Текст книги "Русская Америка. Новая Эпоха (СИ)"

Автор книги: Илья Городчиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

– Павел Олегович, – ко мне подошёл Луков, тоже пришедший поглазеть на диковинку. – Это что же получается? Теперь мы сами можем такие штуки делать?

– Можем, – ответил я. – И будем.

– А на корабли их ставить? Как у англичан?

– Со временем. Сначала надо здесь отладить, научиться. Потом и на корабли.

– Чудеса… А я помню, когда мы только начинали, у нас и кузница-то была одна на всех. А теперь вон – паром воду качаем.

Он улыбнулся, и я вдруг понял, что это, наверное, и есть самое главное. Не золото, не пушки, не договоры с соседями. А то, что мы, горстка людей на краю света, смогли построить нечто, что работает, что приносит пользу, что движет нас вперёд.

Вечером мы с Обручевым сидели в моём кабинете и обсуждали планы. Инженер был возбуждён, говорил быстро, размахивал руками, рисовал на бумаге новые чертежи.

– Теперь мы можем поставить такую машину на лесопилку, – говорил он. – Производительность вырастет втрое. На мельницу – зерно молоть будем без перерыва. А если сделать её поменьше, можно на телегу поставить, чтобы возить грузы по дороге.

– Не торопись, – остановил я его. – Сначала надо убедиться, что машина работает стабильно. Месяц-другой погоняем, посмотрим, где ещё слабые места. А потом будем думать о новых.

– А пароход? – Обручев посмотрел на меня с надеждой. – Вы же говорили про пароход.

– Говорил. И не отказываюсь. Но пароход – это серьёзнее. Там нужен двигатель мощнее, корпус другой, винты или колёса. Это не за месяц делается.

– Я понимаю. Но чертежи можно начинать. Прикинуть размеры, рассчитать мощность.

– Начинай, – разрешил я. – Но без фанатизма. Сначала лесопилка и мельница. Пароход подождёт. Да и о поезде задуматься надо будет, не просто же так дорогу протягиваем.

Обручев кивнул и уткнулся в свои бумаги. Я смотрел на него и думал о том, что такие люди – главное богатство колонии. Не золото, не земля, а те, кто умеет думать, строить, создавать новое.

Я задумался над тем, что можно ускоряться. Начиналась эпоха внедрения паровых технологий, когда автоматизация может выйти на новый уровень. Лесопилка и кузня – уже очень хорошо, но этого ещё недостаточно. Если мы хотим работать дальше и, желательно, жить достаточно эффективно, то нужно улучшать положение, строить дополнительные ветки железной дороги, да и вовсе запустить их в ход. Без железной дороги у нас не получится вовремя перекидывать ресурсы, перемещать войска между подготовленными позициями. Без организованной железной дороги мы будем слишком немобильными, неспособными противостоять наступающим угрозам. В конце концов, необходимо возвести мосты через большинство водных преград, которые поясом опоясывали наше поселение. Конечно, на это нужны были специалисты, способные к строительству, дополнительные бюджетные средства не только на закупку материала и выплаты рабочим, но и на поддержание этих важных объектов инфраструктуры.

Мне пришлось вооружиться пером и листом, чтобы написать очередной список, который я запрашивал у метрополии. Пусть с точки зрения финансов мы давно уже выходили в уверенный плюс, но вот специалистов не хватало. Приходилось переманивать иностранцев, обученных в европейских университетах. Да, это стоило приличных денег, но экономить было нельзя. Золото буквально находилось под нашими ногами, и с такими людьми его будет гораздо проще достать, чем без них. Конечно, можно начать подготавливать и собственных специалистов, и этим необходимо заняться всерьёз. Да, опять траты, опять новые ресурсы, но раз уж решил назваться груздем, то ничего иного не остаётся.

Глава 11

Я стоял на площади перед Ратушей и смотрел, как рабочие заканчивают последние приготовления. Двухэтажное здание из красного кирпича, построенное специально для нового учебного заведения, было украшено флагами и цветами. Над входом красовалась вывеска, выполненная искусным каллиграфом: «Русско-Американский коллегиум».

Стройка велась с рекордной скоростью. Много людей было готово работать на стройке, и я этому не препятствовал. Людям нужен был опыт строительства, и добывался он потом. Как бы меня это ни удивляло, но помогли нам в этом деле мормоны. Среди них нашлось достаточно умелых каменщиков и строителей, которые были готовы поделиться своими умениями.

Отец Пётр суетился рядом с крыльцом, отдавая последние распоряжения. Дон Мигель раскладывал на стульях программки церемонии. Даже Токеах, обычно избегавший официальных мероприятий, стоял в стороне в своём лучшем европейском костюме. Ради этого случая он даже решился оставить в собственном жилище томагавк и пистоль, хотя этот набор всегда являлся неотделимой частью его образа.

Впрочем, здесь было достаточно охраны. Почти десяток солдат окружили ратушу полукольцом, скучающими взглядами просеивая толпу. Я приказал бойцам отомкнуть штыки, чтобы лишний раз не напрягать толпу. После последних реформ люди приобрели шаткое спокойствие. Конечно, национальные конфликты всё равно нет-нет да и продолжались, пусть их количество сильно сумело сократиться.

Ровно в десять утра площадь заполнилась народом. Пришли почти все, кто в этот момент был свободен от работы или был готов немного отложить её. Приехала даже небольшая делегация от мормонов. В городе они появлялись раз в неделю, проводя закупки необходимых для их общины товаров. Люди собрались плотной толпой, переговариваясь, показывая пальцами на новое здание и обсуждая, сколько же внутри будет обучаться людей. Уже была школа, дети уже учились, но это было всего несколько классов. Сейчас не было возможности обучать детей на полный курс в одиннадцать лет, но дальше продолжать обучение возможности не было.

Я поднялся на крыльцо, где уже стояли Луков, Рогов, Обручев, Марков, отец Пётр, Токеах, Ван Линь и дон Мигель. Чуть поодаль, у дверей, выстроились первые студенты – восемь человек, отобранных из лучших учеников школы. Среди них были сын Ван Линя, худощавый юноша в традиционном китайском платье, индейский парень по имени Соколиный Глаз, крещёный и получивший имя Михаил, два русских парня из семей первых переселенцев и дочь мексиканского аристократа донья Изабелла, чёрные волосы которой были стянуты в строгий пучок.

Когда шум толпы немного стих, я шагнул вперёд и поднял руку.

– Жители Русской Гавани! – начал я, стараясь, чтобы голос звучал громко и отчётливо. – Сегодня у нас особый день. Мы открываем первое высшее учебное заведение на всём западном побережье Америки к северу от Мексики.

Толпа в ответ загудела, зааплодировала, разрывая тишину оглушительными хлопками. Я подождал, пока шум стихнет.

– Многие из вас знают, чего нам стоило построить этот город. Сколько раз мы стояли на краю гибели, сколько раз теряли друзей и близких. Но мы выжили. Мы построили дома, заводы, дороги. Мы нашли золото и научились его добывать. Но всё это – только начало. – Я обвёл взглядом людей, задержался на лицах студентов. – Золото всегда можно добыть и потратить. Железо можно выплавить и продать. Лес можно срубить и пустить на доски. Но есть нечто более ценное, чем всё это. Знания. Умения. Навыки. Человек, который умеет читать и считать, стоит дороже любого самородка. Человек, который знает, как построить машину или проложить дорогу, стоит дороже целой шахты. И сегодня мы начинаем готовить таких людей здесь, в Русской Гавани.

Я посмотрел на студентов. Они стояли, выпрямившись, стараясь не выдать волнения. Донья Изабелла сжимала в руках маленький крестик, сын Ван Линя нервно теребил край одежды, Соколиный Глаз смотрел прямо перед собой, не мигая.

– В этом коллегиуме будут учить не просто грамоте и счёту, – продолжил я. – Здесь будут учить инженерному делу, геологии, географии, строительству, мореходству. Всему тому, что нужно нашей колонии, чтобы расти и крепнуть. Наши профессора приехали из Москвы и Петербурга, они лучшие в своих областях. Но учиться придётся вам. И помните: знания не даются легко. Их добывают потом и кровью, как золото в шахтах. – Я сделал паузу, давая словам улечься. – А теперь хочу представить вам тех, кто первым пройдёт этот путь. Это первые наши студенты, которые войдут в историю.

Я представил всех поимённо, после чего щёлкнул пальцами. Появился один из наших писарей, который обычно занимался подсчётом взимаемых с освоившегося населения налогов. В руках он держал бронзовую табличку, настолько отполированную, что, смотря в неё, можно было спокойно бриться. На ней были гравировкой нанесены имена преподавателей и студентов первой волны. Я поднял её над головой, показывая жителям города, встретившим такое украшение очередным взрывом хлопков, криков и одобрительного свиста.

Тут же подоспели работники. Приняв от меня табличку, они быстро прибили её к стене.

Когда я закончил, толпа снова зааплодировала. Но не все хлопали. Я заметил, как несколько пожилых русских купцов переглянулись и нахмурились, глядя на донью Изабеллу. Женщина среди студентов – такого они не ожидали. Их реакция была вполне мне понятна, ведь сейчас в родной России женщины ещё не имели права получать высшее образование, ограничиваясь средним, которое давали им специальные женские гимназии. Впрочем, законы Русской Гавани много где не соответствовали правовой системе метрополии.

Отец Пётр шагнул вперёд и произнёс короткую молитву, благословляя новое учебное заведение и его учащихся. Потом мы перерезали ленту, и студенты вошли в здание.

Внутри коллегиум оказался даже лучше, чем я ожидал. Просторные аудитории с высокими окнами, деревянные парты, доски из тёмного сланца. В библиотеке – стопки книг, привезённых из России и купленных у заезжих купцов. В лаборатории – странные приборы, назначение которых я понимал лишь отчасти. Всё это было сделано на совесть, с расчётом на долгие годы.

Профессора – трое немолодых мужчин, приехавших из Москвы, и двое помоложе, из Петербурга – стояли в холле, ожидая студентов. Старший, профессор богословия отец Николай, с окладистой бородой и строгим взглядом, окинул учеников оценивающим взором. Рядом с ним переминался профессор естественных наук Иван Петрович, сухой, лысеющий человек с вечно взъерошенными остатками волос и руками, перепачканными чернилами, которые будто стали частью его тела.

– Прошу вас, господа студенты, – сказал отец Николай, – следуйте за мной. Первая лекция состоится в аудитории номер один.

Студенты потянулись за ним. Я остался в холле, наблюдая, как они поднимаются по лестнице. Донья Изабелла шла последней, и я заметил, как один из профессоров – молодой, с холёным лицом и бакенбардами – проводил её долгим взглядом.

– Павел Олегович, – ко мне подошёл Ван Линь. – Позволите слово?

– Говорите, Ван Линь.

Китаец помолчал, поглаживая длинную седую бороду.

– Мой сын… он первый из нашей семьи, кто будет учиться у вас. Это большая честь. Но я боюсь. Не за него – за то, как его примут.

– В коллегиуме все равны, Ван Линь. Закон один для всех.

– Закон – да. Но люди… – он покачал головой. – Люди не всегда следуют закону.

Я понимал его опасения. Сын китайского купца, индеец, девушка-мексиканка – они будут выделяться среди остальных. И не всем это понравится.

– Я прослежу, – сказал я. – Обещаю. Если в нашей земле до сих пор не избили ни одного еврея, то уж вашего сына точно никто не обидит.

Первая неделя занятий прошла внешне спокойно. Студенты сидели на лекциях, записывали, сдавали первые задания. Профессора читали свои курсы – кто с увлечением, кто по обязанности. Но я видел, что напряжение растёт.

Проблемы начались на второй неделе. Я сидел в своём кабинете, когда в дверь постучал Луков.

– Павел Олегович, там это… в коллегиуме. Профессора ругаются.

Я поднялся и направился к учебному заведению. В холле второго этажа, у дверей аудитории, стояла группа людей. Профессор естественных наук Иван Петрович размахивал руками и что-то горячо доказывал отцу Николаю. Рядом топтались остальные преподаватели, студенты жались к стенам.

– Что случилось? – спросил я, подходя.

Иван Петрович повернулся ко мне. Лицо его было красным от возбуждения.

– Господин Правитель! Этот… этот господин, – он ткнул пальцем в отца Николая, – требует, чтобы я сократил курс геологии и добавил часы на богословие! Говорит, что студентам важнее знать о грехопадении, чем о строении земных пластов!

Отец Николай, напротив, сохранял ледяное спокойствие.

– Я не требую, Иван Петрович. Я настаиваю на соблюдении учебного плана, утверждённого в Петербурге. Там чётко прописано соотношение часов. А вы, судя по всему, решили его игнорировать.

– В Петербурге не знают, что нужно здесь! – вспылил Иван Петрович. – У нас золото, руда, уголь! Студентам нужно уметь искать месторождения, а не цитировать псалмы!

– Богохульствуете? – отец Николай поднял бровь.

– Я говорю о деле!

Я поднял руку, останавливая их.

– Тишина. Разберёмся.

Мы прошли в кабинет директора – небольшую комнату на втором этаже, где обычно заседал совет преподавателей. Я сел во главе стола, профессора расселись вокруг. Студентов отпустили.

– Излагайте, – сказал я. – По порядку.

Иван Петрович выложил на стол свою программу. Она действительно была перенасыщена естественными науками – геология, минералогия, география, основы инженерии. Богословию отводилось всего два часа в неделю.

– Это необходимо, – горячился он. – Наши студенты должны знать, где искать руду, как строить дороги, как управлять машинами. Без этого колония не выживет.

Отец Николай развернул программу, утверждённую в Москве. Там всё было иначе – упор на словесность, историю, Закон Божий. Естественные науки занимали почётное, но не главное место.

– Мы не в Москве, – возразил Иван Петрович. – Здесь другие условия.

– Закон един для всех, – парировал отец Николай.

– Молчать! – я хлопнул ладонью по столу, останавливая пререкания между двумя профессорами. Оба посмотрели на меня с удивлением, но всё же последовали приказу и рты сомкнули.

Спор точно был не совсем о программах. Он был о том, какой мы хотим видеть колонию. Отец Николай, будучи сугубо религиозным человеком, тянул нас обратно, превращая в застывший слепок метрополии. Я же не был готов останавливать идущие реформы и фонтанирующие изменения. В этом желании присутствовал и откровенный личный интерес. Я не отрицал желания стать первым, о регионе которого будут говорить как об «экономическом чуде». Для моих условий я развивался относительно быстро. Будь путь до метрополии чуть короче, то можно было бы набрать и большие темпы. Но не зря же неизвестный ещё в этом времени Бисмарк сказал: «Русские долго запрягают, но быстро едут».

Но раздражать чиновников – тоже не дело. Лишний раз из Петербурга могут легко прислать совершенно новую проверку, которая ещё больше станет трепать нам нервы. Выходит, что необходимо выбрать вариант, который сможет устроить сразу все стороны. Или же, с малейшими потерями.

– Хорошо, – сказал я, когда перестал рассуждать. – Вот моё решение. Учебный план будет пересмотрен. Естественные науки получат больше часов, богословие – столько, сколько положено по уставу. Но с одним условием.

Оба профессора уставились на меня.

– Всё, что изучается здесь, должно быть полезно для колонии. География – с упором на наш регион. Геология – с практикой на приисках. Инженерия – с экскурсиями на стройки. Если через год я увижу, что студенты не умеют применять знания на деле, программу переделают снова.

Иван Петрович просиял. Отец Николай нахмурился.

– А богословие? – спросил он.

– Богословие останется. Но без фанатизма. Наши студенты должны знать основы веры, но не обязаны становиться священниками. Или вам напомнить, какой перечень верований имеется у нас в колонии? И я не только про тех, кто обучается в первой волне, но и про тех, кто будут дальше.

Отец Николай хотел возразить, но я поднял руку.

– Это не обсуждается. Вы здесь для того, чтобы учить, а не для того, чтобы строить из себя мучеников. Если вам не нравятся мои условия – можете вернуться в Петербург следующим же рейсом.

Он замолчал, сжав губы. Я видел, как в нём борются гордость и желание остаться. Гордость проиграла.

– Я останусь, – процедил он сквозь зубы. – Но я напишу в столицу. Там решат, правильно ли вы поступаете.

– Пишите, – разрешил я. – Император сам решает, что правильно, а что нет. А он на моей стороне. Вы же прекрасно осведомлены о том, что Русская Гавань имеет право назначать собственные законы. Об этом осведомлены чиновники как Петербурга, так и Москвы. Вы можете строчить отчёты хоть целый день – перья и чернила я вам предоставлю. Но учтите, что неподчинения в своих землях не потерплю.

Отец Николай вышел, хлопнув дверью. Иван Петрович остался, всё ещё взволнованный, но довольный.

– Спасибо, господин Правитель, – сказал он. – Вы не представляете, как это важно.

– Представляю, – ответил я. – Работайте.

После этого случая прошло ещё две недели. Конфликт с профессурой вроде бы утих, но я чувствовал, что это затишье перед бурей. Отец Николай ходил мрачный, на лекциях говорил сквозь зубы, студентов оценивал строже обычного.

Донья Изабелла оказалась способной ученицей. Она схватывала материал на лету, на экзаменах отвечала лучше всех, даже по геологии, которую, казалось бы, девушке знать не полагалось. Но это вызывало не только восхищение, но и раздражение.

Однажды после лекции ко мне подошёл Ван Линь. Лицо его было озабоченным.

– Господин Правитель, у нас проблема. Мой сын говорит, что в коллегиуме неспокойно. Некоторые студенты, русские, недовольны, что девушка учится с ними. Говорят, что женщинам место дома, а не за партой.

– Я разберусь.

На следующий день я пришёл в коллегиум и попросил разрешения присутствовать на лекции отца Николая. Тот удивился, но не отказал.

Аудитория была полна. Студенты сидели за партами, раскрыв тетради. Донья Изабелла занимала место в первом ряду, рядом с парнями. Отец Николай стоял у доски, вещая о грехопадении и первородном грехе.

Я слушал вполуха, наблюдая за студентами. Двое русских парней на задней парте переглядывались и хихикали, поглядывая на донью Изабеллу. Та делала вид, что не замечает, но я видел, как напряглись её плечи.

Лекция закончилась, студенты вышли в коридор. Я задержался, подошёл к отцу Николаю.

– Хорошая лекция, – сказал я. – Но у меня вопрос.

Он поднял бровь.

– Слушаю.

– Вы учите студентов смирению и любви к ближнему. Это правильно. Но почему тогда некоторые из них позволяют себе насмешки над теми, кто не похож на них?

Отец Николай побледнел.

– Я не поощряю насмешек.

– Вы их не пресекаете. А это одно и то же.

– Донья Изабелла… её присутствие здесь противоречит традициям, – сказал он. – В России женщины не учатся в университетах.

– Это не Россия. Это Русская Гавань. И здесь другие законы. Если вам они не нравятся – вы знаете, где стоит ваш чемодан.

Он сжал губы, но промолчал. Я вышел в коридор и направился к студентам.

Они стояли группой у окна, обсуждая что-то своё. Донья Изабелла держалась особняком, листая тетрадь. Я подошёл к ней.

– Как учёба, донья Изабелла? – обратился я к ней на испанском.

Девушка подняла голову, и в её глазах мелькнула благодарность.

– Хорошо, господин Правитель. Спасибо.

– Если будут проблемы – обращайтесь ко мне лично. Обещаю, что разберусь.

Она кивнула, и я отошёл. Но краем глаза заметил, как те двое русских парней переглянулись и зашептались. Я же решил направить их отцам особенное предупреждение, прекрасно понимая, что такое поведение необходимо пресекать. Они были достаточно образованы, сообразительны, умны, и если возьмутся за голову, то принесут много хорошего не только нашей колонии, но и их собственным родам.

Пришлось созвать отцов этих двух молодцев, моментально прибывших в Ратушу по первому моему зову. Все боялись не исполнить моего приказа, получив полную отмену всех торговых возможностей, а этого никому не хотелось. Разговор продлился не больше получаса. Купцы божились, что сыновья больше не станут нарушать предписанного им поведения. Мне же пришлось пригрозить всеми божьими карами в надежде, что больше проблем не будет. Благо, расстались полюбовно.

Глава 12

Верфь стояла вдалеке от основного порта, где среди прочих строений возвышался деревянный эллинг, внутри которого уже несколько месяцев кипела работа. Обручев, осунувшийся и почерневший от постоянного недосыпа, метался между рабочими, сверяясь с чертежами и выкрикивая указания. Рядом с ним суетились братья Петровы, главные механики, и десяток плотников, специально отобранных для этого дела.

– Павел Олегович! – Обручев заметил меня и подбежал, размахивая какими-то бумагами. – Идёмте, покажу!

Мы вошли в эллинг. В полумраке, среди запаха свежего дерева, смолы и металла, возвышался костяк будущего судна. Киль, шпангоуты, обшивка – всё это уже обретало очертания корабля. Но не обычного парусника, к которым все привыкли. В центре корпуса зияло пустое пространство, предназначенное для паровой машины и гребных колёс.

– Закладка киля была месяц назад, – говорил Обручев, водя пальцем по чертежам. – Работаем круглосуточно, в три смены. Если так пойдёт, к концу лета спустим на воду.

Я подошёл ближе, рассматривая конструкцию. Корпус был шире, чем у обычных судов, чтобы вместить машину и котёл. Нос и корма – более округлые, для лучшей остойчивости. Всё это было ново, непривычно, но чувствовалось, что строители знают своё дело.

– Сколько людей занято?

– Сорок плотников, десять кузнецов, пятеро механиков, – ответил Обручев. – И ещё два десятка подсобников. Все, кого смогли найти.

– А двигатель?

– Братья Петровы уже собирают. – Обручев кивнул в сторону отдельного помещения, пристроенного к эллингу. – Там же и котёл варят. Медь для труб пришлось выписывать из России, свою пока не научились делать такого качества.

Мы прошли в механическую мастерскую. Здесь было жарко, шумно и пахло раскалённым металлом. Братья Петровы, старший и младший, колдовали над огромной чугунной конструкцией, которая должна была стать сердцем парохода. Вокруг суетились подмастерья, подавая инструменты, подкручивая гайки, проверяя соединения.

– Господин Правитель! – старший из братьев, Иван, вытер пот со лба и подошёл. – Работа идёт, но медленно. Деталей не хватает, многое приходится переделывать.

– Что именно?

– Вот, – он ткнул пальцем в цилиндр. – Отливка вышла с раковинами. Пришлось брак выбрасывать, новую делать. А это неделя работы. И с колёсами проблема – валы гнутся под нагрузкой, нужна более качественная сталь.

– Сталь будет, – пообещал я. – Гаврила осваивает новый способ. Говорит, через месяц даст нужное качество.

– Через месяц мы уже колёса ставить должны, – вздохнул Иван. – Но если Гаврила обещает – значит, сделает.

Я обошёл мастерскую, рассматривая детали. Поршни, шатуны, коленчатые валы – всё это было грубо выточено, но чувствовалось, что мастера стараются. Для первого раза – неплохо.

– А с углём как? Наши углежоги справляются?

– Пока закупаем у американцев, – ответил Обручев. – Но разведчики нашли пласт в предгорьях, недалеко от золотых приисков. Если качество подтвердится, будем разрабатывать. Наше производство пока не может покрыть всех требований. Город потребляет всё больше и больше, а там пусть и небольшими, но регулярными партиями везут. Однако, если верить отчётам, то разведчиками был обнаружен пласт в предгорьях, недалеко от приисков. Возможно, в скором времени получится начать разработку, на что нам остаётся надеяться. По крайней мере, пока что так. – Обручев развёл руками, поджав губы.

– Хорошо. Деньги на закупку выделю. Работу не останавливать.

К концу июня строительство вошло в решающую фазу. Корпус был почти готов, оставалось поставить мачты – да, пароход решили делать с парусным вооружением, на всякий случай – и установить машину. Братья Петровы работали день и ночь, ночевали тут же, в мастерской, на грудах опилок. Обручев почти не появлялся дома, жена его жаловалась, что видит мужа только по воскресеньям в церкви.

Проблемы, однако, не заканчивались. В начале июля лопнул один из цилиндров при испытаниях. К счастью, обошлось без жертв – осколки разлетелись в стороны, но никого не задели. Пришлось отливать новый, а это ещё две недели задержки.

– Павел Олегович, – Обручев пришёл ко мне с совершенно убитым видом. – Я не знаю, что делать. Металл не держит. Наше литьё – сплошной брак. Если так пойдёт, мы до зимы не управимся.

– А если использовать привозной металл? – спросил я.

– Дорого. Очень дорого. И везти долго. Но качество гарантированное.

Я задумался. Деньги были, золото текло рекой, но тратить их на привозные материалы – значило ставить колонию в зависимость от поставок. А если англичане перекроют пути? Если начнётся война?

– Нет, – сказал я. – Будем учиться лить сами. Гаврила, говорят, уже близок к успеху. Дайте ему ещё неделю.

Гаврила не подвёл. Через неделю он принёс в мастерскую образец стали, от которой у братьев Петровых загорелись глаза. Твёрдая, упругая, без раковин и трещин – то, что нужно.

– Как? – спросил Иван, вертя в руках брусок.

– Секрет, – усмехнулся Гаврила. – Но для вас расскажу. Добавляем в шихту немного марганцевой руды. Её нашли разведчики в тех же горах. И режим плавки особый. Долго объяснять.

– Главное, что работает, – сказал я. – Теперь можете лить новые цилиндры.

К середине июля машина была собрана и установлена на место. Огромная чугунная конструкция заняла своё место в трюме, соединившись с гребными колёсами через систему валов и шестерён. Котёл, похожий на гигантский самовар, возвышался рядом, готовый принять первые тонны угля.

– Когда пробный пуск? – спросил я.

– Завтра, – ответил Обручев. – Если всё пойдёт по плану, через два дня спустим на воду.

На пробный пуск собралась почти вся колония. Люди толпились на берегу, наблюдая, как из трубы парохода повалил сначала чёрный дым, а потом – густой белый пар. Машина застучала, зашипела, колёса медленно провернулись, взбивая воду в бухте.

– Работает! – заорал Обручев, прыгая на пирсе как мальчишка. – Работает!

Пароход, ещё не названный, но уже живой, медленно двинулся вперёд, разгоняя волны. Колёса вращались всё быстрее, судно набирало ход. Люди на берегу закричали, замахали шапками, женщины заплакали от радости.

Я стоял и смотрел, как это чудо инженерной мысли рассекает воду, и думал о том, что мы сделали невозможное. На краю света, без помощи метрополии, своими руками построили то, что есть только у самых развитых стран мира.

– Как назовём? – спросил Луков, подошедший сзади.

– «Пионер», – ответил я. – Пусть будет «Пионер».

Спуск на воду назначили на двадцатое июля. С утра верфь была заполнена народом. Пришли почти все – русские, индейцы, китайцы, мексиканцы, татары, мормоны. Даже Токеах привёл своих воинов, нарядив их в парадные одежды. Елена стояла рядом со мной, держа за руку – мы уже не скрывали своих отношений, и город воспринимал это спокойно.

– Господин Правитель, – Обручев подошёл, сияющий. – Всё готово. Можно начинать.

Я кивнул и поднялся на импровизированную трибуну. Толпа затихла.

– Друзья! – сказал я громко. – Сегодня мы спускаем на воду первый пароход, построенный в Русской Гавани. Своими руками, из своих материалов, по своим чертежам. Это не просто корабль. Это символ того, что мы можем всё. Что никакие трудности нас не остановят. Что мы – сила, с которой будут считаться.

Толпа зааплодировала. Я подошёл к борту судна, где уже была привязана бутылка шампанского – последняя из тех, что привезли с собой первые поселенцы, бережно хранимая для такого случая.

– Нарекаю тебя «Пионером»! – я разбил бутылку о борт, и рабочие убрали упоры.

Пароход медленно соскользнул в воду, подняв тучу брызг. Колёса чуть провернулись, судно качнулось и замерло на воде, гордое и красивое. Люди закричали, засвистели, зааплодировали. Обручев обнимал братьев Петровых, Гаврила крестился, глядя на своё творение, Елена улыбалась и вытирала слёзы.

Пробный рейс назначили на следующий день. С утра на пароход поднялись я, Обручев, братья Петровы, Луков, Рогов и несколько самых отчаянных добровольцев. С точки зрения здравого смысла такое решение было откровенно глупым, ведь я в случае аварии лишал колонию едва ли не всех глав, но нужно было показать ключевым персонам, что мы продолжаем двигаться к развитию.

Кочегары забросили уголь, машина застучала, и «Пионер» медленно отошёл от причала.

Сначала шли на малом ходу, привыкая к управлению. Пароход слушался руля хорошо, колёса работали ровно, без рывков. Потом прибавили ходу. Скорость оказалась приличной – узлов восемь-девять, не хуже, чем у парусников при хорошем ветре.

– Можно ещё добавить? – спросил я у Ивана.

– Можно, – кивнул он. – Но не будем рисковать. Первый блин – он всегда комом. Пусть сегодня обкатается, а завтра уже погоняем на полную.

Мы прошли вдоль берега до мыса, развернулись и пошли обратно. В бухте нас встречали криками и аплодисментами. Люди высыпали на пирсы, махали руками, дети бегали по берегу, провожая пароход глазами.

Когда «Пионер» причалил, я вышел на палубу и поднял руку.

– Работает! – крикнул я. – Наш пароход работает!

Толпа взорвалась ликованием.

Первое коммерческое использование «Пионера» состоялось через три дня. В гавань зашёл американский парусник, гружённый лесом. Ветра не было, и он не мог самостоятельно подойти к причалу. Капитан уже начал ругаться, когда к его борту подошёл наш пароход.

– Эй, на паруснике! – крикнул Обручев, стоявший на носу «Пионера». – Бросай концы, возьмём на буксир!

Американцы сначала не поняли, но когда пароход, пыхтя и дымя, подошёл к ним и ловко пришвартовался, их изумлению не было предела. Через полчаса парусник был доставлен прямо к причалу, к полному восторгу зевак.

Капитан, спустившись на берег, долго тряс мне руку.

– Мистер Рыбин, это невероятно! Я слышал о пароходах, но чтобы здесь, в Калифорнии… Вы меня просто убили!

– Это только начало, – ответил я. – Через год у нас будет целая флотилия.

Вечером того же дня мы с Обручевым сидели в моём кабинете и обсуждали планы. Инженер был возбуждён, но уже не так, как в день спуска на воду. Он снова был деловит и собран.

– Теперь мы можем возить грузы по реке Сакраменто, – говорил он, водя пальцем по карте. – Вверх до самых предгорий. Там, где сейчас только лодки ходят, пароход пройдёт. Это сократит время доставки в разы.

– Сколько угля уйдёт на один рейс?

– Много, – признался Обручев. – Но если мы наладим добычу в предгорьях, то окупится. Золото, лес, пушнина – всё это пойдёт быстрее.

– А второй пароход?

– Заложим осенью. Если получим хороший металл от Гаврилы, то к весне спустим на воду.

Началось празднество. Я попросил принести хорошего вина, пусть и мексиканского происхождения. Выпили несколько бокалов один за другим, сразу же став значительно сговорчивее.