Текст книги "Русская Америка. Новая Эпоха (СИ)"

Автор книги: Илья Городчиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

Глава 19

Август пришёл в Калифорнию сухой и знойный. Солнце висело над холмами белым раскалённым шаром, выжигая траву на склонах до жёлтой соломы, и воздух над долиной дрожал, как над раскалённой печью. Но работа не останавливалась. С того рассвета, когда английские корабли ушли за горизонт, город жил одной мыслью – восстановить, построить, укрепиться.

Я каждое утро поднимался на стену и смотрел на восток, туда, где за предгорьями, среди дубовых рощ и каменистых осыпей, тянулась стальная нитка нашей железной дороги. Обручев обещал закончить последний участок к концу июля, но пожар на верфи отвлёк людей, пришлось снимать рабочих с путей, чтобы разбирать завалы и строить новый эллинг. Теперь дорога была готова только к середине августа.

Но она была готова.

Я спустился со стены и направился к восточным воротам. Утро только начиналось, но улицы уже наполнились привычным шумом. Лавочники открывали ставни, из пекарен тянуло свежим хлебом, где-то звенел колокольчик – разносчик воды предлагал свой товар. На перекрёстке двое казаков о чём-то спорили с китайским купцом, но спорили мирно, без крика. Город залечивал раны.

У ворот меня догнал Луков. Штабс-капитан за лето осунулся, под глазами залегли тени, но шаг его был всё так же твёрд, а взгляд цепок. Он молча поравнялся со мной, и мы вместе вышли за городскую черту.

Дорога на восток была уже не той, что год назад. Вдоль тракта выросли новые хутора, поля пшеницы и кукурузы тянулись до самого подножия холмов. Татары, поселившиеся здесь два года назад, развели отары овец, и по склонам брели белые пятна, похожие на облака, застрявшие в траве. Мормоны, получившие землю на восточной границе, поставили добротные дома из местного камня, и над их посёлком вился дымок кузницы. Бригам Янг, старейшина, встречался мне в городе раз в неделю, покупал соль и гвозди, и в глазах его я видел не благодарность – уважение.

Мы шли молча. Я знал, что Луков думает о том же, о чём и я: сможет ли дорога работать, хватит ли у нас людей, чтобы её защищать, не станет ли она мишенью для англичан. Но говорить об этом вслух не хотелось.

За последним хутором дорога ныряла в дубовую рощу, и здесь начиналась железная дорога. Первые рельсы, уложенные ещё два года назад, уходили вперёд, к предгорьям, где среди скал и осыпей лежали наши прииски. Шпалы были тёмными от креозота, рельсы блестели на солнце маслянистым блеском. Я остановился, провёл рукой по стальной полосе. Металл был горячим, нагретым за ночь, но гладким, без заусенцев. Гаврила с братьями Петровыми сделали своё дело.

Обручев ждал нас у первого разъезда – небольшой станции, сложенной из дикого камня, с навесом и колодцем. Инженер за год изменился до неузнаваемости: исхудал, почернел, лицо его пересекли глубокие морщины, а пальцы правой руки были измазаны чернилами и мазутом так, что казались частью механизма. Но глаза горели – тем особым огнём, какой бывает у людей, которые видят своё детище готовым к жизни.

Он подвёл меня к составу, стоявшему на запасном пути. Две платформы, гружённые рудой, и одна открытая повозка с высокими бортами. Вместо паровоза – упряжка из шести лошадей, запряжённых цугом. Обручев, заметив мой взгляд, покачал головой.

– Паровоз ещё не готов, – сказал он, и в голосе его слышалась досада. – Котёл варим, цилиндры точим. К концу сентября запустим. Пока – лошади.

– Сколько потянут?

– Десять пудов на платформу. Если дорога ровная – до двадцати. Это в два раза быстрее, чем на телегах по тракту.

Я осмотрел состав. Колёса были железными, с ребордами, точно такими, какие я видел в книжках по истории железных дорог. Сцепки – грубые, но надёжные. Тормоза – ручные, с рычагами на каждой платформе. Всё это было сделано здесь, в наших мастерских, руками наших людей.

– Пробный рейс? – спросил я.

Обручев кивнул и махнул рукой. Двое рабочих отцепили платформы, и состав медленно двинулся по рельсам. Лошади шли шагом, возница покрикивал, пощёлкивал кнутом, но не бил. Колёса мерно стучали на стыках, и этот стук, ровный, железный, казался мне музыкой.

Мы шли рядом с составом, и я смотрел, как платформы с рудой уходят вперёд, к городу. Обручев шагал по шпалам, иногда наклоняясь, чтобы проверить крепление костылей, иногда оглядываясь на состав. Луков молчал, только раз закурил трубку, но сразу затушил – дорога не прощала неосторожности с огнём.

– Сколько рейсов в день? – спросил я.

– Если лошадей не жалеть – пять. Но мы побережём, пока не наладим смену. Сейчас – три.

– А золото? С приисков?

– Тоже пойдёт. Мы уже договорились со старателями. Они будут сдавать руду на станции в предгорьях, а мы – доставлять в город. Быстрее, чем на лошадях, и дешевле.

Я кивнул. Дешевле и быстрее – это было главное. Каждая сэкономленная копейка уходила на укрепление города, на порох, на ядра, на новые корабли.

У первого поворота Обручев остановился. Здесь, где дорога огибала скальный выступ, были видны сразу два пролёта пути – вниз, к городу, и вверх, к предгорьям. Инженер указал рукой на восток.

– Там, за холмами, – сказал он, – мы поставили три блокпоста. Как вы и велели. По одному на каждые пять вёрст. Токеах выделил людей, Рогов – солдат. Если кто попытается сломать путь – узнаем сразу.

– А если попытаются? – спросил Луков.

– Тогда у них будут проблемы. – Обручев усмехнулся. – Мы на каждом блокпосту поставили сигнальные пушки. Если нападут – выстрел, и через полчаса казаки будут на месте.

Я посмотрел на восток. Холмы были пустынны, только редкие дубы темнели на склонах. Но я знал, что там, за ними, наши люди следят за дорогой, и это знание грело лучше, чем августовское солнце.

Мы вернулись на станцию, когда первый состав уже скрылся за поворотом. Обручев достал из сумки блокнот, начал что-то записывать, бормоча под нос цифры. Я не мешал. Пусть считает.

В город мы возвращались пешком, по обочине железной дороги. Луков курил, я смотрел на рельсы, уходящие за горизонт, и думал о том, сколько ещё вёрст надо проложить, чтобы соединить все наши поселения. Крепость Росс, Новороссийск, золотые прииски. Если англичане решат взять нас в блокаду, железная дорога станет нашей кровеносной системой, по которой пойдут и руда, и лес, и порох. Если мы успеем её построить.

На следующий день я пришёл на станцию рано, когда солнце только поднялось над холмами. У платформ уже кипела работа. Двое рабочих перегружали руду из телег в вагонетки, другие проверяли крепление рельсов на въезде в город. Обручев, с блокнотом в руках, считал что-то, то и дело сверяясь с часами.

– Сегодня первый рейс с приисков, – сказал он, увидев меня. – Ждём состав с золотом. Старатели обещали к полудню.

Я сел на скамью под навесом и стал ждать. Время тянулось медленно. Обручев ходил по платформе, проверял сцепки, заглядывал под колёса. Луков, пришедший со мной, устроился в тени и, кажется, задремал. Только солнце ползло по небу, и тени под навесом укорачивались.

Около одиннадцати я услышал стук. Он был далёким, едва различимым, но я сразу понял, что это. Колёса на стыках, мерный, нарастающий гул. Обручев выпрямился, посмотрел на восток. Луков открыл глаза.

Поезд показался из-за поворота через десять минут. Шесть лошадей, запряжённых цугом, тянули три платформы. На первой – руда, на второй – золотоносный песок в мешках, на третьей – двое старателей, державшихся за борта. Состав двигался медленно, но уверенно, и стук колёс уже не казался мне чужим.

Обручев подошёл к платформам, когда они остановились. Старатели спрыгнули на землю, разминая ноги, и я узнал в одном из них Хосе Мендосу, того самого авантюриста, который привёл первых золотоискателей в нашу колонию. За два года он изменился: оброс бородой, осунулся, но глаза горели всё тем же огнём.

– Сеньор Рыбин, – он снял шляпу, поклонился. – Мы сделали это. Ваша дорога – она работает.

– Сколько везёте? – спросил я.

– Сорок пудов песку. И ещё десять – самородков. За неделю намыли.

Я посмотрел на мешки. Сорок пудов золотоносного песка – это не меньше пяти пудов чистого золота после промывки. За неделю. С такой скоростью наша казна наполнится быстрее, чем мы успеем её тратить.

– Хорошо, – сказал я. – Разгружайте.

Рабочие принялись за дело, а я отошёл в сторону. Луков подошёл, встал рядом.

– Сорок пудов, – сказал он. – Это же… это же сколько пушек?

– Много, – ответил я. – Если англичане вернутся, мы их встретим.

К концу августа железная дорога работала в полную силу. Три состава в день уходили к приискам, три возвращались с рудой и золотом. Цены на металл в городе упали в два раза – теперь мы не возили его на телегах за тридцать вёрст, а доставляли за два часа. Кузнецы Гаврилы работали без остановки, отливая новые детали для паровоза, и на верфи уже заложили третий пароход.

Обручев приходил ко мне каждый вечер с отчётами. Цифры росли, складывались, множились. Золота стало столько, что мы начали отправлять его в Петербург не раз в полгода, а каждый месяц. Император, как я узнал из последнего письма, был доволен. Но я знал: деньги – это только половина дела. Вторая половина – время.

В начале сентября я получил письмо от Ван Линя. Старый китаец уехал в Китай ещё в мае, сразу после того, как мы перехватили шпионов, и теперь его весточка пришла с торговым судном, зашедшим в гавань. Я вскрыл конверт в кабинете, при свете лампы, и читал долго, перечитывая каждую строчку.

Ван Линь писал, что договорился с южными портами Китая о прямых поставках. Чай, шёлк, фарфор, рис – всё это теперь пойдёт к нам напрямую, в обмен на золото и пушнину. Английские торговые дома, которые до сих пор были посредниками, остались ни с чем. Капитаны, привыкшие возить китайские товары через Индию, теперь искали новые пути. И нашли – Русскую Гавань.

Я отложил письмо и подошёл к карте. Китай, наша колония, пути английских эскадр. Если Ван Линь прав, если торговля пойдёт напрямую, то блокада, которую готовили англичане, потеряет смысл. Они не смогут перекрыть Тихий океан, не смогут остановить китайские джонки. А без блокады война становится слишком дорогой.

Я перечитал письмо ещё раз, потом сложил и спрятал в ящик стола. Надо было готовиться к торжественному открытию дороги. Обручев назначил его на десятое сентября, когда первый участок железной дороги – от города до предгорий – будет окончательно принят в эксплуатацию. Паровоз ещё не был готов, но конная тяга работала исправно, и инженер решил не откладывать праздник.

Девятого сентября я объехал весь путь. Утром выехал верхом, сопровождаемый Луковым и десятком казаков. Дорога шла на восток, через дубовые рощи, мимо хуторов и полей. На третьей версте мы увидели первый блокпост – каменную башню, сложенную из дикого камня, с бойницами и смотровой площадкой. На башне дежурили двое казаков и трое индейцев. Старший, усатый десятник, доложил, что за всё время ни одного подозрительного движения.

На десятом блокпосте нас ждал Токеах. Индеец сидел на бревне у дороги, курил трубку и смотрел на восток. Увидев меня, он поднялся, и мы пошли вдоль путей.

– Хорошая дорога, – сказал он. – Быстрая. Но опасная.

– Почему?

– Она одна. Если её сломают, всё встанет. А сломать легко.

Я знал, о чём он говорит. В прошлой жизни я читал о партизанских войнах, о том, как диверсанты выводили из строя железные дороги. Снять рельс, разжечь костёр, свернуть сталь в узел – для этого не нужно много людей.

– Поэтому мы поставили блокпосты, – ответил я.

– Этого мало. – Токеах покачал головой. – Нужны патрули. Постоянные. Лучше, если на лошадях. И не только днём.

– Будут. Рогов уже готовит людей.

Он кивнул, и мы пошли дальше. К вечеру я вернулся в город, зная, что дорога готова, охрана выставлена и завтрашний праздник не будет пустым торжеством.

Десятого сентября на станции собралось всё население города. Русские, индейцы, китайцы, мексиканцы, татары, мормоны – все, кто строил эту дорогу, кто работал на ней, кто верил в неё. Обручев, в новом сюртуке, сшитом женой специально к этому дню, сиял, как начищенный самовар. Рядом с ним стояли братья Петровы, Гаврила, плотники, укладывавшие рельсы, и десятки других людей, чьи руки создали эту стальную артерию.

Я поднялся на платформу, где уже стоял состав – три платформы, гружённые рудой, и одна открытая повозка, украшенная ветками и цветами. Лошади, запряжённые цугом, были вычищены, гривы расчёсаны, и в их упряжи поблёскивала начищенная медь.

– Жители Русской Гавани! – начал я, и толпа затихла. – Сегодня мы открываем первый участок нашей железной дороги. От города до предгорий. Тридцать вёрст стального пути, который связал нас с золотом, рудой, лесом. Тридцать вёрст, которые мы построили сами, своими руками.

Толпа загудела, но я поднял руку, и шум стих.

– Мы строили эту дорогу два года. Два года, пока англичане готовили нам блокаду, пока они слали шпионов и диверсантов, пока они жгли наши верфи. Но мы не остановились. Мы работали. И теперь у нас есть железная дорога.

Я сделал паузу, глядя на лица людей. В глазах у многих стояли слёзы.

– Я не знаю, когда англичане вернутся. Может, завтра. Может, через месяц. Но теперь мы готовы. Потому что каждый пуд золота, каждая тонна руды, каждый ствол леса будут приходить в город в два раза быстрее. Мы сможем строить новые корабли, лить новые пушки, ковать новые ядра. Мы сможем воевать. И мы победим.

Толпа взорвалась криками. Люди махали шапками, плакали, смеялись. Я спустился с платформы и подошёл к Елене. Она стояла в первом ряду, в светлом платье, с цветами в волосах, и улыбалась. Я взял её за руку и помог подняться в украшенную повозку.

– Поехали, – сказал я.

Обручев махнул рукой, возчик щёлкнул кнутом, и состав медленно двинулся по рельсам. Колёса стучали на стыках, лошади шли шагом, и этот стук, железный, ровный, казался мне маршем победителей.

Мы ехали по дороге, и я смотрел по сторонам. Слева тянулись поля, справа – дубовые рощи. На блокпостах дежурили казаки, отдавая честь. У хуторов выходили люди, махали руками, дети бежали рядом с составом, кричали что-то, смеялись.

Елена держала меня за руку и молчала. Я знал, что она чувствует то же, что и я: эту гордость, эту радость, эту боль от того, сколько мы потеряли, чтобы дойти до этого дня.

На двадцатой версте состав остановился. Обручев соскочил на землю, подошёл к рельсам, проверил что-то, кивнул. Мы поехали дальше. На двадцать пятой версте я увидел предгорья – синие, подёрнутые дымкой, с белыми пятнами снега на вершинах. Там, за ними, лежали наши прииски, наше золото, наше будущее.

К станции в предгорьях мы подъехали к полудню. Нас встречали старатели – десятки людей, обожжённых солнцем, в запылённой одежде, с жёлтыми от промывки руками. Они стояли вдоль путей, молчали, и в глазах их я видел не зависть – надежду.

Я вышел из повозки, помог спуститься Елене, и мы пошли вдоль состава. Обручев уже раздавал указания: руду перегружать, песок – в мешки, завтра первый обратный рейс. Старатели слушали, кивали, и я видел, как их лица светлеют.

На обратном пути Елена заговорила первой.

– Ты видел их лица? – спросила она. – Когда мы приехали?

– Видел.

– Они поверили. В нас. В дорогу. В то, что мы их не бросим.

– Не бросим, – ответил я. – Мы все здесь. И мы все вместе.

Состав шёл к городу, и стук колёс казался мне уже не маршем, а сердцебиением. Живым, сильным, уверенным.

Вечером в Ратуше собрался Совет. Луков, Рогов, Обручев, Марков, отец Пётр, Токеах, Ван Линь, только что вернувшийся из Китая, дон Мигель, Виссенто. Я разложил на столе карту, испещрённую линиями, и начал говорить.

– Дорога работает. Золото и руда идут в город в два раза быстрее. Цены на металл упали, кузницы и верфи работают без остановки. Но этого мало.

Я обвёл взглядом собравшихся.

– У нас есть письмо от Ван Линя. Китайские купцы согласны на прямые поставки. Чай, шёлк, фарфор, рис. Всё, что нужно для жизни и торговли. Англичане потеряли посредническую монополию. Их блокада, если они её начнут, не будет полной.

Ван Линь поклонился.

– Господин Правитель, я привёз не только письма. Я привёз договоры. Три купеческих дома в Кантоне готовы торговать с нами напрямую. Их суда уже вышли в море. Через месяц они будут здесь.

– Сколько? – спросил Луков.

– Три судна. Два с чаем, одно с шёлком. И ещё два – с рисом и фарфором. Если всё пойдёт хорошо, к весне будет регулярная линия.

Я посмотрел на карту. Тихий океан, наши берега, пути английских эскадр. Если китайские суда пойдут к нам напрямую, англичане не смогут их перехватить. У них нет сил держать весь океан под контролем.

– Это меняет всё, – сказал я. – Если у нас есть прямой выход на Китай, блокада не страшна. Мы сможем торговать, получать припасы, строить корабли.

– А если англичане всё же нападут? – спросил Рогов.

– Тогда мы их встретим. У нас есть пушки, есть люди, есть железная дорога, которая доставит к берегу всё, что нужно для обороны.

Совет затянулся до полуночи. Мы обсуждали поставки, планы укреплений, строительство новых кораблей. К утру всё было решено. Дорога будет расширяться – следующий участок, до Новороссийска, Обручев обещал проложить к весне. Паровоз – достроить к октябрю. Верфь – восстановить к ноябрю.

Я вышел из Ратуши, когда солнце уже поднималось над океаном. В порту стояли корабли, на рейде покачивались китайские джонки, на причалах грузчики таскали тюки. Город жил.

У ворот меня догнал Ван Линь. Старый китаец выглядел усталым, но глаза его блестели.

– Господин Правитель, – сказал он. – Я хотел сказать вам. В Китае сейчас неспокойно. Англичане пытаются продавить свои условия, но у них не хватает сил. Война, которая была двадцать лет назад, ещё не забыта. Они не рискнут.

– Вы уверены?

– Уверен. Но даже если рискнут… – он усмехнулся, – … мы найдём, кому продавать.

Я кивнул, и мы попрощались.

Вернувшись домой, я застал Елену на веранде. Она пила чай, смотрела на море. Я сел рядом, взял её за руку.

– Устал? – спросила она.

– Устал. Но это хорошая усталость.

– Ты доволен?

Я посмотрел на город, на порт, на рельсы, уходящие на восток. Наши люди работали на верфи, на причалах, на станции. Стучали молоты, звенели цепи, кричали чайки. Жизнь шла своим чередом.

– Доволен, – ответил я. – Мы сделали то, что обещали. Дорога работает. Город стоит. Англичане пока не рискнули напасть.

– А если рискнут?

– Тогда встретим.

Она улыбнулась, прижалась ко мне, и мы долго сидели молча, глядя на море, на корабли, на уходящие за горизонт рельсы.

В конце сентября первый паровоз, названный «Прогресс», был готов к испытаниям. Обручев пришёл ко мне рано утром, возбуждённый, с красными от бессонницы глазами.

– Всё готово, – сказал он. – Можно пробовать.

Мы пошли на станцию. Паровоз стоял на запасном пути, чёрный, маслянистый, с медной трубой, поблёскивающей на солнце. Братья Петровы возились с котлом, проверяя клапаны, подтягивая гайки. Гаврила, в новом фартуке, стоял у топки, и лицо его было торжественным.

– Загружайте, – сказал я.

Кочегары забросили уголь, и через несколько минут из трубы повалил густой белый пар. Машина застучала, зашипела, и «Прогресс» медленно двинулся по рельсам.

Сначала шли на малом ходу, привыкая к управлению. Паровоз слушался рычагов, колёса крутились ровно, без рывков. Обручев, стоявший на площадке, что-то кричал, размахивал руками, но я не слышал слов – только стук колёс, свист пара, гул машины.

На первой версте прибавили ходу. Паровоз рванул вперёд, и я почувствовал, как ветер бьёт в лицо, как земля уходит из-под ног. Люди, стоявшие вдоль путей, кричали, махали шапками, и этот крик, смешанный со стуком колёс и свистом пара, казался мне песней. Песней победы.

Мы проехали пять вёрст, потом десять. Паровоз шёл ровно, уверенно, и я думал о том, что этот день изменит всё. Золото, лес, руда, люди – всё пойдёт быстрее. Война, если она придёт, будет другой. Потому что время теперь на нашей стороне.

На пятнадцатой версте мы остановились. Обручев спрыгнул на землю, проверил котёл, колёса, сцепки. Всё было в порядке.

– Работает! – закричал он, и лицо его было мокрым от слёз. – Работает!

Я хлопнул его по плечу, и мы поехали обратно.

Вернувшись в город, я поднялся на стену. Солнце клонилось к закату, и лучи его золотили крыши домов, шпиль собора, минарет, мачты кораблей. В порту суетились грузчики, на верфи стучали молоты, на станции пыхтел «Прогресс», готовясь к первому рабочему рейсу.

Луков подошёл, встал рядом.

– Теперь у нас есть дорога, – сказал он. – И паровоз.

– Теперь есть, – ответил я.

– Англичане вернутся. Ты думаешь, мы готовы?

Я посмотрел на запад, туда, где за горизонтом прятались вражеские корабли. Потом на восток, туда, где уходили рельсы, связавшие нас с золотом и рудой.

– Готовы, – сказал я. – Мы всегда готовы.

Внизу, на площади, зажглись огни. Люди выходили из домов, шли к станции, где уже собирался народ. Сегодня был праздник, и я не мог его пропустить.

Я спустился со стены и пошёл в толпу. Елена ждала меня у ворот, и мы вместе направились к станции. Там уже играла музыка, плясали, пели. Обручев стоял у паровоза, что-то рассказывал, показывал, и люди слушали, раскрыв рты.

Мы остановились у края платформы, и я смотрел на это море лиц, на этот праздник, на этот город, который мы построили своими руками.

– Знаешь, – сказала Елена, – я никогда не думала, что доживу до такого. Чтобы железная дорога, паровоз, корабли… И всё это здесь, на краю света.

– Мы сами построили этот край, – ответил я. – И сами будем его защищать.

Она взяла меня за руку, и мы долго стояли так, молча, глядя на огни, на людей, на уходящие в темноту рельсы.

Поздно ночью, когда праздник кончился, я вернулся в кабинет. На столе лежало письмо Ван Линя, которое я перечитывал в сотый раз. Китайские купцы идут к нам. Прямые поставки налажены. Английская блокада будет неэффективна.

Я сложил письмо, убрал в ящик и подошёл к карте. Тихий океан, наши берега, пути вражеских эскадр. Мы были готовы. Мы были сильны. Мы были вместе.

Внизу, в городе, затихали последние голоса. Где-то стучал молот – рабочие на верфи не могли успокоиться даже ночью. На станции пыхтел паровоз, остывая после первого пробега. Жизнь продолжалась.

Я погасил лампу и вышел на балкон. Ночь была тёплой, звёздной, пахло морем и цветущими травами. Где-то в горах выли койоты, перекликаясь с собаками в городе. Рельсы, уходящие на восток, слабо поблёскивали в лунном свете.