Текст книги "Русская Америка. Новая Эпоха (СИ)"

Автор книги: Илья Городчиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

Рогов муштровал ополчение. Теперь каждый взрослый мужчина в городе умел стрелять, заряжать ружьё и держать строй. Даже китайцы, которые поначалу отказывались брать в руки оружие, после нескольких занятий освоились и теперь ходили в строю наравне с русскими.

Токеах гонял разведчиков в горы. Они уходили на неделю, возвращались, отдыхали день и снова уходили. Приносили вести о том, что за хребтом тихо, что индейцы затаились, что белых не видно. Но я знал: тишина эта обманчива. Они ждут. Ждут, чем кончатся наши переговоры с Мексикой.

На двадцать первый день дозорные на южной вышке заметили всадников. Я выехал навстречу сам, взяв с собой десяток казаков. Сердце колотилось где-то в горле – слишком многое зависело от того, с чем вернутся наши посланцы.

Финн выглядел усталым, но довольным. Лицо обветрилось, осунулось, но глаза горели тем особым огнём, какой бывает у людей, провернувших трудное дело. Дон Мигель держался в седле с достоинством, хотя я видел, что он едва не падает от усталости.

– Ну? – спросил я, когда они спешились.

– Получилось, – Финн широко улыбнулся, обнажив щербину на месте давно выбитого зуба. – Не сразу, но получилось.

– Рассказывай.

– В Ратуше. Там и расскажу, – он кивнул на свои грязные одежды. – И переодеться бы не мешало. А то на послов не похожи.

Через час мы сидели в зале заседаний. Финн, отмытый и переодетый, пил чай большими глотками и рассказывал. Дон Мигель вставлял замечания, поправлял детали, но в целом картина была ясна.

– Сначала нас не хотели слушать, – говорил ирландец. – Эти генералы в Мехико – они же думают только о том, как бы удержать власть. Мы пришли, а там очередной переворот. Президент новый, старый сбежал, министры меняются каждый день.

– Как же вы договорились?

– А мы не с ними договаривались. – Финн усмехнулся. – Ван Линь дал нам контакты купцов. Самых богатых, тех, кто кормит всю эту политическую братию. Мы пришли к ним и сказали: хотите дешёвый шёлк? Хотите прямой доступ к русскому золоту? Тогда помогите нам продавить решение.

– И они помогли?

– Ещё как. У них там целая сеть. Один купец связан с министром финансов, другой – с генералом, командующим гарнизоном, третий – с самим президентом. Мы им показали образцы, пообещали эксклюзивные контракты, и они забегали.

Дон Мигель добавил:

– В итоге мы встретились с временным президентом. Он, конечно, хорохорился, говорил о национальных интересах, о старых границах. Но когда мы положили на стол проект договора, где предлагали заём в пятьдесят тысяч песо под три процента годовых и торговые преференции для мексиканских купцов в Русской Гавани, он сразу подобрел.

– Пятьдесят тысяч? – переспросил я. – Это много.

– Это меньше, чем война, – парировал Финн. – И они будут платить проценты. А если не заплатят – мы потребуем компенсацию землёй. Но это потом.

Я развернул договор, который они привезли. Несколько листов, исписанных мелким почерком на испанском и русском. Границы, торговля, заём, права граждан, экстерриториальность… Всё, о чём мы мечтали.

– Они подписали?

– Подписали. Временный президент, министр финансов и ещё трое свидетелей. Печати поставили. Теперь это официальный документ.

Я посмотрел на Лукова. Тот развёл руками – мол, не ожидал.

– А что с тем генералом, который хотел войны? – спросил Рогов.

– А этого генерала, – Финн понизил голос, – через неделю после нашего приезда сместили. Говорят, его люди нашли общий язык с нашими купцами или просто кому-то не понравились его взаимоотношения с коллегами. Теперь он в отставке и пишет мемуары где-то в провинции, выращивая авокадо или что они там любят.

Я откинулся на спинку стула. Гора с плеч. Не сразу, но свалилась. Война откладывалась. А может, и отменялась вовсе.

– Молодцы, – сказал я. – Всех представить к награде. Финн, дон Мигель – вы сделали невозможное. Спасибо.

Финн отмахнулся.

– Работа такая. Но знаете, господин Правитель, я вот что понял. В Мехико сейчас такой бардак, что если мы не будем туда лезть, они сами себя съедят. А если будем аккуратно подкармливать нужных людей – они будут нашими руками и ногами.

– Ты предлагаешь создать агентурную сеть в Мексике?

– Почему бы и нет? У нас есть люди, есть деньги, есть товары, которые им нужны. Если мы будем знать всё, что происходит в Мехико, раньше, чем об этом узнают местные газеты, мы сможем влиять на события.

Я задумался. Идея была здравая. И очень опасная. Если об этом узнают в Петербурге, нас могут обвинить в создании тайной дипломатии, в нарушении суверенитета… Но если не узнают…

– Хорошо, – сказал я. – Подумаем. Но не сегодня. Сегодня – праздник. Войны не будет.

Вечером город гулял. Жгли костры, пели песни, пили вино и пульке, которое привезли с собой мексиканцы. Русские плясали вприсядку, индейцы били в бубны, китайцы запускали фонарики. Даже татары, обычно державшиеся особняком, вышли на площадь и угощали всех вяленой кониной.

Я стоял на балконе Ратуши и смотрел на это море огней, на людей, которые смеялись и обнимались, забыв на время о своих обидах и разногласиях. Рядом стоял Луков, курил трубку и тоже молчал.

– Знаешь, Павел Олегович, – сказал он наконец, – я ведь никогда не думал, что доживу до такого. Чтобы русские, индейцы, китайцы, мексиканцы – и все вместе, под одним флагом. И не враги, а… соседи. Семья почти.

– Семья, – повторил я. – Только семья большая. И ссоры в ней бывают. Но главное – чтобы помнили: мы все здесь ради одного. Чтобы жить. Чтобы дети росли. Чтобы не бояться завтрашнего дня.

– А завтра что?

– Завтра работать. Дорогу строить, заводы запускать, школу открывать. Жизнь не ждёт, товарищ штабс-капитан.

Глава 6

Постепенно наступала осень с её обильными осадками, уходящим теплом, падающими листьями и уходящими надеждами на что-то лучшее. Я вышел из дома и направился к окраине города, где среди молодых дубов и начинающих желтеть клёнов стояло новое деревянное здание. Двухэтажное, крепко срубленное, с широкими окнами и высоким крыльцом. Над входом – вывеска, написанная по трафарету, но старательно: «Русско-Американское светское училище».

Отец Пётр и дон Мигель трудились над проектом всё лето. Собирали средства, уговаривали родителей, искали учителей, закупали бумагу и книги. И вот школа распахнула двери.

Я поднялся на крыльцо, толкнул тяжёлую дверь. Внутри пахло свежим деревом, краской и тем особым запахом нового начинания. В просторном холле отец Пётр в парадной рясе раздавал последние указания двум женщинам в простых платьях. Дон Мигель стоял у дверей в классы, сверяясь со списками.

– Павел Олегович, – священник подошёл, взял под руку. – Рад, что вы пришли. Дети уже собираются.

Мы прошли по коридору. Из-за одной двери доносился топот и детские голоса, из-за другой – тишина. Отец Пётр открыл дверь первого класса.

Комната была залита утренним светом из трёх больших окон. Вдоль стен стояли парты – грубо сколоченные, но добротные. За ними сидели дети. Русские, индейцы, китайцы, мексиканцы, татары – все вместе, вперемешку. Кто-то в рубахах, кто-то в национальных одеждах, кто-то в холщовых штанах. Они смотрели на доску, где молодая женщина в строгом тёмном платье выводила мелом буквы.

Я остановился у входа, не желая мешать. Учительница повернулась к классу, поправила выбившуюся прядь волос. Лет двадцати пяти, с твёрдым взглядом и спокойными, уверенными движениями. Дети слушали её с удивительным вниманием.

Она объясняла просто и понятно. Показывала, как складываются буквы в слоги, как слоги в слова. Дети повторяли хором, писали на грифельных досках. Русские и индейские, китайские и мексиканские лица – все склонялись над партами, выводя первые в жизни буквы. Я смотрел на них и думал, что именно здесь, в этой комнате, сейчас решается будущее колонии.

Когда урок закончился, дети с шумом высыпали в коридор. Я вышел следом, и в этот момент в дальнем конце коридора раздался топот и детский крик.

Двое мальчишек сцепились у входа в класс. Русский, лет десяти, в холщовой рубахе, и индеец, чуть постарше, с ещё не стёртой боевой раскраской на щеках. Они катались по полу, молотя друг друга кулаками. Вокруг толпились дети, кто-то кричал, кто-то смеялся.

Я шагнул вперёд, схватил обоих за шиворот и разнял с силой, от которой они отлетели к противоположным стенам. Коридор мгновенно затих.

Мальчишки замерли, тяжело дыша. Русский – светловолосый, с разбитой губой, индеец – с подбитым глазом и расцарапанной щекой. Оба смотрели исподлобья.

Я переводил взгляд с одного на другого, ожидая объяснений. Молчание затягивалось.

– Он первый начал! – выпалил наконец русский, показывая пальцем на индейца. – Он назвал меня бледнолицым!

– А он обозвал меня дикарём! – тут же отозвался индеец.

Я смотрел на них. Оба злые, обиженные, уверенные в своей правоте. За их спинами замерли остальные дети. В конце коридора стояла учительница, наблюдавшая за происходящим.

– Как вас зовут? – спросил я.

– Петька, – буркнул русский.

– Ворон, – индеец назвал своё имя на английском, но тут же поправился: – Константин. Меня окрестили Константином.

Я кивнул.

– Значит, Константин и Пётр. Хорошие имена. Русские имена. Вы оба крещёные, оба живёте в одном городе, под одним флагом. И дерётесь, как враги.

Они молчали, потупившись.

– Вы знаете, что наши враги только и ждут, когда мы перессоримся? Англичане, американцы – они мечтают, чтобы русские враждовали с индейцами, китайцы с мексиканцами. Потому что тогда нас легко будет победить.

Мальчишки переглянулись.

– Пожмите друг другу руки и извинитесь.

Они помедлили, но потом шагнули друг к другу, неуклюже пожали руки, пробормотали что-то невнятное.

– А теперь на урок. И чтобы больше никаких драк.

Дети разошлись по классам. Я остался стоять в коридоре, чувствуя, как уходит напряжение. Ко мне подошла учительница.

– Спасибо, господин Правитель, – тихо сказала она. – Вы очень доходчиво объяснили.

– Елена Ивановна? – спросил я, вспоминая, что говорил о ней отец Пётр.

Она кивнула.

– Вы действительно думаете, что школа поможет? – спросил я.

– Уверена, – ответила она. – Дети, которые выросли вместе, будут иначе относиться друг к другу. Не так, как их родители.

Я посмотрел на неё внимательно. В её глазах горела та же решимость, что я видел у первых поселенцев, когда мы только начинали.

– Тяжело вам здесь?

– Тяжело, – призналась она. – Но интересно. Они все хотят учиться. Даже те, кто сначала вредничал.

День в школе пролетел незаметно. Я просидел на всех уроках, наблюдая, как дети осваивают грамоту, как пытаются выводить буквы. Елена вела уроки с удивительным терпением. Когда русский мальчик ошибался, она поправляла мягко. Когда индеец не понимал значения слова, объясняла на примерах, рисунками на доске.

После обеда, когда дети разошлись по домам, я задержался в классе. Елена собирала тетради, раскладывала их по стопкам. Я рассматривал рисунки на стенах – детские попытки изобразить город, море, корабли.

– Красиво, – сказал я, указывая на один рисунок.

– Это Константин рисовал, – ответила она, не оборачиваясь. – Тот самый, что дрался. У него хорошо получается.

Я взял рисунок в руки. Индеец изобразил охоту – всадники, летящие стрелы, олени. Движение чувствовалось в каждой линии.

– Талант, – сказал я.

– Многие талантливы, – Елена повернулась ко мне. – Только не знают об этом. Им никто не говорил.

Вечером я сидел в кабинете и думал о школе, о детях, об учительнице с твёрдым взглядом. Передо мной лежал отчёт Обручева о строительстве железной дороги, донесение Финна о положении в Мехико, список жалоб и прошений от горожан. Но мысли возвращались к утреннему разговору, к драке мальчишек.

В дверь постучали. Вошёл отец Пётр.

– Павел Олегович, не помешал?

Я указал на стул. Священник сел, некоторое время молчал, глядя на огонь свечи.

– Хорошее дело вы затеяли, – сказал он наконец. – Школа.

– Посмотрим, что из этого выйдет.

– Выйдет, – уверенно сказал он. – Я сегодня смотрел на этих детей. Русские, индейцы, китайцы – вместе. Думал: а ведь это и есть то, о чём вы говорили. Новый народ.

– Рано, – покачал я головой. – До нового народа далеко. Пока мы просто соседи, которые учатся жить вместе.

– Учатся, – согласился он. – Но школа ускорит этот процесс. На это уйдёт поколение, но результат будет.

Он помолчал, потом добавил:

– Я поговорю с прихожанами. Многие сомневаются, боятся, что школа отвадит детей от церкви. Объясню, что это не так.

Отец Пётр ушёл, а я остался сидеть, глядя на карту, висевшую на стене. Город рос, обрастал новыми кварталами. Рядом с картой, на отдельном листе, висел план школы, нарисованный рукой Елены. Классы, коридоры, мастерские.

Наутро я снова пошёл в школу. Уроки уже начались, и я не стал заходить в классы, просто стоял в коридоре, слушал, как дети хором повторяют алфавит, как скрипят перья.

Из класса вышел дон Мигель.

– Проблемы? – спросил я.

– Пока нет, – ответил он. – Но я думаю о будущем. Школа – это хорошо, но дети вырастут. Им нужно будет где-то учиться дальше. Ремёслам, наукам, мореходству.

– Предлагаете училище?

– Хотя бы мореходное. Чтобы те, кто не хочет сидеть за партой, могли получить профессию.

Я задумался. В колонии не хватало мастеров, корабелов, инженеров. Своих почти не было, все приезжие.

– Готовьте проект. К следующему совету.

Дон Мигель кивнул и ушёл. Я постоял ещё немного, слушая, как в классе Елена объясняет детям правила сложения. Сквозь приоткрытую дверь было видно, как она ходит между партами, наклоняется, поправляет детские руки, держащие перья.

Вечером, когда город уже засыпал, я сидел в кабинете, перебирая бумаги. В дверь постучали. На пороге стояла Елена. В руках – стопка тетрадей.

– Простите, что поздно, – сказала она, чуть запыхавшись. – Но я хотела показать вам кое-что.

Она подошла к столу, разложила тетради. Детские работы – корявые буквы, кривые строчки, но старательные, выведенные с трудом.

– Посмотрите, – она указала на одну страницу. – Это написал Константин.

Я всмотрелся. В тетради было написано одно предложение: «Я хочу быть воином, но сначала научусь читать». Буквы прыгали, но старание чувствовалось в каждой линии.

– А это Петька, – она перевернула страницу. – «Русские и индейцы – братья навек».

Я молчал, рассматривая детские каракули. Елена стояла рядом, и я чувствовал её дыхание.

– Понимаете, – сказала она тихо, – они начинают меняться. Прямо на глазах. Ещё вчера дрались, а сегодня пишут такое.

– Это ваш труд, – ответил я.

– Не только мой, – она покачала головой. – Если бы не вы, не было бы этой колонии, этой школы, этих детей.

Она собрала тетради, направилась к двери. У порога остановилась, обернулась.

– Спокойной ночи, господин Правитель.

– Спокойной ночи, Елена Ивановна.

Дверь закрылась. В комнате ещё держался запах её духов – простой, домашний. Я сидел неподвижно, глядя на дверь.

Шли дни. Школа работала, дети учились. Конфликтов становилось меньше. Елена приходила на совет, докладывала об успехах, спорила с отцом Петром о методах воспитания, убеждала сомневающихся родителей. Я ловил себя на том, что жду этих встреч, прислушиваюсь к её голосу.

В конце сентября, когда город готовился к празднику урожая, я пригласил её на прогулку. Мы пошли вдоль моря, по тропинке, ведущей к скалам. Солнце садилось в воду, окрашивая небо в багровые тона. Ветер трепал её волосы, выбившиеся из-под платка.

Мы остановились на краю обрыва. Внизу шумели волны, разбиваясь о камни.

– Красиво здесь, – сказала она. – Иногда мне кажется, что я во сне. Что не могло такого быть, чтобы я оказалась на краю света и была счастлива.

– Вы счастливы?

Она повернулась ко мне.

– Да. Впервые в жизни. Здесь я нужна. Здесь меня ценят. Здесь я делаю то, что считаю важным.

– А семья? Не тянет назад?

– Нет, – она покачала головой. – Там меня ждала участь жены купца, матери его детей. А здесь я человек.

Она взяла меня за руку – легко, будто мы были знакомы всю жизнь.

– Пойдёмте, – сказала она. – Уже темнеет.

Мы пошли обратно, держась за руки. На площади у Ратуши горели костры. Город готовился к празднику. Люди пели, плясали, смеялись. Мы остановились у фонтана, глядя на море огней.

– Останьтесь, – сказал я.

Она повернулась ко мне.

– Я и так здесь.

Следующие дни я ловил себя на том, что всё чаще думаю о школе и об учительнице. Не о проблемах образования и не о планах на будущее – о ней самой. О том, как она поправляет выбившуюся прядь, как хмурится над детскими тетрадями, как улыбается, когда кто-то из учеников вдруг схватывает трудную тему. Мысли эти приходили некстати, отвлекали от бумаг, отчётов и донесений, но я перестал с ними бороться.

В одно из воскресений, когда город затихал после церковной службы, я отправился к школе. Елена сидела на крыльце с книгой в руках – редкая минута отдыха, которую она позволяла себе нечасто.

– Елена Ивановна, – окликнул я, подходя.

Она подняла голову, и на лице её мелькнуло удивление, сменившееся лёгкой улыбкой.

– Господин Правитель? Вы ко мне?

– Хочу предложить вам прогулку, – сказал я прямо. – За город, к холмам. Погода стоит хорошая, грех сидеть в четырёх стенах.

Она посмотрела на книгу, потом на небо, потом снова на меня.

– А кто же будет смотреть за детьми?

– Воскресенье, – напомнил я. – Дети с родителями. А вы – сами себе хозяйка.

Она помедлила, но потом закрыла книгу и поднялась.

– Хорошо. Только переоденусь. Ждать придётся.

– Подожду.

Через полчаса мы вышли из города. Елена была в простом тёмном платье, поверх которого накинула лёгкий плащ, – явно не предназначенном для верховой езды. У ворот уже ждали две оседланные лошади – мой жеребец и смирная кобыла, которую я выбрал специально для неё.

– Вы умеете ездить верхом? – спросил я, наблюдая, как она рассматривает лошадей с некоторой опаской.

– В экипаже – да, – призналась она. – А верхом… никогда не пробовала. В городе, где я выросла, девушкам это не полагалось.

– Значит, сегодня научитесь.

Я подвёл её к кобыле, показал, как правильно браться за луку седла, как ставить ногу в стремя. Елена слушала внимательно, но когда пришло время садиться, замерла в нерешительности.

– А вдруг упаду?

– Не упадёте, – я взял её за талию, приподнял и помог устроиться в седле. Она ахнула, вцепилась в гриву, но когда оказалась на месте, выдохнула и даже улыбнулась.

– Страшно?

– Немного. Но интересно.

Я вскочил на своего жеребца и тронулся рядом, держа повод её лошади в руке. Сначала Елена сидела напряжённо, вцепившись в луку седла, но постепенно начала расслабляться, прислушиваясь к моим советам. Я показывал, как держать спину, как двигаться в такт шагу лошади, как чувствовать ритм.

Мы миновали городские ворота и выехали в долину. Сентябрьское солнце уже не пекло, только мягко грело, ветер нёс запахи высохших трав и далёкого моря. Елена смотрела по сторонам с жадным любопытством человека, впервые выбравшегося за привычные пределы.

– Я и не знала, что здесь так красиво, – сказала она, когда мы поднялись на невысокий холм и перед нами открылась долина с извилистой рекой. – В городе всё иначе. Стены, дома, люди. А здесь…

– Здесь начинается наша земля, – ответил я. – Та, ради которой мы всё это затеяли.

Она посмотрела на меня, и в глазах её мелькнуло то же выражение, что тогда, на обрыве.

– Вы никогда не жалели? – спросила она тихо. – Что ввязались в это? Что бросили всё и уехали на край света?

– Не жалел, – ответил я. – Ни разу. Хотя иногда было страшно. И тяжело. Но когда видишь, что вырастает из ничего, – это стоит всего.

Мы ехали дальше, поднимаясь всё выше в холмы. Елена освоилась в седле настолько, что я отпустил повод, и она поехала сама, сначала робко, потом увереннее. Иногда я брал её лошадь на корду, показывая, как менять темп, как поворачивать, как останавливаться.

– У вас талант, – сказал я, когда она без моей помощи провела лошадь между двух валунов.

– Это лошадь талантливая, – отмахнулась она, но по лицу было видно, что похвала приятна.

Мы углубились в предгорья, где дубы перемежались с зарослями дикого кустарника. Тропа стала уже, и я поехал впереди, раздвигая ветки, чтобы они не хлестали её по лицу. Елена следовала за мной, и я слышал за спиной её дыхание и поскрипывание седла.

Вдруг мой жеребец занервничал, прянул ушами, всхрапнул. Я натянул повод, оглядываясь. Кусты справа шевельнулись, хотя ветра не было.

– Что там? – тихо спросила Елена.

Я не успел ответить.

Из зарослей вылетела серая тень, бесшумная и стремительная. Волк – крупный, худой, с горящими голодными глазами – метнулся прямо к Елениной лошади. Кобыла взвизгнула, взвилась на дыбы, и Елена, не удержавшись, полетела вниз.

Время словно замедлилось. Я видел, как она падает, как волк, проскочив мимо лошади, разворачивается и прыгает уже на неё, на распластанное на земле тело. Слышал её крик – короткий, обрывистый.

Руки сработали быстрее мысли. Пистоль вылетел из кобуры, курок взведён ещё в движении. Я выстрелил, почти не целясь, – и попал. Волка отбросило в сторону, он перекувыркнулся в воздухе и рухнул в кусты, взрыхлив землю задними лапами в последней судороге.

Я спрыгнул с коня, подбежал к Елене. Она лежала на спине, глядя в небо расширенными глазами, и тяжело дышала. Руки её дрожали, по щеке текла кровь – расцарапалась о камень при падении.

– Целы? – спросил я, опускаясь рядом на колени. – Где болит?

Она помотала головой, пытаясь сесть. Я поддержал её за плечи, и она прижалась ко мне, всё ещё дрожа.

– Я думала… – выдохнула она. – Я думала, он…

– Всё кончено, – сказал я, гладя её по спине. – Всё позади.

Мы сидели так несколько минут, пока её дрожь не утихла. Потом я помог ей подняться, подвёл к убитому волку. Зверь лежал на боку, оскалив жёлтые клыки, глаза уже остекленели. Пуля вошла точно в шею, почти не испортив шкуру.

– Вы убили его, – сказала Елена тихо, глядя на тушу. – Спасли меня.

– Не мог не спасти, – ответил я.

Она повернулась ко мне, и в глазах её стояли слёзы. Но не страха – благодарности. И чего-то ещё, что заставило моё сердце биться быстрее.

Елена вдруг шагнула ко мне и поцеловала. Коротко, робко, но так искренне, что у меня перехватило дыхание.

– Спасибо, – шепнула она, отстраняясь. – За всё.

Лошади, успокоившись, стояли поодаль, пофыркивая и косясь на мёртвого волка. Я подвёл Елену к её кобыле, помог сесть. Она уже не дрожала, только смотрела на меня особенным взглядом.

– Поехали назад, – сказал я. – Здесь больше делать нечего. Пошлю людей за шкурой, надеюсь, что она не испортится.

Мы ехали молча, но молчание это было другим – тёплым, полным невысказанных слов. Иногда наши взгляды встречались, и она улыбалась – уже не той официальной улыбкой учительницы, а другой, своей.

У ворот города нас встретил Луков. Увидев кровь на лице Елены, он нахмурился.

– Что случилось?

– Волк напал, – коротко ответил я. – Убили. Завтра пошли кого-нибудь за шкурой, я покажу место.

Луков кивнул, но в глазах его мелькнуло понимание – он увидел, как Елена смотрит на меня, как я поддерживаю её за локоть, помогая спешиться.

– Я провожу вас до школы, – сказал я.

– Не нужно, – она покачала головой. – Я сама. Идите, у вас, наверное, дела.

Но я всё равно проводил. У крыльца школы она остановилась, обернулась.

– Завтра придёте? – спросила тихо.

– Приду.