом. Никто не говорил об этом вслух, но место Дарна оставалось пустым как неубранный инструмент, который вот-вот снова возьмут в руку. Мира по привычке ставила миски на стол тем же порядком, что всегда, и только на третье утро вдруг задержала ладонь на лишней миске, чуть сдвинула её в сторону и больше уже не доставала. Кеш заметил это, конечно, но промолчал. Сая тоже ничего не сказала, хотя обычно лезла языком во всё раньше мысли. Даже это было новым: в доме стало больше вещей, которые все видят и обходят.

Рейн взял на себя контроль всего без лишних слов. Не как Дарн, а по-своему: чаще проверял, чаще уточнял, чаще заставлял переделывать то, мимо чего Дарн иной раз прошёл бы молча. Дарново молчание давило и само ставило человека на место. Рейново было другим.

Барт на поле пытался держать привычный шум за двоих. Болтал про хлебника, у которого треснула новая печь, про чью-то кошку, родившую целую толпу котят, про Руга, который всё ещё не придумал, как отыграться за старый спор. И про того самого торговца с перьями, который куда испарился прошлой ночью. Крис отвечал. Иногда даже усмехался. Но несколько раз за день всё равно ловил взглядом дорогу к северной стороне, а по вечерам, сам того не замечая, задерживался у пустого крюка у сарая, где раньше иногда висели ремень или сумка Дарна.

Днём Карш-Закат жил как обычно, и это тоже раздражало. На рынке всё так же торговались за лук и соль, у колодца спорили, кто вчера опять не закрыл ворот как следует, в переулках орали дети, а старики у стены всё с тем же видом ругали жару, будто жара была новой и лично к ним несправедливой. Только если задержаться рядом подольше, становилось слышно, что обычные разговоры всё чаще скатываются в одно и то же: кто что слышал про север, кто видел у Гильдии нового проводника, чью телегу задержали у ворот и правда ли, что караванщики теперь ходят только группами. Не крик, не паника – скорее деревенская привычка заранее обговаривать ещё не случившуюся беду.

На пятый день Крис случайно увидел Миру за деньгами.

Он зашёл на кухню за водой, думая, что там никого, а Мира сидела у стола одна. Перед ней лежали монеты, разложенные маленькими кучками: медные отдельно, серебряные отдельно. Она пересчитывала их быстро, потом останавливалась, снова перебирала и откладывала в сторону.

Крис хотел сразу уйти, но Мира заметила его.

– Что стоишь?

– Ничего.

– Если ничего, принеси воды.

Он принёс. Пока ходил, думал, стоит ли что-то сказать, но ничего в голову не приходило. Когда вернулся, монеты уже были убраны, только Мира сидела всё так же прямо и смотрела в кружку, будто продолжала считать уже без рук.

– Денег мало? – спросил Крис.

Мира подняла на него взгляд.

– Да как обычно, на месяц с запасом, а там и урожай вскоре с нашего поля, да и устаканится всё, Рейн и Дарн опять будут по руинам лазить с утра до ночи.

Она сказала это спокойно, но не так, как говорят про вещь, о которой можно больше не думать.

– А потом? – спросил он.

Мира повела плечом.

– Потом будет всё как обычно.

Она помолчала и добавила уже суше:

– Дарн деньги не прячет под лавку ради красоты. У него всё уходило в дело. Еда, одежда, снаряжение, мази, взносы в Гильдию. На сейчас у нас есть запас. Но я должна понимать, что у нас на руках, если он задержится дольше.

Крис молча кивнул.

Тогда он впервые понял это по-настоящему. Дарн не был бедняком, и дом не жил от вылазки к вылазке. Запас у них был, иначе Мира не говорила бы так спокойно. Но и бесконечным он не был. Пока Дарн ходил в вылазки и приносил своё, это почти не бросалось в глаза. Теперь же впервые нужно было считать, на сколько дома хватит того, что уже есть, если человек, на котором держалась самая тяжёлая часть заработка, задержится надолго.

После этого Крис стал смотреть на домашние вещи иначе. Не как на знаки уже начавшейся беды, а как на вещи, у которых тоже есть мера: бурдюки изнашиваются, ремни трескаются по сгибам, мазь в банке когда-нибудь кончается, зерно в мешке не прибывает само. Дом всё ещё выглядел крепким, и таким он пока и был. Просто теперь Крис яснее видел, что эта самая крепкость у него не из воздуха.

В тот же вечер он застал Рейна у сарая. Тот сидел на корточках над раскрытой сумкой Дарна и перебирал мелочь, на которую раньше Крис даже не смотрел бы дважды: иглы, запасные ремешки, маленький точильный камень, свёрток с крючьями, сухую мазь в глиняной баночке, моток тонкой верёвки. Всё это Рейн раскладывал на две стороны – нужное сейчас и то, что пока может подождать.

– Это зачем? – спросил Крис.

Рейн не сразу поднял голову.

– Чтобы потом не выяснять в последний момент, что у нас ремней на полтора человека, а крючья тупые.

Он взял в руки баночку, сковырнул ногтем засохший край и хмыкнул:

– Эту Мира ещё, может, ещё и сможет вернуть к нормальному состоянию. Но выбросить было бы, конечно, легче.

Крис присел рядом. От сумки пахло кожей, пылью и чем-то знакомым, дарновским. От этого у него внутри неприятно свело.

– Думаешь, надолго? – спросил он.

Рейн наконец посмотрел на него.

– Думаю, что ждать с такими вещами глупо.

Сказал он это спокойно, как про что-то совсем очевидное, и сразу поднялся.

Рейн повесил на гвоздь один из дарновских ремней и подозвал Криса ближе.

– Смотри.

Крис подошёл.

Рейн провёл пальцем по внутренней стороне кожи, почти у самой пряжки. Там шёл тёмный надлом, ещё не трещина, но уже близко.

– Ещё пару хороших выходов, и лопнет, – сказал он. – Снаружи не видно. Под нагрузкой полезет.

– Перешить можно?

– Можно. Если есть чем. Если есть время. Если не делать вид, что такие вещи чинятся сами.

Он сказал это без укора, но Крис всё равно почувствовал, будто ему этим ремнём коротко щёлкнули по лбу. В доме и правда слишком многое раньше выглядело как само собой разумеющееся. Тот же бурдюк с водой просто висел у двери. Тот же крюк под факелы просто был. Верёвка просто не рвалась. Теперь каждая такая мелочь вдруг требовала чьих-то пальцев, взгляда, памяти, времени.

Позже, когда совсем стемнело, Мира села у лампы штопать рубаху Кеша. Сая тёрла на плоском камне сушёный корень для завтрашнего отвара и каждый раз морщилась от горечи, будто от одного запаха рот уже сводило. Кеш пытался доказать, что латка у него на локте и так держится хорошо, а Мира даже не слушала. Она вдела нитку, стянула ткань и только тогда сказала:

– Пока отец ходит, всё всегда кажется простым. Что зерно есть само по себе, ремни чинятся сами и мазь тоже как-то не кончается. А потом стоит ему задержаться на две недели, и сразу видно, сколько у дома мелких ртов.

– У дома нет ртов, – машинально сказал Кеш.

– Зато у вас есть, – отрезала Мира, не поднимая глаз.

Сая фыркнула. Кеш хотел ещё что-то ляпнуть, но увидел, что даже Рейн не усмехнулся, и притих.

Крис сидел у стены и слушал. Разговор был совсем не про беду, не про край и не про завтрашний голод. Скорее про то, из каких ниток вообще сшит дом. Раньше он об этом не думал. Дом просто был. Теперь же вдруг стало видно: у каждой такой простоты есть руки, которые её держат.

На следующий день после поля Мира заставила его лезть на крышу сарая, потому что у северного угла опять подняло доску. Ветер там всегда бил сильнее, а Дарн всё откладывал починку до более свободного дня. Крис залез, лёг животом на горячие доски и долго возился с кривыми гвоздями, пока внизу Мира подавала молоток и ворчала, что если он уронит его ей на голову, ужина они не дождутся. Потом пришлось ещё лезть к забору, где снова отошла старая планка. Потом таскать воду, потому что Кеш куда-то делся именно тогда, когда дело дошло до ведёр. Вечером руки гудели уже не только от поля и копья, а ещё и от этой домашней мелочи, которая раньше казалась просто фоном. Но именно из неё и набирался день, если в доме нет человека, который обычно держал на себе самую тяжёлую его часть.

На седьмой день Рейн ушёл к западным воротам после работы. Не по полю, не отдыхать, а именно посмотреть дорогу. Постоял там недолго, поговорил со стражником, вернулся. Со стороны это могло сойти за обычное дело. Но Крис знал: Рейн считает дни так же, как считает их весь дом, просто не даёт этому выйти наружу раньше срока.

Вечерами Крис тренировался дольше обычного. Не потому, что кто-то стоял рядом и гнал, а потому, что если руки заняты делом, в голове становится тише.

Начинал он почти всегда с копья и входил в работу с ним так, как вбивал Дарн: сначала собрать тело в порядок, а уже потом вкладываться в удар. Поставить ноги как надо. Не вылезти грудью вперёд раньше наконечника. Первые выпады тело ещё делало ровно, на том, что давно вбилось в руки и спину. Настоящая работа начиналась позже, когда уставали плечи и сбивалось дыхание. Вот тогда и становилось видно, где он ещё плошает: левая нога начинала запаздывать, кисть шла не так чисто, корпус опять норовил полезть вперёд. Тогда Крис останавливался, злился на себя и делал тот же проход заново, пока удар не начинал идти чище. После копья он нередко брал деревянный кинжал Рейна и гонял у стены связки до тех пор, пока предплечья не наливались тяжестью.

Иногда под конец из сарая выходил Рейн. Постоит в темноте, посмотрит, как Крис ведёт древко, и скажет одно-два слова. Без лишнего, но так, что сразу ясно, где удар опять пошёл вкривь.

– Не тянись за наконечником.

Или:

– Левая нога опять отстала.

Один раз Крис не выдержал:

– Ты вообще можешь сказать что-то хорошее, когда у меня выходит не совсем хреново?

Рейн подошёл, взял у него копьё, сам коротко выбросил его вперёд и вернул обратно.

А потом без замаха ткнул Криса пальцами под затылок – не сильно, но достаточно, чтобы тот сразу выпрямился.

– Умею, – сказал он. – Сейчас уже терпимо.

Крис фыркнул, сам не зная, злиться ему или всё-таки усмехнуться.

– Щедрость невиданная.

– Не наглей.

Рейн уже повернулся к сараю, но всё-таки бросил через плечо:

– Ровнее держишь, чем неделю назад.

Вот это Крису почему-то и запомнилось сильнее всего. Не поддёвка даже, а то, что Рейн всё это время всё-таки смотрел.

С медитацией было почти так же. Ци шла ровно, четвёртый слой держался, а выше, у стыка за теменной жилой, всё ещё лежало то самое узкое, глухое место. Крис не рвал нить вперёд, как рвал бы раньше. Теперь он просто подводил её к упору и держал там, пока не тело не начинало сводить судрогой. Иногда ему казалось, что он только зря упрямится. Иногда – что именно эта тупая, ровная работа и есть сейчас единственная нужная ему вещь.

Иногда, уже после медитации, он сидел у стены дольше обычного и слушал двор. Не звуки даже, а то, как они изменились. Раньше в это время почти всегда находилось что-нибудь дарновское: шаг у калитки, сухой стук копья о стену, ремень, брошенный на крюк, короткое слово Рейну через двор. Теперь вместо этого были шорох метлы в руках Миры, далекий лай, скрип ведра и ночной ветер в щели забора. Дом пока держался. Но держался уже не тем весом, к которому все привыкли.

На четырнадцатый день Дарн не вернулся.

Утром никто этого не сказал вслух. Вот что Крис запомнил сильнее всего. Не крик, не тревогу, не разговор за столом, а это молчание. Все знали, какой сегодня день, и всё равно держались так, будто день как день.

Мира поставила кашу. Кеш ел слишком быстро и несколько раз смотрел на дверь. Сая спросила, можно ли после работы зайти к Лине, и получила обычное «если всё сделаешь». Рейн зачем-то проверял ремень на сумке, хотя сумка ему в поле была не нужна. Пальцы у него двигались медленно, аккуратно. Слишком аккуратно.

Дарн сказал две недели – две недели кончились сегодня.

Но утро не обязано было сразу принести человека к двери. Он мог вернуться к полудню. К вечеру. Ночью. Мог задержаться из-за ветра. Мог ждать проводника. Могло быть много причин. Именно поэтому никто ничего не говорил, было слишком рано разводить какую-либо суету.

После завтрака Рейн распределил работу как обычно.

– Нормы без изменений, – сказал он.

Крис взял мотыгу. Поле встретило их сухим утренним светом и той же плотной землёй, которая всегда поддавалась железу тяжело. Барт сначала пытался говорить, но быстро понял, что сегодня слова не цепляются. Даже у него.

Они работали молча добрых полчаса, прежде чем Барт пробормотал, не поднимая головы:

– Вернётся.

Крис не посмотрел на него.

– Я знаю.

– Я не тебе.

– А кому?

Барт пожал плечом.

– Себе тоже.

Около полудня, когда они сидели в тени у дальнего края поля и допивали воду, Крис всё-таки спросил:

– Ты что-нибудь слышал? О группе. О Костяной Пустоши.

Барт помолчал, потом сказал:

– Ничего конкретного. Говорят, на севере на прошлой неделе прошёл пылевой фронт. Могло занести тропу. Задержка – ещё не беда.

– Ты сам в это веришь?

Барт не ответил сразу.

– Я в это хочу верить, – сказал он наконец

После полудня у ворот поднялась пыль, и все на миг решили, что это они. У Криса внутри всё сразу сжалось, готовое стать чем угодно – облегчением, страхом, злостью, – но из пыли вышла телега Лартов. Пустая. Скрипя правым колесом, как всегда.

Работа продолжилась, только первые несколько минут мотыги звучали не в лад, будто каждому пришлось заново собирать себя по кускам.

Вечером Мира сварила густую похлёбку – не праздничную, просто сытнее обычного, как будто этим можно было хоть немного укрепить силы и настрой остальных. Сая сначала ещё болтала, потом осеклась. Кеш ждал, что кто-нибудь скажет: ну всё, задержка, бывает, завтра точно придёт.Рейн ел медленно, будто между ложками всё ещё что-то решал. Крис поймал себя на том, что слушает не разговор, а паузы между словами. Главное сидело именно в них.

После ужина Рейн ушёл из дома. Не сказал куда. Просто накинул куртку и вышел. Мира посмотрела ему вслед, но не остановила. Кеш открыл рот и закрыл – поймал взгляд Миры и сел обратно.

Крис подождал немного, потом тоже вышел. Сказал себе, что просто пройдётся по двору, но ноги сами увели его к боковой стене, откуда было видно дорогу к дому старейшины Горна. Свет в окне там уже горел. У двери стоял Варс-младший с перебинтованной ладонью и впустил Рейна без слов.

Ждать пришлось долго. Ночь опускалась медленно. В переулке пахло пылью и сухой травой. Из дома Горн доносился низкий бубнёж голосов, а иногда – короткий острый звук, будто кто-то резко перебивал другого.

Потом дверь открылась.

Рейн вышел не один. С ним был старший Горн и человек из Гильдии, которого Крис раньше видел у регистрационной стойки. Они говорили тихо, но несколько слов всё-таки долетели.

– ...подождать ещё день...