Текст книги "Русская Америка. Новая Эпоха (СИ)"

Автор книги: Илья Городчиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

Глава 15

Я сидел в кабинете, просматривая отчёты Обручева о строительстве железной дороги. Работы шли быстрее, чем планировали, – рельсы уже подобрались к самому подножию предгорий, и каждый день десятки рабочих укладывали новые звенья. Братья Петровы колдовали над чертежами паровоза, обещая к осени запустить пробный образец. Дела шли хорошо, и это не могло не радовать.

В дверь постучали. Вошёл Луков, и по его лицу я сразу понял – случилось что-то из ряда вон выходящее. Штабс-капитан за годы привык к разным происшествиям, но сейчас выглядел так, будто увидел привидение.

– Павел Олегович, там это… – он запнулся, подбирая слова. – В общем, на площади шаман.

– Какой шаман? – не понял я.

– Индейский. Не наш, не из племени Токеаха. Чужой. Пришёл из леса, разложил костёр прямо у собора и начал камлать. Люди собрались, отец Пётр рвётся его гнать, а Токеах стоит и молчит. Я не знаю, что делать.

Я поднялся, на ходу застёгивая мундир. Шаман на главной площади, у православного собора – это не просто конфликт, это взрыв. Слишком много разных вер и обычаев столкнулись в нашем городе, и до сих пор нам удавалось держать их в равновесии. Но сейчас это равновесие могло рухнуть.

Площадь перед собором была заполнена народом. Люди стояли плотной толпой, переговаривались, показывали пальцами. В центре, у временного кострища, сложенного из камней прямо на брусчатке, сидел старый индеец. Он был в традиционном одеянии – кожаные штаны, рубаха из оленьей шкуры, на голове повязка с перьями. В руках он держал бубен и размеренно бил в него, раскачиваясь из стороны в сторону и напевая что-то горловое.

Рядом, в нескольких шагах, стоял отец Пётр в полном облачении, с крестом в руке. Лицо священника было багровым от гнева, но он сдерживался, только губы шевелились в молитве. За его спиной толпились прихожане – русские купцы, казаки, несколько мексиканских семей. Кто-то кричал, кто-то крестился, кто-то просто глазел.

Чуть поодаль, прислонившись к стене Ратуши, стоял Токеах. Индеец был невозмутим, но я видел, как напряжены его плечи. Рядом с ним замерли несколько его воинов, тоже в боевой раскраске, но без оружия.

Я подошёл ближе, и толпа расступилась. Шаман поднял голову, посмотрел на меня мутными от долгого камлания глазами, но не остановился. Бубен продолжал звучать, ритмично и глухо.

– Что здесь происходит? – спросил я громко.

Отец Пётр шагнул ко мне.

– Павел Олегович! Этот язычник оскверняет святую землю! Он разжёг костёр у стен храма, он призывает своих демонов! Это нельзя терпеть!

Я повернулся к Токеаху. Тот молчал, но в глазах его читалась борьба.

– Токеах, это твой человек?

– Нет, – ответил он коротко. – Это шаман из племени помо. Они живут к северу, за горами. Он пришёл сам. Говорит, что духи велели ему идти сюда.

– Зачем?

– Он хочет говорить с духами этого места. Говорит, что земля здесь священная для всех народов, и духи требуют, чтобы их почтили.

Отец Пётр возмущённо замахал руками.

– Священная земля! Здесь храм Господень! Мы освятили это место, здесь молились православные люди! Никаким языческим духам здесь нет места!

Толпа загудела. Кто-то из казаков уже сжимал кулаки, женщины крестились и шептали молитвы. Ситуация накалялась с каждой секундой. Я посмотрел на шамана. Тот продолжал бить в бубен, не обращая внимания на крики. Глаза его были закрыты, лицо застыло в трансе.

– Прекратить! – рявкнул я, и мой голос перекрыл шум толпы. – Всем молчать!

Тишина наступила мгновенно. Даже бубен на секунду замер, но шаман тут же продолжил, словно ничего не слышал.

– Луков, отведи отца Петра в Ратушу. И уведи людей. Площадь очистить.

– А этот? – Луков кивнул на шамана.

– Этим я займусь сам. Токеах, останься.

Толпа нехотя расходилась. Отец Пётр пытался возражать, но Луков взял его под руку и увёл. Через несколько минут площадь опустела. Только я, Токеах и шаман остались под лучами апрельского солнца.

– Ты можешь его остановить? – спросил я у Токеаха.

– Могу. Но не хочу, – ответил он. – Он делает то, что велит ему дух. Если я помешаю, дух разгневается. Это плохо для всех.

– А если он будет так камлать до вечера?

– Будет. Пока не получит ответ.

Я смотрел на шамана и думал. Прогнать силой – значит оскорбить не только его, но и всех индейцев, которые живут в городе. Особенно тех, кто ещё не принял крещения. Оставить – значит спровоцировать конфликт с православными, которые и так смотрят на индейские обычаи с подозрением.

– Токеах, – сказал я, – а если перенести его костёр в другое место? Туда, где это разрешено?

– Куда?

– Есть место за городом, у реки. Там старая дубовая роща. Никто там не живёт, не строит. Если он будет камлать там, никто не помешает.

Токеах задумался, потом кивнул.

– Можно попробовать. Но он должен согласиться сам. Если дух велит ему быть здесь, он не уйдёт.

Я подошёл к шаману. Тот открыл глаза и посмотрел на меня. Взгляд был мутным, но осмысленным.

– Ты понимаешь меня? – спросил я по-русски. Он молчал. Тогда я повторил на ломаном индейском, которому научился у Токеаха. – Ты слышишь меня, шаман?

Он кивнул.

– Это место свято для других людей. Для тех, кто верит в другого бога. Если ты останешься здесь, будет драка. Люди пострадают. Ты этого хочешь?

Он покачал головой.

– Тогда пойдём со мной. Я дам тебе другое место. Там ты сможешь говорить со своими духами, и никто не помешает.

Шаман посмотрел на Токеаха. Тот кивнул, подтверждая мои слова. Старик поднялся, собрал свои камни и, волоча за собой бубен, пошёл за мной.

Мы вышли за городские ворота и направились к дубовой роще у реки. Место и правда было красивое – старые деревья, поляна, тишина. Шаман осмотрелся, походил, прислушиваясь к чему-то, потом кивнул.

– Здесь хорошо. Духи будут довольны.

– Тогда оставайся. Но предупреждаю: в город без спроса не ходи. Если захочешь есть или пить – скажи Токеаху, он принесёт.

Шаман кивнул и снова уселся на землю, раскладывая камни. Мы с Токеахом ушли, оставляя его наедине с духами.

Всю дорогу обратно Токеах молчал. У ворот он остановился.

– Ты поступил мудро, – сказал он. – Не прогнал, не ударил. Дал место. Мои люди это запомнят.

– Я не хочу вражды, – ответил я. – Ни с твоими людьми, ни с чьими другими. Мы все здесь живём. Или вместе, или никак.

Он кивнул и ушёл в индейский квартал, а я направился в Ратушу, где меня уже ждал разгневанный отец Пётр.

Священник метал громы и молнии. Он требовал немедленно изгнать шамана, запретить любые языческие обряды и наказать Токеаха за попустительство. Я слушал молча, давая ему выговориться.

– Вы понимаете, Павел Олегович, что это ересь? – гремел он. – Это бесовское наваждение! Люди смотрят и соблазняются! А если они решат, что старые боги сильнее?

– Успокойтесь, отец Пётр, – сказал я, когда он замолчал, чтобы перевести дух. – Никто не соблазнится. Те, кто верит в Христа, останутся с Христом. А те, кто ещё не пришёл к вере, имеют право на свои обряды. Пока они не мешают другим.

– Не мешают? Он у стен храма костёр жёг! Это не помеха?

– Я перенёс его в другое место. Теперь он далеко, в дубовой роще. Там он никому не помешает.

– Но это язычество! Это оскорбление Господа!

– Отец Пётр, – я повысил голос, – вспомните, как вы сами говорили о мормонах. Что они ищут Бога по-своему. Индейцы тоже ищут. Может, ошибаются, может, нет. Но наша задача – не загонять их в подполье, а постепенно приводить к свету. Добром, а не силой.

Он замер, глядя на меня. В глазах его боролись гнев и понимание.

– Что вы предлагаете?

– Я предлагаю объявить это место, дубовую рощу, местом для их обрядов. Разрешить им собираться там, проводить праздники, петь, плясать. Но с одним условием – чтобы это не переходило в город и не мешало другим. А вы будете приходить туда и проповедовать, если захотите. Мирно, без крика.

Отец Пётр долго молчал, потом тяжело вздохнул.

– Вы мудрый правитель, Павел Олегович. Иногда слишком мудрый для меня, простого священника. Я не согласен, но подчинюсь. Только смотрите, чтобы это не вышло боком.

– Не выйдет, – ответил я. – Если мы будем умными.

На следующий день я собрал Совет и объявил своё решение. Дубовая роща за городом объявлялась местом для проведения традиционных обрядов индейцев. Любой, кто хочет почтить духов предков, может приходить туда и делать это беспрепятственно. Но в городе такие обряды запрещены.

Токеах слушал молча, потом кивнул.

– Хорошее решение. Мои люди будут довольны.

Ван Линь поднял руку.

– Господин Правитель, а для китайцев? У нас тоже есть свои обряды. Мы хотим проводить их, не боясь, что нас назовут язычниками.

– Будет и для вас место, – ответил я. – Выберем отдельную рощу или поляну. Чтобы каждый народ мог чтить своих богов так, как считает нужным. Но с одним условием – без жертвоприношений и без насилия.

Ван Линь поклонился.

– Мудрое решение, господин Рыбин.

Отец Пётр сидел мрачный, но молчал. Он понимал, что спорить бесполезно.

Через неделю в дубовой роще состоялся первый разрешённый обряд. Шаман, тот самый, что пришёл из леса, вёл церемонию. Собралось много индейцев – не только из племени Токеаха, но и те, кто жил в городе, работал на стройках, в порту. Женщины принесли угощение, дети бегали вокруг, воины сидели кругами и слушали пение.

Я пришёл посмотреть. Не вмешиваться, не контролировать – просто наблюдать. Рядом стоял Токеах, и на лице его было странное выражение – смесь гордости и печали.

– Ты доволен? – спросил я.

– Да, – ответил он. – Мои люди могут молиться, как учили предки. Это хорошо.

– А ты сам? Ты веришь в это?

Он помолчал, потом покачал головой.

– Я крещёный. Я верю в Христа. Но мои предки верили в духов. Я уважаю их веру. И хочу, чтобы мои дети знали, как это было.

– Это правильно, – сказал я. – Уважать прошлое, но идти в будущее.

Из рощи доносился ритмичный бой бубна и горловое пение. Индейцы раскачивались в такт, женщины подпевали, дети хлопали в ладоши. Это было завораживающее зрелище – древнее, дикое, но в то же время исполненное какой-то глубокой красоты.

Я простоял там до вечера, пока солнце не село за холмы. Потом ушёл, оставляя их наедине с духами.

На следующее утро в Ратушу пришёл Ван Линь. Старый китаец был взволнован, что случалось с ним крайне редко.

– Господин Правитель, у нас проблема, – сказал он без предисловий.

– Что случилось?

– Мои люди… молодёжь… они хотят учиться в русской школе. Хотят носить европейскую одежду. Старики возмущены. Говорят, что мы теряем свои корни. Вчера был большой скандал.

Я вздохнул. Конфликт поколений – старая как мир история. Но здесь, в нашей многонациональной колонии, она приобретала особый оттенок.

– Рассказывайте подробно.

Ван Линь сел на лавку и начал рассказывать. Его сын, тот самый, что учился в коллегиуме, пришёл домой в европейском костюме, сшитом у местного портного. Дед, увидев это, пришёл в ярость. Начал кричать, что внук позорит предков, что забывает традиции, что скоро перестанет понимать родной язык. Молодые люди, друзья сына, поддержали его, старики – деда. Семья раскололась.

– Это не только моя семья, – говорил Ван Линь. – Во всей общине так. Дети ходят в школу, учат русский, читают книги, дружат с русскими и индейцами. А старики сидят в своих домах, говорят только по-китайски, молятся своим богам и не понимают, что происходит.

– Что вы хотите от меня?

– Я не знаю, – признался он. – Я сам старик. Я тоже хочу, чтобы наши традиции жили. Но я вижу, что дети правы. Им нужно знать язык этой страны, чтобы жить здесь, работать, торговать. Если они будут только в своей общине, они останутся чужими.

Я задумался. Проблема была сложнее, чем конфликт с шаманом. Там можно было найти компромисс – выделить место для обрядов, и дело с концом. Здесь же сталкивались не веры, а целые миры – старый, уходящий, и новый, наступающий.

– А что, если создать школу, где будут учить и вашему языку, и вашим традициям? – предложил я. – Смешанную. Чтобы дети знали и русский, и китайский, и историю предков.

Ван Линь поднял голову, и в глазах его мелькнула надежда.

– Это возможно?

– Почему нет? У нас есть учителя из вашей общины. Есть книги на китайском, вы сами привозили. Если старики будут учить детей тому, что знают, а русские учителя – тому, что нужно для жизни, может, они найдут общий язык.

– А школа? Где?

– Можно пристроить к коллегиуму отдельный класс. Или даже целое здание, если понадобится. Я поговорю с Обручевым, он прикинет.

Ван Линь долго молчал, потом поклонился.

– Вы очень мудрый человек, господин Рыбин. Я расскажу старейшинам. Думаю, они согласятся.

– Только с одним условием, – добавил я. – Школа должна быть добровольной. Никто не заставляет детей учить китайский, если они не хотят. Но и тем, кто хочет, надо дать такую возможность.

– Согласен, – кивнул Ван Линь.

Он ушёл, а я остался сидеть, глядя на карту города, висевшую на стене. Мы росли, и с каждым днём проблем становилось всё больше. Но это были проблемы жизни, а не смерти. И это радовало.

Через две недели в дубовой роще устроили большой праздник. Индейцы пригласили всех – русских, китайцев, мексиканцев, мормонов. Токеах сам обошёл город и приглашал каждого, кто попадался на пути.

– Приходите, – говорил он. – Посмотрите, как мы молились раньше. Это не страшно, это красиво.

Я пришёл с Еленой. Мы сели на траву, на расстеленные шкуры, и смотрели на действо. Шаманы пели, били в бубны, танцевали вокруг костра. Индейцы водили хороводы, дети бегали и смеялись. Пахло дымом, жареным мясом и травами.

Рядом сидели русские купцы, которые ещё месяц назад кричали, что это бесовство. Теперь они жевали мясо и кивали в такт музыке. Китайцы принесли свои угощения, мексиканцы – текилу. Мормоны стояли в сторонке, но смотрели с интересом.

– Красиво, – сказала Елена. – По-своему, но красиво.

– Да, – согласился я. – Это их культура. Она не хуже нашей, просто другая.

Токеах подошёл к нам, сел рядом. Он был без боевой раскраски, в простой рубахе, но на груди висел крест.

– Ты доволен? – спросил я.

– Да, – ответил он. – Сегодня все вместе. Русские, индейцы, китайцы. Как одна семья.

– Это только начало, – сказал я. – Пройдут годы, и наши дети уже не будут делить друг друга на своих и чужих. Они будут просто людьми.

Он кивнул, и мы замолчали, глядя на танец.

Вечером, когда костры догорели и люди разошлись, мы с Еленой шли обратно в город. Луна светила ярко, пахло цветущими травами.

– Знаешь, – сказала она, – я думала, что здесь, на краю света, жизнь будет скучной и однообразной. А она всё время удивляет.

– Это потому, что мы строим её сами, – ответил я. – Не ждём, что кто-то придёт и сделает за нас.

Она взяла меня за руку, и мы пошли дальше.

На следующий день я пришёл к Обручеву. Инженер сидел над чертежами, как всегда перепачканный чернилами и маслом.

– Григорий Васильевич, есть дело.

– Слушаю, Павел Олегович.

– Нужно построить ещё одно здание. При коллегиуме. Китайскую школу.

Он поднял бровь.

– Китайскую? Зачем?

– Чтобы учили детей своему языку и традициям. Старики жалуются, что молодёжь забывает корни.

Обручев задумался, потом кивнул.

– Можно. Место есть, материалы тоже. Людей наймём. Но зачем это вам? Вы же хотите, чтобы все говорили по-русски.

– Хочу. Но не ценой потери своей культуры. Человек должен знать свои корни, чтобы понимать, кто он. Иначе он станет пустым местом.

Инженер усмехнулся.

– Вы странный человек, Павел Олегович. Думаете о таких вещах, о которых другие и не задумываются.

– Потому и живём, – ответил я. – Потому и строим.

Через месяц школа была готова. Небольшое деревянное здание с резными наличниками, сделанными китайскими мастерами, стояло рядом с коллегиумом. На открытие пришли все старейшины китайской общины, молодые люди в европейских костюмах и девушки в традиционных платьях.

Ван Линь произнёс речь. Он говорил о важности знаний, о том, что дети должны учиться и у предков, и у новых учителей. Старики кивали, молодёжь слушала внимательно.

Я тоже сказал несколько слов.

– Вы живёте в этой земле, – говорил я. – Она стала вашим домом. Но помните, откуда вы пришли. Ваш язык, ваша культура, ваши традиции – это ваше богатство. Не теряйте его. Учите детей, передавайте им то, что знаете сами. А они передадут своим детям. И так будет всегда.

Люди захлопали. Даже отец Пётр, стоявший в стороне, кивнул одобрительно.

Вечером мы сидели на балконе Ратуши – я, Елена, Луков, Обручев, Токеах, Ван Линь. Пили чай, смотрели на закат. Закат догорал, окрашивая небо в багровые тона. Где-то в дубовой роще снова запели индейцы, в китайском квартале зажглись фонарики, на площади играли дети. Жизнь продолжалась, и это было главное.

Глава 16

Конец весны выдался на редкость тёплым. Солнце поднималось над океаном рано, и уже к восьми утра его лучи заливали город, заставляя стёкла домов сверкать, а мостовые – отдавать накопившееся за ночь тепло. Я сидел на веранде своего дома, пил утренний чай и смотрел, как Елена возится в маленьком садике, который она разбила за домом. Она полола грядки с какими-то травами, что-то напевала, и в этом было столько мира, что я почти поверил: всё хорошо, всё спокойно, всё идёт как надо.

Почти.

Потому что где-то внутри, в самом глухом уголке сознания, жило беспокойство. Оно не проходило уже несколько недель, с тех пор как мы получили известия о том, что в Европе опять неспокойно. Франция, Бельгия, Польша – везде что-то происходило, везде гремели выстрелы и рушились троны. Император Николай, как я знал из своей прошлой жизни, только что подавил польское восстание, и теперь вся Европа смотрела на Россию с тревогой и ненавистью.

Англия, как обычно, стояла за спинами всех недовольных и натравливала их друг на друга.

Я допил чай, поставил кружку на стол и потянулся за папкой с отчётами, которые принёс вчера вечером Луков. Строительство железной дороги шло полным ходом – рельсы уже подошли к предгорьям, оставалось проложить последние пять вёрст до приисков. Обручев докладывал, что паровоз, над которым бились братья Петровы, почти готов, и к концу лета можно будет провести первый пробный рейс. Город рос, в порту теснились суда под разными флагами, на рынках торговали, в школе учились дети, в мастерских стучали молоты.

Всё было хорошо. Слишком хорошо.

Я отложил бумаги и поднялся. Надо было пройтись по городу, посмотреть, как идут дела, поговорить с людьми. Елена, заметив моё движение, подняла голову от грядок и улыбнулась.

– Уходишь?

– Да. Дела.

– Вернёшься к обеду?

– Постараюсь.

Я поцеловал её в макушку, взял фуражку и вышел со двора. Улицы уже жили своей обычной жизнью. Лавочники открывали ставни, из пекарен тянуло свежим хлебом, где-то звенел колокольчик – разносчик воды предлагал свой товар. На перекрёстке двое казаков о чём-то спорили с китайским купцом, но спорили мирно, без крика, просто не могли сойтись в цене.

Я прошёл к порту. Здесь было шумно, людно, пахло смолой и рыбой. У причалов разгружались два американских брига, один мексиканский парусник и наш «Пионер», который сейчас использовали как буксир и грузовое судно. Обручев уже строил второй пароход, но тот будет готов только к осени.

На пирсе меня окликнул Рогов. Полковник был в парадной форме, с шашкой на боку, и выглядел озабоченным.

– Павел Олегович, доброе утро.

– И вам не хворать, Пётр Иванович. Что-то случилось?

– Да так… – он замялся. – Вчера вечером в порт зашёл корабль из Бостона. Капитан – старый знакомый, торгует с нами уже второй год. Он рассказал, что в Штатах сейчас неспокойно. Президент Джексон грозит Англии войной из-за Орегона, а англичане, говорят, стягивают флот к тихоокеанскому побережью.

– К нам?

– Не знаю. Но капитан сказал, что в Сан-Франциско уже видели английские военные корабли. Два фрегата. Шли на север.

Я нахмурился. Два фрегата – это серьёзно. Если они шли на север, то могли направляться в Русскую Гавань. Или к российским поселениям на Аляске. Или просто патрулировали побережье, демонстрируя силу.

– Когда их видели?

– Неделю назад. Капитан сам их встретил, когда выходил из залива. Говорит, шли под всеми парусами, без опознавательных знаков. Но по силуэтам – английские.

Я поблагодарил Рогова и направился в Ратушу. Надо было готовиться к худшему.

День тянулся медленно. Я сидел в кабинете, перебирая карты и отчёты, пытаясь прикинуть, что можно сделать, если англичане действительно решат напасть. Защита у нас была – береговые батареи, гарнизон, ополчение. Но если они приведут эскадру, как пять лет назад, нам снова придётся рассчитывать только на себя. Император не сможет прислать флот так быстро – путь из Петербурга занимал месяцы.

К обеду я вернулся домой. Елена накрыла на стол, но есть не хотелось. Я ковырял вилкой в тарелке и смотрел в окно, где на рейде покачивались корабли.

– Что-то случилось? – тихо спросила Елена.

– Пока нет. Но может случиться.

Она не стала расспрашивать. За годы, прожитые рядом со мной, она научилась понимать, когда можно задавать вопросы, а когда лучше просто молчать и быть рядом. Она подошла, обняла меня за плечи, и мы так простояли несколько минут, глядя на море.

Вечером, когда я уже собирался лечь спать, в дверь громко постучали. Я открыл – на пороге стоял Луков. Лицо у него было такое, будто он только что вернулся с поля боя.

– Павел Олегович, пакет. Срочный. Из Петербурга.

Он протянул мне плотный конверт, запечатанный сургучом. Я сломал печать, развернул письмо. Почерк был каллиграфическим, чётким, без единой помарки. Казённый. И только подпись в конце заставила сердце ёкнуть – император.

'Господин Рыбин.

С удовлетворением узнаю о ваших успехах в управлении вверенной вам колонией. Доклады о строительстве железной дороги, пароходов, о развитии торговли и укреплении границ заслуживают одобрения. Казна пополняется золотом, флот наш в Тихом океане получает надёжную базу. Всё это – ваша заслуга.

Однако времена меняются. В Европе неспокойно. Польский мятеж подавлен, но Англия и Франция смотрят на нас с ненавистью. Наши послы доносят, что Лондон готовит новую коалицию против России. Агенты из Индии сообщают, что английские эскадры снаряжаются в дальнее плавание. Направление их – Тихий океан.

Будьте готовы к блокаде. Англичане могут попытаться отрезать вашу колонию от метрополии, перехватывать наши суда, бомбардировать порты. Император требует увеличить поставки золота в казну, чтобы мы могли готовиться к войне. Но главное – вы должны быть готовы защитить себя сами. Наращивайте производство всего, что нужно для обороны. Порох, свинец, пушки, ядра. Ваша колония должна стать крепостью, которая выдержит долгую осаду.

Я верю в вас. Не подведите.

Николай'.

Я перечитал письмо дважды, потом медленно опустился на стул. Луков стоял рядом, не решаясь спросить.

– Что там?

– Англичане готовятся, – ответил я. – Император предупреждает. Скоро может быть блокада.

– Блокада? – Луков побледнел. – Это значит…

– Это значит, что мы останемся одни. Надолго.

Я поднялся, прошёл к карте, висевшей на стене. Тихий океан, наша гавань, побережье Калифорнии. Английские эскадры, идущие из Индии, из Австралии, из Канады. Если они перекроют пути, мы не получим ни подкреплений, ни припасов, ни писем из дома. Только то, что сможем произвести сами.

– Собирай Совет, – сказал я. – Всех. Срочно.

Через час зал заседаний Ратуши был полон. Луков, Рогов, Обручев, Марков, отец Пётр, Токеах, Ван Линь, дон Мигель. Виссенто приехал из Новороссийска, куда мы послали нарочного. Все сидели молча, глядя на меня, и в глазах у каждого читалась тревога.

Я зачитал письмо императора. Тишина стала такой густой, что слышно было, как потрескивают свечи в канделябрах.

– Ну, – сказал я, откладывая письмо. – Что думаете?

Первым поднялся Рогов.

– Если англичане устроят блокаду, нам придётся рассчитывать только на себя. Продовольствия у нас на полгода, если ввести жёсткие нормы. Пороха – на три месяца постоянной стрельбы. Пули льём сами, но свинец привозной. Своих запасов – на два месяца.

– А если бить только прицельно? – спросил Луков.

– Тогда хватит на дольше. Но если начнётся осада, они будут бомбить город. Придётся отвечать.

Обручев подал голос.

– С углём проблема. Мы нашли пласт в предгорьях, но добыча только началась. Пока возим с приисков, но это медленно. Если перекроют поставки, пароходы встанут.

– А железная дорога? – спросил я.

– Ещё три недели – и будет готова. Но паровоз мы только собираем. Если дать людей, можно ускорить. Через месяц поезд пойдёт.

– Давай людей. Сними с других строек. Нам нужна эта дорога.

Обручев кивнул и сел.

Токеах поднял голову.

– Мои люди будут патрулировать побережье. Если увидят английские корабли, предупредят. Но им нужно больше ружей. И порох.

– Ружья дадим. Порох – по возможности.

Он кивнул и замолчал.

Ван Линь, до сих пор молчавший, поднял руку.

– Господин Правитель, а что с торговлей? Если будет блокада, наши товары не смогут выходить. Это большие потери.

– Потери меньше, чем война, – ответил я. – Но я понимаю. Ван Линь, у вас есть связи в Китае? Можете договориться о прямых поставках?

– Могу. Но нужно время. И золото.

– Золото есть. Пишите письма. Отправим с первым же кораблём, пока ещё можно.

Китаец поклонился.

Дон Мигель спросил:

– А что с мексиканцами? Если англичане нападут, они могут воспользоваться ситуацией.

– Виссенто, что думаешь?

Мексиканец, сидевший в углу, поднялся.

– В Мехико сейчас свои проблемы. Санта-Анна занят подавлением мятежей на юге. Война с нами ему не нужна. Но если он узнает, что мы отрезаны от России, может передумать.

– Значит, надо сделать так, чтобы он не передумал. – Я подошёл к карте. – Новороссийск – наш форпост на юге. Укрепить его, увеличить гарнизон. Если мексиканцы увидят, что мы сильны, они не сунутся.

– Я займусь, – кивнул Виссенто.

Совет продолжался до полуночи. Мы обсуждали запасы продовольствия, возможности производства, планы обороны. К утру всё было решено.

На следующее утро город зажил новой жизнью. Всюду кипела работа – в кузницах, на верфи, на складах. Люди понимали, что надвигается опасность, и каждый старался сделать всё, что мог.

Я обходил мастерские, проверял, как идёт дело. В кузнице Гаврилы кипела работа – старик гонял учеников, отливая новые детали для паровоза. Увидев меня, он вытер пот со лба и подошёл.

– Павел Олегович, всё делаем, как велели. Сталь хорошая, прочная. К осени ещё одну печь поставим, тогда в два раза больше давать сможем.

– Хорошо, Гаврила. Ты главный по металлу. Смотри, чтобы хватило на всё – на рельсы, на пушки, на ядра.

– Хватит, – уверенно сказал он. – Уголь свой берём, руду свою. Не пропадём.

Из кузницы я направился на верфь. Обручев встретил меня у эллинга, где уже стоял почти готовый корпус второго парохода.

– Этот достроим к августу, – доложил он. – А третий заложим осенью. Если угля хватит.

– Угля будет достаточно. Ты лучше скажи, что с паровозом?

– Через две недели соберём. Первый пробный рейс – в конце месяца.

– Ускорься. Мне нужна эта дорога.

Он кивнул и вернулся к работе.

В порту было неспокойно. Капитаны судов, стоявших на рейде, собирались на причале, о чём-то спорили, глядя на море. Я подошёл к ним.

– Господа, что случилось?

Старший, седой американец, которого я знал уже несколько лет, ответил:

– Мистер Рыбин, ходят слухи, что англичане перекрывают проливы. Наши суда из Бостона задерживаются. Не знаем, что делать.

– Делайте, как обычно. Торгуйте, пока можно. А если начнётся блокада… – я помолчал. – Если начнётся, вы всегда можете укрыться в нашей гавани. Место есть.

Капитаны переглянулись, закивали.

– Спасибо, мистер Рыбин.

Я вернулся в Ратушу и сел писать письма. Первое – императору. Краткий отчёт о том, что делается в колонии, какие меры принимаются. Второе – Российско-Американской компании. Третье – в Новороссийск, Виссенто. Четвёртое – в Сан-Франциско, нашим людям. Все они должны были знать, что мы готовимся к худшему.

К вечеру я так устал, что едва держался на ногах. Елена уложила меня спать, но сон не шёл. Я лежал в темноте, слушал, как дышит рядом жена, и думал о том, что нас ждёт.

Английская блокада. Это было серьёзно. В прошлой жизни я читал о таких вещах в книгах, но теперь мне предстояло пережить это самому. Если они действительно перекроют пути, мы останемся одни на краю света. Без помощи, без подкреплений, без надежды на скорое освобождение.

Но мы выживали и не в таких передрягах. У нас были стены, были пушки, были люди, умеющие держать оружие. У нас была железная дорога, пароходы, мастерские. Мы могли производить многое сами. И если надо – могли ждать. Долго.

Главное – не поддаться панике. Не дать страху парализовать волю. Люди смотрят на меня, ждут, что я поведу их вперёд. И я поведу.

Наутро я снова был на ногах. Объехал береговые батареи, проверил, как готовы пушки. Рогов доложил, что все орудия исправны, прислуга обучена, боезапас подвезён.

– Если они сунутся, – сказал он, – пожалеют.

– Не горячись, Пётр Иванович. Наша задача – не дать им сунуться. Показать, что здесь их ждёт тёплый приём.

– Покажем, – усмехнулся он.

Из батарей я поехал в Новороссийск. Дорога заняла полдня – верхом, быстрым шагом. Город на юге жил своей жизнью, но тоже чувствовалось напряжение. Виссенто встретил меня у ворот, провёл в свой дом.

– Как дела? – спросил я.

– Неспокойно. Вчера разведчики донесли, что мексиканцы активизировались на границе. Патрулируют чаще.

– Это плохо?

– Пока нет. Но если англичане начнут блокаду, они могут попытаться ударить. Пока мы отрезаны от России.

– Значит, надо укрепиться. Я пришлю людей. И пушки.

– Спасибо, Павел. – Он помолчал. – Ты думаешь, война будет?

– Не знаю. Но готовиться надо.

Я осмотрел укрепления. Стены были ещё не достроены, но основные бастионы стояли. Пушки на мысе смотрели в море, готовые встретить любого врага. Гарнизон – сто пятьдесят человек, в основном мексиканцы и индейцы, обученные воевать.

– Этого мало, – сказал я. – Пришлю ещё пятьдесят казаков. И пороху побольше.

– Будем ждать.

К вечеру я вернулся в Русскую Гавань. У ворот меня встретил Луков.

– Павел Олегович, там это… в порту снова корабли. Английские. Два.

Я подъехал к порту. На рейде, в полумиле от берега, стояли два военных фрегата. Флаги английские, пушки на палубах закрыты чехлами, но я знал – под ними боевые заряды. На берегу толпились люди, шептались, показывали пальцами.

– Что делают? – спросил я.

– Пока ничего, – ответил Луков. – Встали на якорь, ждут.

– Шлюпки не спускали?

– Нет.

Я смотрел на фрегаты и думал. Два корабля – это не эскадра. Скорее разведка. Они пришли посмотреть, что здесь происходит, оценить наши силы. Если увидят, что мы слабы, вернутся с подкреплением.

– Рогов! – крикнул я.

Полковник подбежал.

– Прикажи на батареях приготовиться. Но не палить. Пусть видят, что мы готовы, но не агрессивны.