Текст книги "Русская Америка. Новая Эпоха (СИ)"

Автор книги: Илья Городчиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

После суда я задержал Бригама в Ратуше. Мы сидели в моём кабинете, пили чай. Он смотрел на карту на стене, на портреты, на оружие.

– У вас сильная рука, господин правитель, – сказал он. – Справедливая.

– Я стараюсь, – ответил я. – Но без помощи отца Петра не обошлось. Это он убедил меня не рубить сплеча.

– Отец Пётр? – переспросил Бригам. – Ваш священник?

– Да. Он пришёл ко мне после первого совета и сказал: «Павел Олегович, не гневитесь. Эти люди ищут Бога, как и мы. Только по-своему. Не отталкивайте их».

Бригам опустил голову.

– Ваш священник – мудрый человек. Я хотел бы поговорить с ним.

– Поговорите. Он придёт к вам завтра. Не проповедовать, а просто поговорить. Он считает, что диалог лучше вражды.

Отец Пётр действительно пришёл к мормонам на следующий день. Я не знаю, о чём они говорили, но когда священник вернулся, вид у него был задумчивый, но спокойный.

– Странные они, – сказал он. – Верят во многое из того, во что и мы верим. Но по-своему. Говорят, что Библию надо читать сердцем, а не умом. Что Бог говорит с каждым человеком напрямую. Я не согласен, но спорить не стал. Главное – они хотят мира и работы.

– А вы? – спросил я. – Вы сможете с ними ужиться?

– Смогу, – ответил он. – Если они не будут лезть к моей пастве, а я – к их. Границы надо соблюдать.

К Рождеству мормоны построили свою деревню. Несколько десятков домов, церквушка, школа, где учили детей английскому и Закону Божьему. Они расчистили поля, завели скот, купив его у города и окрестных деревень. Работали с утра до ночи, не покладая рук.

Бригам приходил в город раз в неделю – за покупками, за новостями. Иногда заходил в Ратушу, пил чай, рассказывал о жизни. Я слушал и удивлялся: эти люди, изгнанные, униженные, строили своё будущее с таким упорством, что вызывали уважение.

Отец Пётр и Бригам действительно нашли общий язык. Спорили о теологии, но без злобы. Иногда вместе молились – каждый по-своему, но рядом. Это было странное зрелище – православный священник и мормонский старейшина, стоящие на холме и глядящие на закат. Но в этом была какая-то высшая правда.

– Знаешь, Павел Олегович, – сказал мне однажды отец Пётр, – я думал, что они еретики, что их надо обращать. А теперь вижу – они просто люди. Ищущие Бога. Может, ошибаются, может, нет. Но кто мы такие, чтобы судить?

– Вы священник, – усмехнулся я. – Вам по должности положено судить.

– По должности – да. А по совести – нет. Совесть говорит: оставь их. Пусть верят как хотят. Главное – чтобы жили в мире.

Глава 9

Всё ближе к январю погода в Калифорнии становилась всё более и более обманчивой. Днём солнце могло припекать почти по-весеннему, заставляя сбрасывать тёплую зимнюю одежду, а к вечеру температура падала так, что лужи покрывались ледяной коркой, что вкупе с ледяным ветром с побережья выбивало из колонистов всякое желание выходить из тёплых домов. Сама Русская Гавань жила своей жизнью под звуки рабочей музыки множества людей, весёлые крики бегущих в школу детей и песни старателей, уходящих в горы за золотом. Всё шло пусть и неспешным, но своим чередом, и я даже стал свыкаться с мыслью, что зима может пройти в относительном спокойствии.

Напрасно. Слишком опрометчиво.

Утро началось с того, что в дверь постучал Луков. Не ворвался, как обычно, а именно постучал – сдержанно, официально. Это сразу насторожило. Штабс-капитан за годы привык входить без церемоний, и если он вдруг решил проявить учтивость, значит, случилось что-то из ряда вон выходящее.

– Войдите, – сказал я, откладывая бумаги.

Луков вошёл, и по его лицу я понял: дело плохо. Не война, не эпидемия, не бунт, но что-то очень неприятное.

– Павел Олегович, в порт заходит фрегат. Из Петербурга. Военный.

После этой новости я был готов просто взорвать этот порт. На пять-семь торговых кораблей обязательно появлялось судно, содержащее в себе источник проблем. То появлялись мексиканцы из Сан-Франциско, то проблемные старатели, которых только под расстрел пускать. Теперь вот опять очередная проблема, которую придётся каким-то образом разруливать. В прошлой жизни часто приходилось выходить из кризисных ситуаций, и на этом я собаку съел, но сейчас они сыпались как из рога изобилия.

Я поднялся. Военный фрегат из Петербурга – это не торговое судно и не случайный визитёр. Это официальное лицо. С большой вероятностью – проверка.

– Кто?

– Пока не знаю. Флаг подняли, но сигналов не дают. Идут прямо к причалу.

Мы вышли из дома и направились к порту. По дороге к нам присоединились Рогов и Обручев. Все молчали, каждый думал о своём. Я перебирал в голове возможные варианты. Проверка из столичного казначейства? Инспекция от Российско-Американской компании? Или, может быть, сам император решил напомнить о себе? Ну уж нет, здесь я точно перегнул. Император в такие дали из-за небольшого городка в Америку не попрётся – много чести. Да и не просто так меня сюда поставили, чтобы постоянно проверять, какая тут ситуация.

Фрегат впечатлял. Трёхмачтовый, с двумя рядами пушек, с белоснежной отделкой и сверкающей медью. На мачте гордо реял андреевский флаг. Судно явно недавно сошло со стапелей и прошло не одну тысячу миль, чтобы оказаться здесь, в нашей бухте.

У причала уже толпились любопытные. Я велел Лукову разогнать зевак и приготовиться встречать гостей по всей форме. Сам остался стоять у сходней, ожидая, кто сойдёт на берег.

Первым появился офицер в морском мундире – капитан корабля, судя по нашивкам. Он сошёл на пирс, отдал честь и представился:

– Капитан-лейтенант Соболев, командир фрегата «Быстрый». Имею честь доставить в Русскую Гавань чрезвычайного посланника из Санкт-Петербурга.

Я кивнул, принимая информацию, и протянул ладонь для приветствия. Не все аристократы были готовы так здороваться, но здесь это было в порядке вещей, так что капитан, не став долго мяться, пожал руку.

С трапа стала сходить следующая фигура. Это был человек в штатском. Дорогой сюртук, безупречно завязанный галстук, лакированные туфли, которые совершенно не подходили для наших мощёных, но всё же провинциальных улиц. Лет сорока, с холёным лицом, бакенбардами и надменным взглядом, каким смотрят на что-то заведомо ниже себя по положению. В руке он держал кожаный портфель, который, судя по раздувшимся бокам, был готов прямо сейчас лопнуть.

– Господин Рыбин, полагаю? – спросил он, даже не потрудившись представиться первым. Голос у него был высокий, с лёгкой гнусавинкой.

– Он самый, – ответил я, не протягивая руки. – А вы кто будете?

Чиновник слегка поморщился, давая понять, что моя прямота ему неприятна.

– Коллежский советник Венедикт Петрович Снегирёв, чрезвычайный ревизор столичного казначейства, командированный для проверки финансовых потоков, поступающих в казну из вверенного вам поселения. Имею при себе соответствующие бумаги, заверенные и подписанные в надлежащих инстанциях.

Он достал из портфеля пухлый конверт и протянул мне. Я взял, но вскрывать не стал.

– Добро пожаловать в Русскую Гавань, господин Снегирёв. Надеюсь, ваше пребывание здесь будет приятным. Мои люди проводят вас в дом, где вы сможете остановиться.

– В дом? – переспросил он, оглядывая наши постройки с плохо скрываемым пренебрежением. – Я полагал, у вас есть гостиница или что-то подобное.

– Гостиница есть. Но для такого гостя, как вы, я распорядился подготовить отдельный дом. Не беспокойтесь, условия там вполне сносные.

Снегирёв хмыкнул, но спорить не стал. Он явно привык, что всё должно быть по его хотению, но здесь, на краю света, его власть была не абсолютной.

– Хорошо, – сказал он. – Я устал с дороги. Завтра с утра приступаю к работе. Прошу подготовить все финансовые документы за последние три года. Имейте в виду, господин Рыбин, проверка будет тщательной.

– Я не сомневаюсь, – ответил я. – Все документы в порядке. Можете убедиться лично.

Я кивнул Лукову, и тот проводил ревизора в отведённый ему дом. Рогов подошёл ко мне.

– Что думаешь? – тихо спросил он.

– Думаю, что этот тип приехал не просто проверять. У него наверняка есть инструкции свыше. Кто-то в Петербурге недоволен нашим положением.

– Российско-американская компания?

– Возможно. Или кто-то из их ставленников в министерствах. Золото – слишком лакомый кусок, чтобы его не попытались отнять.

– Что будем делать?

– Готовить документы. И ждать. Посмотрим, что он предъявит.

– Не люблю я чиновников. Много уж очень начальников развелось.

– У нас при полке штаб, в батальоне штаб, в роте штаб. Значит, при каждом штабе начальники имеются, а у начальников ординарцы, денщики. Ты понял, сколько на один работящий танк дармоедов?

Я невольно процитировал слова одного из актёров старенького сериала, смотренного очень давно. Фильм, надо сказать, полностью антисоветский, но вот сама цитата как-то смогла врезаться в мозг фрезой.

– Чего? – не понял меня Луков, настороженно посмотрев мне в глаза. – Какой танк?

– Да так, мои рассуждения вслух.

Вечером я заперся в кабинете и перебрал все финансовые отчёты за последние годы. Цифры сходились, налоги платились исправно, отчисления в казну шли регулярно. Формально придраться было не к чему. Но формально – не значит по существу. Чиновники такого типа умели находить нарушения там, где их нет, или создавать их искусственно.

Наутро Снегирёв явился в Ратушу ровно в девять, как и обещал. Он был свеж, выбрит и пах дорогим одеколоном, который в наших краях стоил бешеных денег. В руках – всё тот же портфель, теперь уже явно с чистыми бланками для записей.

– Прошу вас, господин Рыбин, – сказал он, усаживаясь за стол, который я велел поставить для него в отдельной комнате. – Предоставьте все документы. Я буду работать здесь.

Я кивнул Обручеву, и тот принёс несколько увесистых папок, перевязанных тесёмками. Снегирёв надел очки в тонкой оправе и углубился в изучение бумаг.

Первые два дня всё было спокойно. Ревизор сидел в своей комнате, перелистывал страницы, делал пометки в блокноте, изредка задавал уточняющие вопросы. Я отвечал, стараясь быть максимально точным. Но к концу второго дня его поведение изменилось.

– Господин Рыбин, – сказал он, когда я зашёл к нему перед закрытием. – У меня возникли некоторые вопросы по поводу отчислений за прошлый год. Цифры, знаете ли, вызывают сомнения.

– Какие именно? – спросил я, сохраняя спокойствие.

– Вот здесь, – он ткнул пальцем в одну из граф. – Указано, что объём добычи золота составил двести тридцать пудов. Но по моим расчётам, исходя из количества старателей и средней производительности, эта цифра занижена как минимум на треть. Где остальное золото?

– Остальное золото, господин Снегирёв, идёт на нужды колонии. На строительство, на закупку оборудования, на жалование служащим. Всё это отражено в других графах отчёта, которые вы, очевидно, не заметили.

Он нахмурился.

– Не заметил? Или вы намеренно скрываете часть доходов?

– Я ничего не скрываю. Если вы потрудитесь изучить документы внимательнее, то увидите, что каждая копейка учтена.

Снегирёв снял очки и посмотрел на меня в упор:

– Господин Рыбин, давайте говорить откровенно. Я здесь не просто так. Мне поручено разобраться, насколько законно функционирует ваша колония. Слишком много слухов ходит о вашей независимости, о ваших собственных законах, о том, что императорский указ вы используете как ширму для личного обогащения.

Я усмехнулся:

– И вы, конечно, готовы доказать это?

– Если найду доказательства – докажу.

– Ищите. Все бумаги перед вами.

Он промолчал, но в его глазах мелькнуло что-то нехорошее. Я понял: этот человек не отступится. Он будет копать, пока не найдёт то, что ищет. Или пока не создаст то, чего нет.

На четвёртый день Снегирёв потребовал встречи со мной наедине. Я согласился, пригласив его в свой кабинет. Он пришёл без портфеля, с одной лишь тонкой папкой в руках.

– Господин Рыбин, – начал он без предисловий. – Я изучил все документы. Формально к ним претензий нет. Всё чисто, всё подписано, всё заверено. Но, как вы понимаете, формальная чистота не всегда означает чистоту фактическую.

– К чему вы клоните?

– К тому, что ситуацию можно решить мирно. Полюбовно, так сказать.

Он положил передо мной лист бумаги. Это была какая-то ведомость, исписанная цифрами.

– Здесь указаны суммы, которые, по моим расчётам, вы недоплатили в казну. Если мы оформим это как недостачу и вы компенсируете её… скажем, половину от этой суммы мне лично, а вторую половину в казну – я закрою дело. Все претензии будут сняты.

Я посмотрел на него. В его глазах не было ни тени смущения. Обычное дело для столичного чинуши – взятка, откат, покрывательство. Он привык, что всё решается деньгами, и, видимо, считал, что здесь, на краю света, его методы сработают безотказно.

– Господин Снегирёв, – сказал я медленно. – Вы предлагаете мне дать взятку?

– Я предлагаю вам решить вопрос мирно, – поправил он. – Никто не пострадает, все останутся при своих. Вы сохраните своё место, я выполню свою работу. Выгодно всем.

Я встал, подошёл к окну, глядя на город, который строили мои люди. На кузницы, на порт, на школу, где дети разных народов учились читать и писать. Всё это было построено потом и кровью, а не взятками и откатами.

– Нет, – сказал я, поворачиваясь к нему. – Я не буду давать взятку. Мои финансы чисты, и вы это знаете. Если у вас есть претензии – предъявите их официально. Будем разбираться в суде.

Снегирёв побледнел. Видимо, он не ожидал такого ответа.

– Вы пожалеете, – прошипел он. – У меня есть связи в Петербурге. Я могу сделать так, что вашу колонию закроют, а вас отправят в Сибирь.

– Попробуйте, – ответил я. – Но сначала предъявите доказательства. А пока – советую вам закончить проверку и убраться восвояси. Мне надоело ваше общество.

Он вскочил, схватил свою папку и выбежал из кабинета, хлопнув дверью. Я остался стоять у окна, чувствуя, как закипает внутри гнев. Не на него – на систему, которая порождает таких людей. На Петербург, который вместо того чтобы поддерживать тех, кто строит, присылает проверяющих, готовых развалить всё ради личной выгоды.

Вечером я рассказал о разговоре Лукову и Рогову. Луков рвал и метал, предлагал вышвырнуть ревизора вон. Рогов был спокойнее, но тоже встревожен.

– Если у него действительно есть связи в столице, он может навредить, – сказал полковник. – Напишет донос, обвинит нас в чём-нибудь. Доказательств у него нет, но слухи поползут.

– Знаю, – ответил я. – Но давать взятку – значит признать вину. Я не виноват.

– Тогда надо быть готовым к последствиям.

– Будем.

На следующее утро Снегирёв не вышел из своего дома. Луков доложил, что он заперся и никого не принимает. Я велел не беспокоить его – пусть сидит, думает.

А через день случилось то, чего я опасался.

Ночью в мою дверь постучал один из помощников, молодой писарь по фамилии Вересов, которого я приставил к ревизору для помощи с документами. Парень был бледен и взволнован.

– Господин Правитель, – зашептал он, когда я открыл дверь. – Там это… господин Снегирёв меня подкупал.

Я впустил его в дом, велел успокоиться и рассказывать подробно. Вересов, запинаясь, поведал, что ревизор вызвал его вечером к себе и предложил крупную сумму за то, чтобы тот выкрал из моего кабинета некоторые документы – те, что могли бы скомпрометировать колонию. Если таких не найдётся, то подделать их.

– Я отказался, господин Правитель, – сказал Вересов. – Сказал, что не пойду на такое. А он разозлился и начал угрожать. Говорил, что у него связи в Петербурге, что он меня со свету сживёт.

Я слушал и чувствовал, как внутри закипает холодная ярость. Этот человек не просто хотел взятку – он пытался разрушить всё, что мы строили, из мелочной мести.

– Хорошо, Вересов, – сказал я. – Ты поступил правильно. Иди домой и никому не рассказывай. Я разберусь.

Утром я собрал Совет и изложил ситуацию. Луков сразу предложил арестовать ревизора. Рогов колебался – это могло вызвать скандал. Но я уже принял решение.

– Мы устроим ему ловушку, – сказал я. – Вересов, ты согласишься на его предложение. Скажешь, что передумал и готов помочь. Узнай, что именно он хочет, какие документы, сколько заплатит. А мы проследим.

Вересов побледнел, но кивнул:

– Я сделаю, господин Правитель.

Весь следующий день он работал с ревизором как ни в чём не бывало. А вечером прибежал ко мне с новостями. Снегирёв предложил ему пятьсот рублей за то, чтобы выкрасть из моего кабинета отчёты по золотодобыче за последние полгода. Если отчёты будут выглядеть «подозрительно», он обещал доплатить.

– Отлично, – сказал я. – Скажи ему, что завтра ночью всё сделаешь. А мы подготовим встречу.

На следующий день я велел Лукову спрятать несколько надёжных людей в моём кабинете и вокруг него. Сам ушёл из дома, оставив дверь незапертой. Вересов должен был прийти ровно в полночь.

Ночь была тёмной, безлунной. Я стоял в тени соседнего дома и ждал. Ровно в двенадцать Вересов подошёл к моей двери, огляделся и скользнул внутрь. Через минуту из тени появился Снегирёв. Он тоже огляделся и последовал за писарем.

Мы дали им время. Потом я кивнул Лукову, и мы вошли.

Снегирёв стоял у моего стола, разворачивая какие-то бумаги, которые ему протягивал Вересов. Увидев нас, он замер.

– Что это значит? – спросил он дрогнувшим голосом.

– Это значит, господин Снегирёв, что вы попались, – ответил я. – Попытка подкупа должностного лица, попытка хищения документов, попытка фальсификации. Всё это – уголовные преступления, которые строго караются по законам Империи.

Он побледнел, потом побагровел:

– Вы не имеете права! Я из столицы! У меня иммунитет!

– У вас ничего нет, – отрезал я. – Кроме вашей глупости. Луков, арестуйте его.

Казаки взяли ревизора под руки. Он дёргался, кричал, угрожал, но его выволокли из кабинета и заперли в каталажке.

Утром я написал подробный отчёт о происшедшем, приложил показания Вересова и список претензий. Письмо адресовал лично императору. В нём я не просил защиты, не жаловался – просто излагал факты. И просил прислать нового ревизора, честного и неподкупного, если в Петербурге так уж необходимо проверить наши финансы.

Снегирёва посадили на тот же фрегат, который его привёз. Капитан Соболев был мрачен – ему явно не нравилось везти арестованного чиновника, но приказ есть приказ.

– Господин Рыбин, – сказал он на прощание. – Вы знаете, что теперь у вас будут враги в столице? Этот человек не один, у него покровители.

– Знаю, – ответил я. – Но лучше иметь врагов, чем жить с клеймом взяточника. Передайте императору, что Русская Гавань верна своему долгу. И что мы ждём честных людей, а не продажных чиновников.

Соболев кивнул и поднялся на борт. Фрегат отчалил, увозя в трюме арестованного ревизора и моё письмо в Петербург.

Я стоял на пирсе и смотрел, как корабль уходит за горизонт. Луков подошёл, встал рядом.

– Думаешь, обойдётся? – спросил он.

– Не знаю, – честно ответил я. – Но другого выхода у нас не было.

– Врагов нажили.

– Враги были всегда. По крайней мере, этих мы будем знать в лицо.

Глава 10

После отъезда проверяющего наступила непривычная тишина. Фрегат «Быстрый» ушёл за горизонт, увозя в трюме арестованного ревизора и моё письмо императору, а вместе с ними – и то напряжение, что висело над городом последние недели. Люди выдохнули, работа на приисках и в мастерских пошла веселее, даже погода, словно сговорившись, установилась солнечная и тёплая.

Но для меня эта тишина оказалась хуже любой бури. Я привык к постоянному движению, к необходимости принимать решения, к ощущению, что от каждого моего слова зависит чья-то жизнь. А теперь вдруг оказалось, что все дела переделаны, все проблемы решены, все отчёты подписаны. Луков с утра до вечера пропадал на учениях, Рогов инспектировал укрепления, Обручев корпел над чертежами в своей мастерской. Даже Елена была занята в школе – готовила детей к весенним экзаменам.

Я остался один. И это одиночество начинало меня раздражать.

На третий день тоски я понял, что больше не выдержу сидеть в кабинете, перебирая бумаги, которые и так уже были перебраны по десять раз. Надо было что-то делать. Что-то, что вытряхнет из меня эту вязкую скуку, заставит сердце биться чаще, напомнит, что я всё ещё жив, а не превратился в кабинетную крысу.

Решение пришло само собой. Охота. Занятие старое и сугубо мужское, не только добычи ради, но и развлечения для.

Я вызвал Лукова и предложил ему отправиться со мной. Штабс-капитан, хоть и был занят, согласился сразу. Похоже, он тоже устал от однообразных учений и жаждал настоящего дела.

– На кого пойдём? – спросил он, проверяя своё старое, но надёжное ружьё.

– На кабана, – ответил я. – Говорят, в восточных лесах их развелось много. Крестьяне жалуются, что на поля выходят, посевы топчут.

Луков хмыкнул.

– Кабан – зверь серьёзный. Не чета оленю. Если пойдём, то с умом.

Мы собрались на рассвете. Взяли с собой только самое необходимое – ружья, ножи, немного еды и воды. Лошадей оставили в городе, пошли пешком. Луков знал эти места как свои пять пальцев, и я полностью положился на его чутьё.

Лес встретил нас тишиной и сыростью. Утренний туман ещё висел между деревьями, приглушая звуки, делая мир зыбким и нереальным. Мы шли медленно, стараясь ступать бесшумно, то и дело останавливаясь и прислушиваясь.

– Здесь, – вдруг сказал Луков, указывая на примятую траву. – Свежий след. Прошёл не больше часа назад.

Я присел на корточки, рассматривая отпечатки копыт. Крупный самец, судя по глубине следа. Луков жестом показал, что надо идти дальше, и мы двинулись по следу, стараясь не спугнуть зверя.

Лес становился гуще, деревья теснее прижимались друг к другу, ветки хлестали по лицу. Мы шли уже около часа, когда Луков вдруг замер и поднял руку. Я застыл на месте, прислушиваясь.

Где-то впереди, в густых зарослях орешника, слышался отчётливый треск. Кто-то большой и тяжёлый продирался сквозь кусты, не особенно таясь. Мы переглянулись и, стараясь не шуметь, начали обходить заросли с подветренной стороны.

Когда мы вышли на опушку небольшой поляны, я увидел его. Огромный секач, размером с доброго телёнка, стоял в центре, рыл землю пятаком, выискивая корешки и жёлуди. Чёрная щетина топорщилась на загривке, клыки, жёлтые и острые, виднелись даже с такого расстояния. Зверь был спокоен, но в его движениях чувствовалась сила, способная одним ударом распороть человеку живот.

Луков медленно поднял ружьё, прицеливаясь. Я сделал то же самое. Но в тот момент, когда пальцы уже легли на спусковые крючки, кабан вдруг поднял голову и повёл носом. Ветер переменился, донёс до него наш запах.

Зверь замер на мгновение, а потом, не раздумывая, бросился в нашу сторону. Не наутёк, а в атаку.

– Берегись! – рявкнул Луков, и мы выстрелили почти одновременно.

Грохот выстрелов разорвал утреннюю тишину. Кабана отбросило назад, но он тут же вскочил и снова рванул к нам, уже раненый, а оттого ещё более опасный. Луков успел отскочить в сторону, заскочив за толстый дуб. Я замешкался на секунду, и этой секунды хватило, чтобы зверь оказался рядом.

Я выстрелил второй раз, почти в упор. Пуля вошла кабану в бок, но это не остановило его. Удар клыком пришёлся вскользь, распоров мне штанину и оцарапав ногу. Боль обожгла, но я не обратил на неё внимания – некогда было. Кабан развернулся для нового удара, и тут Луков, выскочив из-за дуба, всадил ему пулю прямо в ухо.

Зверь рухнул как подкошенный, взрыхлив копытами землю в последней судороге.

На несколько секунд на поляне воцарилась тишина, нарушаемая только нашим тяжёлым дыханием. Я опустился на землю, осматривая ногу. Царапина была глубокой, но, к счастью, неопасной – клык прошёл по касательной, не задев крупных сосудов.

– Жив? – Луков подошёл ко мне, тяжело дыша.

– Жив, – ответил я, зажимая рану рукой. – Помоги перевязать.

Луков достал из сумки чистую тряпицу и быстро, умело перетянул мне ногу выше раны, потом промыл её водой из фляги и замотал.

– Повезло, – сказал он. – Ещё чуть-чуть – и распорол бы бедро.

Я кивнул, глядя на тушу кабана. Зверь был огромен, даже сейчас, мёртвый, он внушал уважение. Луков подошёл к нему, присел на корточки, осмотрел.

– Хороший трофей. Килограммов двести, не меньше. Шкура целая, мясо свежее. Будет чем кормить колонию пару дней.

Мы кое-как разделали тушу прямо на месте, сняли шкуру, вырезали лучшие куски. Остальное оставили лесным зверям – не тащить же на себе. На обратном пути я хромал, но старался не подавать вида. Луков нёс основную тяжесть, но и мне досталось прилично.

В город мы вернулись уже к вечеру, усталые, грязные, но довольные. У ворот нас встретил удивлённый караульный, увидевший мою окровавленную ногу и тушу кабана. Я махнул рукой: всё в порядке, – и мы направились к дому.

Марков, узнав о случившемся, тут же прибежал и принялся обрабатывать рану. Он ворчал, ругал меня за неосторожность, но я только отмахивался. Адреналин схлынул, и теперь я чувствовал только усталость и странное удовлетворение. Скука прошла. Я снова чувствовал себя живым.

На следующий день, едва я проснулся и спустился вниз, в дверь постучали. На пороге стоял Обручев, возбуждённый до крайности. Он даже не заметил моей хромоты, только схватил за рукав и потащил за собой.

– Павел Олегович! Идёмте скорее! Готово!

– Что готово? – спросил я, пытаясь не отставать.

– Машина! Паровая! Запустили!

Мы пришли в промышленную зону, к старой шахте у восточных холмов. Там, среди невысоких дубов, стояло неказистое строение из свежих досок, откуда доносился странный шум – шипение, лязг, мерный стук.

Внутри царил полумрак, пахло маслом, гарью и нагретым металлом. В центре, на массивной каменной платформе, возвышалось чудовище из чугуна и стали – паровой котёл с трубой, от которой тянулись рычаги и поршни к огромному колесу. Колесо медленно вращалось, передавая движение через систему ремней на насос, выкачивающий воду из шахты.

– Запустили! – торжествующе объявил Обручев, хотя я видел, что машина работает с перебоями. Порой раздавался оглушительный лязг, пар вырывался из неплотных соединений, колёса то ускорялись, то замедлялись. – Третьи сутки гоняем! Воду качает исправно, молот в кузнице тоже от неё работает.

Я подошёл ближе, рассматривая конструкцию. Она была громоздкой, некрасивой, но в ней чувствовалась сила. Чугун, медь, сталь – всё это было отлито и выточено здесь, в наших мастерских, руками наших умельцев.

Рядом суетились братья Петровы, молодые механики с уральских заводов. Они что-то подкручивали, подтягивали, переговаривались короткими фразами. Лица у них были усталые, но глаза горели.

– Почему стучит? – спросил я, указывая на поршень, который ходил с явным скрежетом.

– Это клапаны, – ответил Обручев, хмурясь. – С нашим металлом плохо держат. Быстро изнашиваются. Мы уже третью партию меняли.

Он подвёл меня к машине, показал, как пар от котла проходит по трубам, как регулируется давление. Всё это было сделано на глаз, методом проб и ошибок, но работало. Пусть с перебоями, но работало.

– Сколько угля жрёт? – спросил я.

– Много, – вздохнул Обручев. – Пока невыгодно, если честно. Но мы будем улучшать. Главное – принцип доказан.

Я кивнул. Действительно, главное было доказать, что мы можем строить паровые машины сами.

Следующие две недели прошли в лихорадочных попытках отладить механизм. Машина то глохла, то срывалась в бешеный ход, рискуя разлететься на куски. Братья Петровы ночевали в мастерской, Гаврила гонял учеников, вытачивая новые детали, Обручев исчертил горы бумаги, пытаясь рассчитать оптимальные параметры. Я заходил каждый день, наблюдал, слушал, но не вмешивался – пусть сами учатся на ошибках.

И ошибок хватало. Однажды лопнул шатун, едва не убив стоявшего рядом механика. В другой раз прорвало паровую трубу, и всех ошпарило кипятком – хорошо, что легко отделались. Котёл дважды давал течь по швам, пришлось переваривать заново.

К концу месяца машина, казалось, вошла в ритм. Стук стал ровнее, пар перестал вырываться из всех щелей, колёса вращались с постоянной скоростью. Но стоило увеличить нагрузку – подключить не только насос, но и молот в кузнице, – как начинались проблемы.

Я стоял у машины, наблюдая за очередной попыткой. Братья Петровы крутили вентили, Обручев с секундомером в руках считал обороты. Вдруг раздался резкий хлопок, и машина замерла. Пар повалил из всех соединений.

– Клапан опять заклинило, – мрачно констатировал старший из братьев, вытирая пот со лба. – Не держит давление. Как только доходим до рабочих параметров, его вышибает.

Обручев выругался сквозь зубы и полез в свои чертежи. Я подошёл ближе, рассматривая конструкцию клапана. Она была сложной, с пружинами и рычагами, явно скопированной с каких-то заграничных образцов.

– А почему он такой хитрый? – спросил я.

– Так надо, – ответил Обручев. – Чтобы регулировать точно.

Я посмотрел на механизм, силясь придумать, как же облегчить им работу. Как-то приходилось мне инспектировать завод. Там у них работали простейшие предохранительные клапаны. Никаких пружин, просто груз на рычаге, который удерживает клапан закрытым до определённого давления. Надёжно, дёшево, легко регулируется.

– А вы пробовали грузовой клапан? – спросил я.

– Какой? – не понял Обручев.

– Обычный. Рычаг, на одном конце клапан, на другом – груз. Чем больше груз, тем выше давление сброса.

Инженер задумался, потом нахмурился.

– Но это же неточно. Инерция, вибрация…

– Зато просто и надёжно. Давайте попробуем. Хуже не будет.

Обручев хотел возразить, но братья Петровы переглянулись и закивали.

– А ведь верно, – сказал младший. – На Урале на простых машинах такие ставили. Работали годами без отказов.

– Попробуем, – согласился Обручев. – Всё равно хуже, чем сейчас, не сделаем.

За два дня братья соорудили новый клапан. Обычный чугунный диск на рычаге, с подвижным грузом, который можно было перемещать, меняя давление срабатывания. Установили, проверили – и машина ожила.

Она работала ровно, без рывков, без лишних хлопков. Пар держался в котле, клапан срабатывал чётко, сбрасывая излишек коротким шипением. Братья подключили молот в кузнице, и он застучал в такт с движением поршня. Насос гнал воду из шахты непрерывной струёй.

Обручев стоял, не веря своим глазам.

– Работает… – прошептал он. – Просто работает.

Я хлопнул его по плечу.

– А ты говорил – неточно. Главное в машине – не точность, а надёжность.

Весть о том, что «огненная телега» заработала как надо, разнеслась по городу мгновенно. На следующий день к шахте потянулись люди. Кузнецы, плотники, старатели, торговцы, даже индейцы Токеаха пришли посмотреть на чудо. Женщины привели детей, старики кряхтели и качали головами.

Я стоял в стороне, наблюдая за этой картиной. Обручев, как заправский экскурсовод, водил группы вокруг машины, объяснял, показывал, отвечал на вопросы. Братья Петровы сияли, принимая поздравления. Гаврила, старый кузнец, стоял у молота, который теперь бил сам собой, без помощи человеческих рук, и крестился.