Текст книги "Фрагмент (СИ)"

Автор книги: Илья Гвин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 19 страниц)

Глава 26 – В троём и плохие новости

Кузня Руга стояла у южной улицы, чуть в стороне от жилых домов, и слышно её было ещё издали. Железо звенело по железу, меха дышали тяжело и ровно, а поверх этого шёл знакомый запах угля, горячего металла, гари и мокрой глины у стены.

Крис обычно туда не лез, если не звали, но на этот раз Кеш сам поймал его утром у калитки.

– Пойдём, – сказал он, уже перемазанный сажей. – Мастер просил ещё одну охапку угля притащить. Я один дважды бегать не хочу.

Крис взял мешок без спора.

От кузни Кеш в последние месяцы почти светился. После пропажи Дарна Руг взял его не только потому, что нужны были лишние руки. В деревне и так знали: Кеш – главный талант их поколения. В свои тринадцать он уже вплотную подошёл к четвёртому слою без единой пилюли и без чужой подпорки, и, если не через неделю, то через месяц должен был до него дожать. Про таких в Карш-Закате говорили просто: если не бросит работу над собой и попадёт в толковые руки, дойдёт как минимум до пика первого ранга, а может, и шагнёт во второй. Оставлять такого мальчишку без старшего над головой значило просто дать ему пропасть зря. Домой Кеш возвращался чёрный по локоть, пах дымом и железом, но говорил уже не как мальчишка, которому дали подержать взрослую работу, а как человек, у которого появилась своя опора.

У ворот кузни стояли двое из охотничьих семей. Один держал в руках искривлённый наконечник копья, второй – связку стальных петель для ловушек. Оба выглядели так, будто этой ночью спали мало, а ругались много.

Руг орал на кого-то изнутри:

– Если ещё раз польёшь мне рабочее железо как помои в корыто, я тебе этими клещами уши выровняю!

Из кузни донёсся чей-то обиженный голос:

– Это я не на железо, а на пол!

– А пол у меня, значит, сам потом высохнет и поумнеет?

Крис невольно усмехнулся.

Охотник с копьём глянул на него искоса.

– Весело вам тут.

Кеш скосил глаза на дверь кузни и хмыкнул:

– Это он сегодня ещё добрый. Пошли.

Крис пошёл за ним.

В кузне было жарко даже утром. На верстаке лежали гвозди, кольца, обломки ножей, полосы железа, связки старых заклёпок. В углу сохли две доски для тележного колеса. У стены стояло несколько древков: одно с петлёй под рогатину, другое с тяжёлым железным наконечником, ещё одно совсем голое, только стёсанное и пропитанное маслом.

Руг кивнул на мешок:

– Туда.

Потом только заметил Криса.

– А, это ты. Хорошо. Раз уж пришёл, придержи вон тот конец.

На наковальне лежала перекошенная скоба от телеги. Крис взялся щипцами, удержал металл, пока Руг правил форму короткими, страшно точными ударами.

Работа шла быстро, с той злой собранностью, которая бывает в хорошей кузне. Кеш носился от мехов к корыту и обратно. Охотники ждали у входа, перебрасываясь короткими словами.

– Опять на запад?

– А куда ещё. Южнее уже не охота, а стыд какой-то.

– Собак возьмёте?

– Возьмём. Только толку теперь от них меньше.

Руг слушал краем уха и не вмешивался, пока не закончил со скобой. Потом бросил её на верстак и протянул руку за искривлённым наконечником копья.

– Это где так?

– Камень под травой, – буркнул охотник. – Лежал в ложбине, собака дёрнулась, я шагнул не туда, полетел боком и всем весом воткнул копьё в камень.

– Не камень виноват, а твоя дурь, – отрезал Руг. – Два дня.

– Один.

– Тогда кривым и заберёшь.

Охотник сплюнул, но промолчал.

Крис стоял чуть в стороне и смотрел, как Руг крутит наконечник в руках. С копьём кузнец работал иначе, чем с мотыгой или скобой: внимательнее, суше, будто простым оно казалось только тем, кто ничего в нём не понимает.

– У тебя своё где? – спросил он вдруг, даже не оборачиваясь.

Крис не сразу понял, что это ему.

– Дома.

– Принеси вечером.

– Зачем?

Руг поднял на него взгляд.

– Затем, что у тебя вток уже, наверное, люфтит, а ты и не замечаешь. Или замечаешь, но думаешь, что так и должно быть.

Кеш хмыкнул, но тут же уткнулся в меха, когда кузнец дёрнул бровью.

Крис ничего не ответил. В последнее время древко и правда стало чуть по-другому сидеть в руках. Не так, чтобы мешало всерьёз, но прежняя чёткость в нём куда-то ушла. Крис думал, это от усталости или просто от собственных рук.

– После поля зайди, – сказал Руг уже спокойнее. – Если собираешься его держать, пусть хоть держится как надо.

После полудня жара встала над полем привычной давящей крышкой. Горн прошёл с дощечкой вдоль рядов, Лим по обыкновению работал так, будто земля была виновата лично перед ним, а Барт ближе к вечеру, как и в последние дни, сам перебрался к Крису поближе, ничего не объясняя.

– После работы куда? – спросил он, не отрываясь от мотыги.

– В кузню.

– Это ещё зачем?

– Руг велел копьё принести.

Барт бросил на него быстрый взгляд.

– А-а. Тогда и я пойду.

– Тебе туда зачем?

– Любопытно.

– Тоже мне причина.

– Для меня причина, – сказал Барт и снова уткнулся в землю.

В кузню они пришли уже на закате. Охотники всё ещё были там, только утренние сменились двумя другими. Один сидел на чурбаке и перетягивал сыромятный ремень на наруче, второй спорил с Ругом о цене на новые наконечники для стрел.

Крис подал копьё молча.

Руг взвесил его в ладони, повёл пальцем у втока, стукнул нижним концом о пол, потом хмыкнул:

– Ну вот. А я что говорил?

– Что?

– Что ты его гоняешь всерьёз, а не для вида. У втока дерево уже разболталось. Ещё немного, и пришлось бы всё время подправлять древко прямо в движении.

Крис нахмурился.

– Это правится?

– Если бы не правилось, я бы сейчас с тобой не разговаривал.

Он кивнул Кешу:

– Масло. Клин. И не стой столбом.

Пока Кеш носился по кузне, Руг усадил Криса на низкую лавку и велел держать древко ровно. Барт стоял рядом, скрестив руки, и смотрел так, будто присутствует при каком-то тайном обряде.

– Ты им часто работаешь? – спросил Руг, подгоняя клин.

– Каждый вечер.

– По тебе видно.

– Это плохо?

– Это лучше, чем если бы не было видно.

Он затянул крепление, провернул древко ещё раз и только потом выставил его Крису обратно.

– Держи.

Крис взял.

Разница была маленькой, но сразу ощутимой: копьё снова легло в руки ровно, будто из него исчезла та едва заметная расхлябанность, которая раньше вылезала в самом начале движения.

– Теперь ещё раз, – сказал Руг. – Только не маши, а просто выйди в стойку.

Крис послушался.

Кузнец обошёл его слева, ткнул пальцем в локоть, потом в нижнюю ладонь.

– Вот здесь не зажимай. Рука у тебя понимает, что делать, а плечо всё ещё лезет вперёд раньше времени.

Барт фыркнул.

– Ладно, это я запомню.

– Не для тебя сказано, – отрезал Руг.

Один из охотников, тот, что сидел на чурбаке, поднял голову.

Парень был года на три старше Криса и Барта, сухой, жилистый, с обветренным лицом и старым белым следом у виска. Двигался он спокойно, без лишней суеты, как человек, который уже знает, на что у него хватит тела. По деревне про него говорили коротко: шестой слой, крепкая рука, охотничий сын. Крис видел его и раньше, но имени не знал.

– Рука у него под копьё и правда есть, – сказал он. – Только торопится. Хочет достать раньше, чем подведёт длину.

Крис повернул голову.

– А ты откуда знаешь?

– Со стороны видно.

– Видно ему, – буркнул Барт с таким выражением, что Крис невольно покосился на него.

Охотник усмехнулся.

– Меня Вир зовут.

– Крис.

– Знаю.

Руг вернул копьё Крису окончательно.

– Если вечером гоняешь его всерьёз, приходи через пару дней ещё раз. Посмотрю, как сядет после работы.

Он уже отвернулся к наковальне, когда Вир сказал:

– Если хочешь, выходи как-нибудь на пустырь. У нас дома с длинным древком сейчас почти никто толком не возится, а одному быстро надоедает.

Барт тут же вскинулся:

– Вообще-то мы с ним и так уже выходим.

– Ну и гоняй, – спокойно сказал Вир. – Я тебя не выгоняю.

В следующий раз они сошлись втроём.

Крис пришёл со своим копьём, Барт принёс то старое, которое когда-то выиграл у стражника, а Вир – длинное, потемневшее от рук древко с тупым железным наконечником, больше похожее на рабочее охотничье копьё, чем на тренировочное оружие. Стоял он с ним иначе, чем Крис: грубее, ниже, без красоты, но с той цепкой устойчивостью, которая сразу говорила, что этим не только машут на пустыре.

– По очереди? – спросил Барт.

– Давай сначала ты, – сказал Вир Крису.

Первые несколько обменов ушли на пробу. Вир не давил скоростью, зато всё время ломал привычный ритм: то входил короче, чем ждал Крис, то, наоборот, оставался на полшага дальше и вынуждал его самому тянуться в пустоту. Барт рядом сначала посмеивался, а потом быстро замолчал.

– Ты всё ждёшь, пока человек сам встанет под укол, – бросил Вир после очередного срыва. – А надо наоборот. Поставь остриё туда, куда ему всё равно придётся шагнуть, если он хочет до тебя достать.

Крис стиснул зубы, кивнул и пошёл снова.

Ещё через несколько заходов Крис начал понимать, что тот имеет в виду. Пока он сам тянулся за чужим корпусом, Вир без труда сбивал ему темп. Но стоило раньше выставить остриё в нужную длину, как неудобно становилось уже не Крису, а тому, кто пытался войти.

Когда у него наконец вышло три раза подряд не сорваться раньше времени, Вир коротко кивнул:

– Вот. Теперь уже похоже.

Барт почесал затылок палкой.

– Я с вами скоро начну себя тупым чувствовать.

– Поздно, – сказал Крис.

– Ах ты...

Они ещё погоняли древко до темноты, потом уселись прямо на землю у пустыря переводить дыхание.

Вир первым заговорил, будто продолжал прерванную днём мысль:

– Отец этой осенью дальше южной осыпи почти не ходит.

– Из-за запада? – спросил Крис.

Вир кивнул.

– Не только из-за слухов. Там зверь будто сдурел. Собака теряет след там, где раньше шла ровно. Птица срывается с места без причины. У нас мать половину мазей на западной траве держит, а теперь за частью сборов уже просто не сунешься.

Барт поскреб пыль носком сапога.

– Все про это говорят, а толком никто ничего не знает.

– Потому и мелют, – отозвался Вир. – Если бы кто-то знал наверняка, деревня бы уже или рванула, или выдохнула.

Некоторое время они сидели молча.

Потом Барт всё-таки спросил:

– Ты в охотники точно пойдёшь?

Вир пожал плечами.

– Если будет куда ходить.

Ответ получился слишком простым, и от этого только неприятнее.

После того вечера Крис стал ходить на пустырь не только с Бартом, но и с Виром, когда у того выпадало время. По-настоящему дружбой это ещё не стало, но движение у них постепенно собралось: Барт давил прямотой и упрямством, Вир учил раньше забирать длину и не отдавать человеку удобный шаг, а Крис между ними всё лучше понимал, что именно делает копьё его оружием, а не просто длинной палкой.

Работу с травами он тоже не бросал. Ночи по-прежнему пахли кладовой, пылью и горечью. Сильного корня хватило ненадолго, потом снова пошла обычная сушь, но после той ночи Крис уже иначе чувствовал собственное средоточие: запас держался дольше, и к утру внутри реже оставалась одна пустота.

Прорыва всё ещё не было. Пятый слой по-прежнему сидел впереди тяжёлым, глухим рубежом, но теперь Крис хотя бы понимал, что идёт к нему не вслепую.

Однажды Руг, забирая у него копьё на быструю проверку, покрутил древко в ладони и коротко сказал:

– Уже не болтается.

Сказано это было про копьё, но Крис всё равно почему-то принял и на свой счёт.

В тот вечер, когда он шёл домой через темнеющую улицу, за спиной ещё держалось приятное утомление после работы с древком, а в пальцах оставался слабый горький след от перебранной днём суши. И впервые за долгое время ему показалось, что жизнь всё-таки не только отнимает. Медленно, неохотно, по крохе, но что-то своё она ему тоже отдаёт.

Но долго это чувство не продержалось. Уже через несколько дней запад снова напомнил о себе.

Новость пришла к колодцу утром, ещё до того, как Крис набрал воды. Две женщины у коновязи говорили вполголоса, но в таком дворе шёпот разносится лучше крика.

– Трое, – сказала одна. – Ночью. И скот весь, до последней овцы.

– Кто видел?

– Видели пятно у западного края. Тёмное. Быстрое. И тихое, что хуже всего.

– Пустые?

– А что ещё.

Крис поставил вёдра у ворота и стал ждать своей очереди. Рядом подошёл Кеш, сонный, с ведром в обеих руках.

– Про что они? – спросил он шёпотом.

– Про дальние фермы.

– И что там?

– Плохо.

Кеш ещё немного помолчал, потом всё-таки спросил:

– Это близко?

Крис посмотрел на него.

– Если про нас – да. Раз уже до западных ферм дотянулось, значит, близко.

Кеш только коротко кивнул.

Спорить с ним Крис не стал.

На рынке воздух в тот день был другой. Не мёртвый – люди всё так же торговались, тащили корзины, ругались, покупали соль и жир, – но стоило кому-то начать говорить про запад, как вокруг сразу стягивались уши, а потом разговор так же быстро обрывался. У гильдейской доски висел новый лист.

Крис прочитал его дважды. Временное ограничение на вылазки за пределы ближних руин. До особого решения. Одиночные выходы за установленную границу запрещены.

Он отошёл от доски с неприятным ощущением, будто кто-то опоздал совсем немного, но достаточно, чтобы это стало важным.

В кузне о новом листе уже знали. Один из охотников, увидев Криса, только качнул головой:

– Теперь и до мха нормально не дойдёшь.

– Мы и раньше на запад не рвались, – буркнул Руг, не отрываясь от работы. – А теперь и подавно не будем.

Кеш покосился на старших, но ничего не спросил. Вир, который сидел у стены и правил ремень, поднял голову.

– Отец с утра вернулся пустой, – сказал он. – Даже собак дальше старой осыпи не повёл. Говорит, зверь там уже не так себя ведёт. И тихо там стало как-то неправильно.

Барт, пришедший позже за Крисом, хмыкнул:

– Все про это твердят, а толком никто ничего не знает.

– Потому и твердят, – ответил Вир. – Если бы кто-то знал толком, уже бы решили, паниковать или нет.

После поля они втроём всё же вышли на пустырь, но работали в тот вечер хуже обычного. Барт торопился и злился, Вир всё время вслушивался в себя, будто пытался понять, где в его тревоге правда, а где только чужие слова, а Крис ловил себя на том, что несколько раз подряд слишком рано лезет за уколом.

– Опять за корпусом потянулся, – сказал Вир после третьего срыва.

– Знаю.

– Тогда не тянись за ним. Раньше ставь остриё. Пусть уже противник думает, как к тебе подходить.

– Легко сказать.

– А никто не говорил, что будет легко.

Остановились только в сумерках, когда дальше уже шла не тренировка, а пустое вымещение своего страха и злости, и уселись прямо на землю переводить дыхание.

– Отец этой осенью дальше южной осыпи почти не ходит, – сказал Вир, глядя в темноту. – Не потому, что страшно. Просто там теперь всё врёт: зверь, след, тишина.

Барт поскрёб носком пыль.

– И что тогда?

Вир пожал плечами.

– Что всегда. Кто сможет, пересядет на обозы. Кто не сможет – пойдёт в проводники по ближнему краю. А кто совсем прижат, начнёт резать скотину, которую до того берегли.

Крис слушал молча.

Его это било сразу с двух сторон. С одной – потому что запад снова сжимался и опасность, о которой шептались с осени, переставала быть далёкой. С другой – потому что вместе с западом сжимался и его собственный путь. Хороший корень не лежал в лавке каждый день, охотники приносили сырья меньше, аптекарь начинал считать жёстче. А значит, даже эта медленная горькая дорога через травы могла в любой момент стать уже, чем была.

В тот вечер домой он шёл уже без прежнего спокойствия. Копьё в руках сидело крепче, людей вокруг становилось больше, жизнь уже не казалась совсем пустой и чужой, как после решения совета. Но мир при этом делался хуже, и именно это Крис теперь чувствовал яснее всего.

От одной только этой мысли внутри поднималась злая сухая досада. Четвёртого слоя уже не хватало даже ему самому, чтобы стоять ровнее рядом с такими, как Вир, и не чувствовать всякий раз, где именно кончается его нынешняя сила. Пятый слой нужен был уже не ради голой жадности и не ради того, чтобы потом хвастаться перед Бартом. Просто Крису до ломоты захотелось наконец стать чуть увереннее в собственном теле и перестать всё время упираться в этот проклятый внутренний потолок.

Глава 27 – Объявление

Гильдейский гонг ударил ещё до полудня.

Для рынка это было неудобное время, для поля – тоже. Крис сперва просто выпрямился вместе со всеми, ещё не поняв, что именно в этом ударе было не так. Горн поднял голову от дощечки, Лим, щурясь, посмотрел в сторону города, а Барт рядом только коротко выдохнул:

– Ну вот. Дождались.

– Чего?

– Если в такое время бьют, значит что-то серьёзное.

Горн уже шёл вдоль рядов.

– Бросили работу и все к Гильдии, живо!

Люди потянулись с поля молча, стряхивая с рук землю. Ворчали, как ворчат всегда, когда день ломают посреди работы, но без настоящей злости. Здесь и так всем было ясно: просто так в такое время не созывают.

У гильдейского двора собралось полдеревни. Под навесом стояли батраки, охотники, обозные, люди с рынка, две женщины с вёдрами, которых выдернули прямо с дороги, и трое старших из совета. Барт привычно протиснулся вперёд без всякого стыда, Крис за ним. У самой стены уже держался Вир, рядом с ним – отец, серый от недосыпа и злости.

Но прежде других бросались в глаза чужие.

У крыльца стояли пятеро в дорожных панцирях цвета старой глины. Не местная стража. Не гильдейские. У двоих за спинами висели длинные копья, у одного – короткий лук и колчан на бедре. Впереди держался сухой седоватый мужчина лет сорока, без лишнего железа, но с тем спокойствием, от которого и без крика становилось тихо.

На доске уже висел новый лист, но оттуда, где стояла толпа, всё равно ничего нельзя было разобрать. Гильдейский писарь держал наготове свиток, однако седой опередил его, шагнул вперёд и негромко бросил:

– Тихо.

Шум оборвался почти сразу.

– Я десятник передового разъезда Города Карма, – сказал он. – По указу, оглашённому Гласом Императора, Седьмой армейский корпус поднят на запад. Через месяц его головные части будут здесь. Корпус встанет лагерем в дне пути от Карш-Заката и останется в этом крае до тех пор, пока Разлом не будет найден и закрыт.

Гул поднялся сразу, тяжёлый, вязкий. Кто-то ругнулся вполголоса. Кто-то охнул. Десятник даже голоса не повысил, просто подождал, и шум понемногу осел сам.

– До подхода корпуса западный край держат Карм и местная Гильдия, – продолжил он. – До особой отмены для Карш-Заката и окрестных поселений вводятся следующие правила. Всё, что дальше ближних руин и южной осыпи, закрыто. Одиночных выходов не будет. Охотничьим семьям отходить южнее. Детей на дальний край не брать. О любых следах Пустых, тёмных пятнах, пропаже скота и любом странном поведении зверя сообщать в Гильдию в тот же день.

Слово Пустые он произнёс ровно, без нажима, и от этого по толпе будто прошёл холодок.

Десятник отступил на полшага, и только тогда вперёд вышел писарь. Заговорил он уже по свитку, своим сухим, ровным голосом, больше годным для пошлин и переписей, чем для таких новостей:

– Семьям с западных окраин, пожелавшим временно перейти ближе к городу, место будет отведено у северной стены. Размещение начнётся с завтрашнего дня, через совет и Гильдию. Переводить людей, скот и добро самовольно, без отметки, запрещается.

Он перелистнул свиток и заговорил ещё суше:

– За сокрытие сведений о Пустых, пропаже людей, скота и опасных следах будет взыскание. За самовольный выход в закрытый сектор – взыскание. За воровство на оставленных западных фермах, в пустых дворах и брошенных складах – взыскание вдвойне.

Кто-то сзади хмыкнул:

– То есть уже брошенных?

Писарь даже не посмотрел туда.

– С завтрашнего дня Гильдия и совет начинают предварительную перепись местных людей для нужд корпуса. По прибытии головных частей будет открыт набор по отдельным спискам.

Вот после этого заговорили уже громче.

– Какой ещё набор?

– Да не ори, сейчас скажет.

Писарь дождался, пока шум снова спадёт, и только потом опустил глаза в свиток.

– В обозные и вспомогательные списки могут быть внесены все годные к труду мужчины и юноши от пятнадцати лет. Не пойдут туда только калеки, должники под взысканием и те, кто останется в доме единственными руками, за которых отдельно поручится совет.

Крис почувствовал, как Барт рядом чуть напрягся.

Писарь продолжал:

– В рекрутские списки для строевой службы и полевой разведки будут внесены те, кому к дню смотра исполнится полных пятнадцать лет, кто держит не ниже шестого слоя, здоров телом и не имеет за собой запрета совета либо Гильдии. Знание западной стороны, ближних руин, источников, осыпей и старых проходов будет отмечено отдельно, но требования по слою не заменит.

Он перевёл дыхание и добавил уже медленнее:

– В отдельные местные списки проводников и вспомогательных разведочных рук могут быть внесены и те, кто держит пятый слой, если подтвердят знание местности не языком, а делом, и если их вообще возьмут под начало корпусных старших.

Вот тут толпа зашевелилась уже по-настоящему.

– Шестой?

– Для солдата, дубина. Слушай ушами.

– А если пятый?

Писарь отозвался сразу, будто это спрашивали уже не первый раз:

– Пятый слой допускается только в местные проводники: под старшую руку, без строевого оклада и лишь в том случае, если кандидат вообще будет принят. Четвёртый и ниже – обоз, носильщики, землекопы, подвоз, лагерь и прочие нужды по решению корпуса.

Теперь всё наконец встало на место.

Не слух. Не чужая страшилка. Не шёпот у колодца.

Армия шла сюда. Через месяц. И уже сейчас, задолго до её прихода, людей начали мерить по тому, на что они годны.

– Если до корпуса дошло, значит, там правда дрянь, – сказал кто-то совсем близко.

– Да какая дрянь. Там уже беда, если сюда авангард дотянули.

– А нам-то что? Нас в обоз и погонят.

– Я бы и в обоз пошёл, лишь бы вытащиться отсюда, – буркнул какой-то парень чуть правее.

– Дурак ты, – отрезал старик у него за спиной. – Там людей не по мечтам считают.

Ещё двое примерно их возраста уже переговаривались вполголоса, не скрываясь:

– Если за месяц дожму, пойду.

– А я бы и сейчас имя записал.

Старшие рядом только качали головами. Не зло, а тяжело, как смотрят на молодых, которые уже размечтались о том, чего сами ещё не понимают.

Барт толкнул Криса локтем.

– Слышал?

Крис кивнул, но не сразу ответил.

Он слышал слишком хорошо.

Шестой слой – и тогда на тебя хотя бы посмотрят как на бойца, а не как на лишнюю спину под чужой мешок.

Пятый – это уже не сразу обоз. Это шанс влезть хотя бы в местные проводники, если повезёт. Но не больше.

На выходе со двора Барт ещё раз оглянулся на чужих у крыльца и тихо выругался себе под нос.

– Через месяц, значит.

Крис ничего не ответил.

Вир прошёл мимо них к отцу, и по тому, как тот сразу повернулся к сыну, было ясно: у охотничьих семей сейчас начнутся свои, тяжёлые разговоры.

К вечеру в лавке у аптекаря всё лежало на виду.

На столе лежали сушь, мох, корни, горькие клубни, две тугие связки стеблей в серой ткани и даже те банки, которые старик обычно без нужды не трогал. Он перекладывал их с места на место, пересчитывал, отбраковывал и шевелил губами себе под нос, будто заранее решал, что ещё останется людям, а что потом заберут под армейский счёт.

– Чего стоишь? – буркнул он Крису. – Руки у тебя ещё на месте. Садись.

– Что делать?

– Всё, что не испортишь.

Крис сел и взялся за перебор.

Некоторое время они работали молча. Потом аптекарь сам заговорил, не поднимая головы:

– Через месяц, значит.

– Похоже на то, – сказал Крис.

Старик фыркнул.

– Похоже, говорит. Если десятника уже прислали, считай, пришли наполовину.

Он переложил в сторону пучок суши и зло щёлкнул ногтем по банке.

– Теперь хороший товар у меня долго лежать не будет.

– Из-за армии?

– А ты думал, корпус воздух жуёт? – старик даже не посмотрел на него. – Им нужен мох. Нужны корни. Нужен жир. Нужны жилы на связку. Настои, мази, сушь в дорогу. Запад встал – мне и так несут меньше. А как сюда доберутся интенданты, лучшее пойдёт уже не в лавку, а к ним.

Крис молча перебирал клубни.

– Для строевой нужен шестой слой, – сказал он наконец.

Аптекарь на это только хмыкнул.

– И правильно.

– Правильно?

– А ты думал, они будут тянуть в линию всякого, кто едва держит собственный поток? Четвёртый слой для корпуса – это спина под мешок и руки под лопату. Пятый – ещё не солдат, а только местная подмога, если есть чем зацепить. Шестой – вот тогда уже разговор.

Сказал он это буднично, без издёвки. От таких слов внутри только тяжелело.

Через какое-то время старик выложил на стол отдельный свёрток.

– Этот отложи. С ним потом сядешь отдельно.

Крис развязал ткань.

Внутри лежал корень потемнее прошлого, узкий, тугой, с почти чёрной сердцевиной и тонкими серебристыми нитями на срезе. Один край уже подсох, другой ещё держал живую плотность. Даже не касаясь его, Крис понял: вещь сильнее обычной горечи и сильнее того корня, что был раньше.

Когда он взял корень в ладонь, рука отозвалась сразу.

Ци в нём была не быстрая и не буйная. Тяжёлая. Глубокая. Как вода в колодце, до которой ещё нужно дотянуться ведром.

Крис слишком явно замер, и старик это заметил.

– Осторожно с ним, – сказал он. – Для настоя уже грубый, в мазь тоже не весь пойдёт. Сухое срежь, живое отложи мне. И середину не мешай с остальным.

– Понял.

– И лицо попроще. Корень как корень.

Крис опустил глаза и взял нож.

С этим корнем работать было труднее, чем с прошлым. Не потому, что он хуже поддавался. Наоборот – резался ровно. Но ладонь слишком ясно отзывалась на живые места, и несколько раз Крис ловил себя на том, что вот-вот поведёт нож не по цвету и волокну, а просто туда, где отклик сильнее.

Приходилось останавливаться, выдыхать и снова смотреть как обычный человек: на гниль, на сухой край, на плотность мякоти.

Аптекарь, кажется, заметил и это.

– Не туда смотришь, – бросил он от ступки. – Сперва режь как надо. Потом уже будешь радоваться.

Крис коротко кивнул.

К вечеру старик сам отложил в сторону несколько тёмных, неровных обрезков.

– Это в дело уже не пущу, – сказал он. – Для мази слишком едкое, на продажу дрянь на вид. Выбросить жалко.

Он глянул на Криса.

– Мире отнесёшь. Скажешь, если будет мешать с жиром, пусть сначала в горячей воде подержит.

Крис взял свёрток.

Даже через ткань тот ощущался в ладони тяжело и густо.

Перед самым уходом он всё-таки спросил:

– А если запад закроют надолго?

Аптекарь не сразу ответил. Ссыпал сушь в банку, проверил край крышки, только потом буркнул:

– Тогда жить будут уже не как привыкли, а как получится. Другой науки на такие времена нет.

В кладовую Крис ушёл раньше обычного.

В доме уже стихли шаги. За перегородкой тихо сопел Кеш, где-то под боком ворочалась Сая. От печи тянуло тёплой глиной и вчерашней кашей. В самой кладовой пахло пылью, крупой, сухим деревом и горьким следом трав, который он теперь узнавал сразу.

Он сел у стены и долго не разворачивал свёрток.

Пятый слой стоял перед ним уже не первую неделю. Не как чудо и не как ужас. Просто как глухой упрямый рубеж, в который он снова и снова упирался по ночам. Обычная сушь понемногу добавляла Ци в средоточие. Сильные корни давали прибавку заметнее. Копьё меняло тело. Но дальше теменной, у самого входа в затылочную, всё раз за разом вязло.

А теперь сверху лёг ещё и этот месяц.

Через месяц сюда придёт армия. Чужой порядок. Чужой счёт каждому. Чужой взгляд, под которым его разом измерят и решат, на что он годен.

Пятый слой – это только порог. Минимум, после которого тебя хотя бы не смахнут сразу в подносчики, землекопы и лагерные руки.

Шестой – вот где начинался настоящий разговор.

И Эвен был прав, чтоб его. Такое в жизни выпадает редко: не просто выбраться со двора или с поля, а ухватиться за настоящий шанс на что-то большее.

Но для Криса в этом было не только то, о чём говорил Эвен.

Если кто и мог со временем пройти запад дальше ближних руин, сунуться туда, куда местные уже не ходят, и узнать, что проглотило людей вроде Дарна, так это не деревня и не Гильдия. Это армия.

И на всё это у него теперь был один месяц.

Один месяц, чтобы дожать пятый, потом сразу рваться к шестому и успеть ещё до прихода армии взять у запада всё, что тот пока не закрыл окончательно. Пока местные руины и проходы он ещё знает лучше пришлых.

Эта мысль не пугала его так, как пугала бы раньше. Она злила. Тихо, сухо, до ломоты в зубах.

Сегодня он не хотел надеяться на вдруг.

Он развернул ткань и взял первый обрезок.

Ци пошла в ладонь сразу – тяжёлая, тёмная, с той горькой плотностью, от которой почти начинало ломить дёсны. Крис втягивал её медленно, не спеша. Потом взял второй кусок. Потом третий.

Средоточие понемногу наливалось. Не больше. Просто запас внутри становился тяжелее и гуще, чем в обычную ночь.

Крис подождал ещё немного, давая этой тяжести улечься, и только потом повёл Ци по уже открытому пути: грудная, горловая, теменная – до самого затылочного стыка, где поток прежде каждый раз вяз.

Сразу давить он не стал. Подвёл, удержал, отпустил. Потом ещё раз. Потом ещё. На четвёртой попытке почувствовал, что привычный упор впереди впервые не просто глушит поток, а чуть заметно поддаётся.

На пятой в висках уже стучало, а по шее стекал пот. На шестой Ци снова встала в том же месте, но теперь стык держал её уже иначе: туго, с натугой, будто начал понемногу сдавать под напором.

Крис выдохнул и подвёл ещё раз.

Без рывка. Без злой суеты. Всем тем запасом, который собирал в себе последние месяцы: травами, ночами, работой, пустырём, этой новой злостью и этим новым телом.

Сначала стык только держал. Потом в основании черепа коротко обожгло, будто там провернули что-то раскалённое. Преграда дрогнула, и Ци не сорвалась назад, как раньше, а продавила узкое место и пошла дальше – горячо, тесно, почти больно – в затылочную.

Крис замер так резко, будто любое лишнее движение могло всё испортить.

Потом осторожно собрал поток снова и повёл ещё раз: грудная, горловая, теменная – и дальше уже без старого срыва.

Второй раз путь прошёл чище. Третий – ещё ровнее.

Только тогда Крис понял, что это и есть пятый слой.

Он не открыл глаза сразу. Ещё несколько раз медленно провёл Ци по новому пути, прислушиваясь, как поток входит в затылочную жилу.

Когда он наконец выдохнул, в кладовой по-прежнему было тесно, темно и тихо. Ничего вокруг не переменилось. Но внутри тело уже отзывалось иначе: Ци была плотнее, тяжелее, и даже уставшие мышцы будто напитывались ею изнутри.

Голова гудела. Шея ныла. Пальцы до сих пор горчили от корня. Зато в средоточии лежал такой запас, какого у него ещё не было. И вместе с ним пришло простое, почти злое понимание: теперь рядом с людьми постарше он уже не везде будет смотреться лишним мальчишкой.

Крис прислонился затылком к стене и закрыл глаза.

Первой пришла не радость, а короткая, жёсткая ясность: теперь, если через месяц на него посмотрят, он хотя бы не будет стоять перед ними мальчишкой, которого можно с ходу отрядить в подносчики воды.