Текст книги "Кайран Вэйл. Академия Морбус (СИ)"

Автор книги: Игорь Uglov

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Он ушёл. Дверь закрылась. Мы с Бэллой несколько минут просто сидели, не двигаясь, прислушиваясь к стуку собственных сердец.

– Пронесло, – наконец выдохнула она. – На этот раз. Он поверил. Или сделал вид, что поверил.

– Он что-то заподозрил про «пустоты», – сказал я. – Слишком уж пристально слушал.

– Конечно заподозрил. Но пока у него нет причин связывать их с чем-то большим. Мы дали ему безобидное, академическое объяснение. Теперь нам нужно это объяснение подкрепить. Настоящими исследованиями тех зон. – Она встала. – Мы сыграли первый кон. Теперь нужно готовиться ко второму. И не забывать, что где-то там, внизу, ждёт своя очередь настоящая цель. А Сирил… Сирил теперь наш главный зритель. И наш главный критик. Мы должны играть так безупречно, чтобы он аплодировал, даже не подозревая, что спектакль – о его собственном низвержении.

Я кивнул, чувствуя странную смесь истощения и адреналина. Мы вступили в самую опасную игру из всех. Игру с самим мастером надзирателей. И проигрыш в ней означал не просто провал. Он означал, что мы станем теми самыми «отходами», которые система безжалостно перемелет и сбросит в чрево «Редуктора». Но иного выбора у нас не было. Мы взяли в руки нож, спрятанный в тени Сирила. Теперь предстояло научиться им фехтовать.

Глава 21. Источник

Доступ в архив второго уровня оказался не массивной дубовой дверью с позолотой, а скромным спуском на этаж ниже основного книгохранилища Костей. Здесь не было высоких сводов и витражей – только низкие, давящие потолки, грубо отёсанный камень стен и бесконечные ряды стеллажей из чёрного, поглощающего свет дерева. Воздух пах иначе: не пылью и пергаментом, а озоном, статикой и слабым, едва уловимым запахом горького миндаля – признак мощных, веками работающих консервационных чар.

Сирил сдержал слово. Моё клеймо, поднесённое к неприметной металлической пластине у начала первого ряда, дрогнуло, и я почувствовал лёгкий, разрешающий импульс. Но вместе с доступом пришло и понимание: это тоже клетка. Пространство было нашпиговано магическими метками, невидимыми глазу, но отчётливо ощущаемыми моей внутренней пустотой как лёгкое, постоянное давление на кожу. Каждый шаг, каждое прикосновение к полке, каждый вздох, вероятно, фиксировались. Сирил дал нам удочку, но сам сидел в лодке, держа леску.

Бэлла, разумеется, это предвидела.

– Он не просто так открыл тебе это, – сказала она в тот же вечер, разбирая в комнате семь принесённые мной копии (копировать можно было только через специальный кристалл, оставляющий энергетический отпечаток). – Это проверка на послушание и… на алчность. Он хочет посмотреть, в какую сторону ты ринешься. К запретным знаниям о фундаменте? К истории Домов? К личным досье? Твой выбор многое ему скажет.

– А какой выбор будет правильным? – спросил я, глядя на разложенные листы с выдержками из отчётов столетней давности о «стабилизации геоматических колебаний в южном крыле».

– Скучный, – без тени улыбки ответила она. – Академический. Ты должен интересоваться ровно тем, что связано с твоей легендой: старыми печатями, геоматическими аномалиями, теориями подавления магических излучений. Ройся в технических мануалах, в отчётах комиссий по ремонту, в чертежах вентиляционных шахт и укрепления фундамента. Сирил будет зевать от скуки, но его подозрения усыпятся. А мы… мы будем искать иголку в этом стоге сена.

Иголка имела название: «Изначальные чертежи Узилища Морбус, версия 0.1, до внесения поправок Совета Основателей».

Леон, рискуя своим уже шатким положением, сузил круг поиска. По его данным, такие документы, если они вообще сохранились, могли храниться не в основном каталоге, а в так называемом «Камне преткновения» – отдельном, заброшенном терминале архива, куда сваливали всё, что не поддавалось классификации, было слишком повреждено или считалось теоретически невозможным. Доступ туда был ещё более ограничен, а метки слежения, по слухам, были тоньше и злее.

Наши «скучные» изыскания длились две недели. Я регулярно отчитывался Сирилу, делясь открытиями вроде «интересной методики стабилизации камня с помощью резонансных кристаллов, описанной в мануале 302-го года» или «записями о серии мелких обвалов в восточном крыле, связанных, по мнению комиссии, с подпочвенными водами». Он кивал, делал пометки в своём блокноте и отпускал меня, всё реже задерживая взгляд. Казалось, стратегия работала.

А тем временем, под покровом этой скучной бутафории, мы готовили вылазку.

План был авантюрным до безумия. «Камень преткновения» находился в самом конце архивного уровня, за зоной, обозначенной на плане как «структурно нестабильно, посещение запрещено». Бэлла, через свои каналы в Шёпоте, добыла расписание обходов архивных смотрителей – древних, полузабытых конструктов, больше похожих на ожившие книжные шкафы, чем на стражей. У них был слепой пятно в патрулировании длиной в сорок три минуты – ровно столько, сколько уходило у них на «перезагрузку таксономических матриц» в центральном узле.

В ночь вылазки мы с Бэллой шли по пустынным коридорам Склепа, пригнувшись, как настоящие диверсанты. На мне была не мантия, а тёмная, плотная ткань, позаимствованная Леоном из запасов театрального кружка Дома Теней. Бэлла двигалась бесшумно, как тень, её лицо было сосредоточено, глаза отслеживали каждую щель, каждое движение теней под тусклым светом грибков. Мы не обменивались словами. Каждый шаг был отрепетирован.

Спуск в архив прошёл без осложнений. Ночью даже давящая тишина здесь казалась иной – не отсутствием жизни, а её сном. Стеллажи стояли, как спящие великаны. Воздух висел неподвижно. Мы миновали зону нашего обычного «исследования» и углубились в территорию, где дерево полок сменилось тёмным, почти чёрным металлом, а на стенах вместо полок висели герметичные ячейки с мерцающими внутри кристаллами памяти.

И тут я почувствовал его. Сначала как лёгкое головокружение, потом – как нарастающий гул в ушах, который не был звуком. Это была вибрация. Знакомая, страшная и манящая одновременно. Та самая «фальшивая нота» в Ритме Камня, только здесь, в самом сердце хранилища знаний, она звучала не болезненно, а… настойчиво. Как набат, приглушённый толщей скалы, но от этого не менее властный.

«Близко,» – подумал я. – «Он здесь. Слабое звено. Основание чертежа. Искажение в самом первом наброске.»

Я схватился за холодный металл стеллажа, чтобы не упасть. Бэлла мгновенно оказалась рядом, её рука легла мне на плечо.

– Что?

– Чувствую… – я с трудом выговорил. – Оно здесь. Тот самый узел. Только… не в камне. В информации. В памяти этого места.

Она кивнула, понимающе. Её план был верен. «Камень преткновения» был не просто свалкой. Он был своеобразным геоматическим отстойником для информационных аномалий – знаний, которые сами по себе были прокляты, опасны или просто не вписывались в официальную картину мира Морбуса. И среди этого хлама должна была заваляться самая первая правда.

Мы нашли терминал в конце зала – грубый, кубический блок из того же тёмного металла, покрытый слоем неподвижной пыли. На его поверхности не был только один-единственный, тускло мерцающий желоб, рассчитанный на определённый тип кристалла. У Бэллы был такой – «пустой» накопитель, стёртый до состояния нейтрального носителя, который, по идее, должен был при контакте с терминалом загрузить доступные для копирования файлы.

Она вставила кристалл. Ничего не произошло. Потом тихо выругалась.

– Нужен ключ. Не физический. Ментальный. Доступ по клейму не работает, это ясно.

Я посмотрел на жёлоб, потом на свои руки. Моя пустота клокотала внутри, притягиваемая той самой вибрацией, которая исходила теперь и от терминала. Он был не просто машиной. Он был частью системы. А моя природа… моя природа была ключом к её болезненным местам.

– Дай попробовать, – сказал я тихо.

– Кайран, нет. Неизвестно, что…

– У нас нет времени на осторожность, – перебил я её. Удивительно, но в голосе не было страха. Была та же холодная решимость, что горела в её глазах. – Он чувствует меня. И я чувствую его.

Я не стал вставлять кристалл. Я просто положил ладонь на холодную поверхность терминала, прямо над жёлобом.

И отпустил контроль.

Не для того, чтобы поглотить. Для того, чтобы… резонировать. Я представил свою пустоту не как прожорливую пасть, а как камертон. И ударил по нему той самой «фальшивой нотой», что пела в моей крови и в камне вокруг. Я послал в терминал не силу, не запрос, а чистое ощущение искажения, диссонанса, боли системы.

Терминал вздрогнул. Глухой, металлический скрежет прокатился по залу. Мерцание в жёлобе участилось, стало неровным, болезненным. Потом из глубины устройства вырвался луч холодного, синеватого света. Он не ударил в потолок. Он развернулся перед нами, образуя в воздухе трёхмерную, дрожащую проекцию.

Не чертёж. Не схему. Какой-то… Хаос.

Переплетение линий, углов, дуг, рунических символов и цифр, которые постоянно менялись, накладывались друг на друга, расползались и снова собирались. Это было похоже на сон безумного архитектора, на попытку изобразить четырёхмерный объект на двухмерной плоскости. Но в этом хаосе угадывалась структура. Знакомая структура. Очертания академии Морбус, но… иные. Более угловатые, более агрессивные, лишённые поздних пристроек и украшений. И в самом центре этой проекции, в месте, соответствующем Сердцевине, зияла не пустота, а сложнейшая, многослойная мандала из переплетённых и разорванных кругов. И один из этих кругов, маленький, на периферии, в районе восточного крыла, пульсировал тусклым, больным светом. На нём была трещина.

Слабый узел. Тот самый.

– Первый прототип, – прошептала Бэлла, зачарованно глядя на проекцию. Её глаза бегали по линиям, схватывая детали с пугающей скоростью. – Они не строили школу. Они строили… машину. Машину для удержания. И с самого начала в расчётах была ошибка. Или… не ошибка. Заложенная слабость.

Я не мог оторвать взгляд от пульсирующего узла. Видеть его не как смутное ощущение, а как чёткую геометрическую форму… это меняло всё. Это было не абстрактное «больное место». Это была инженерная недоработка, структурный изъян в самой основе замысла.

Да… – прошипел Леон, и в его голосе звучала такая напряжённая, хищная жажда, что у меня по спине пробежали мурашки. – Вот он. Шов. Разрыв. Слабое звено в цепи. Видишь, как он искривлён? Как нити силы обтекают его, создавая область напряжения? Он не выдержит прямого, концентрированного давления. Его можно разорвать.

– Разорвать? – переспросил я, всё ещё не веря.

– Не разрушить стену. Разорвать шов, на котором она держится. Выпустить давление. И тогда… тогда вся конструкция, вся эта красивая, больная песня… она пойдёт трещинами. Не сразу. Не всюду. Но система потеряет целостность. Она начнёт расползаться по швам. – ответила Бэлла.

Проекция перед нами вдруг завибрировала, линии поплыли. Терминал издал пронзительный, недовольный писк. Мы переглянулись. Время истекало. Система, вероятно, уже заметила несанкционированный доступ.

– Кристалл, – бросила Бэлла. – Быстро!

Я выхватил из желоба её кристалл-накопитель. В тот же миг проекция погасла, и терминал испустил последний шипящий звук, словно засыпая. Тишина снова опустилась на зал, но теперь она была настороженной, заряженной.

Мы побежали обратно, не оглядываясь, впитывая в себя каждый образ, каждую линию с той проекции. В комнате семь, дрожащими руками, Бэлла вставила кристалл в портативный проектор. Изображение было нестабильным, фрагментированным, но узнаваемым. Тот же хаос линий, та же мандала в центре, тот самый пульсирующий узел.

Леон, разбуженный нашим возвращением, смотрел на проекцию, и его лицо было бледным от изумления.

– Это… это теория катастроф, воплощённая в камне, – пробормотал он. – Они пытались стабилизировать нестабильную систему, наложив на неё другую, ещё более жёсткую систему. И создали резонансную ловушку. Этот узел… – он ткнул пальцем в пульсирующую точку, – …это точка бифуркации. Место, где система может качнуться в любую сторону. К полному распаду. Или к… новой, ещё более жёсткой стабилизации.

– Или мы можем качнуть её в нужную нам сторону, – закончила мысль Бэлла. Её глаза горели холодным, почти безумным светом. – Мы нашли не просто слабое место. Мы нашли рычаг. Архимедов рычаг, способный перевернуть весь этот мир.

Мы сидели втроём, и воздух в комнате казался густым от осознания. Вся наша борьба, все наши страхи и рискованные вылазки привели нас сюда. К пониманию. Не моральному, не философскому. Инженерному. Мы держали в руках чертёж тюрьмы и видели, где ржавеет засов.

– Так и что нам делать с этим? – тихо спросил Леон, снимая очки и устало протирая глаза.

– Изучить, – немедленно ответила Бэлла. – Досконально. Каждую линию, каждый символ, каждое соотношение. Нам нужно понять не просто «где», а «как». Как именно сила течёт через этот узел. Где находится точка приложения. Какая частота резонанса вызовет не стабилизацию, а разрыв.

– А потом? – настаивал Леон.

– Потом, – сказала я, и мой голос прозвучал в тишине неожиданно громко, – мы решим. Использовать это знание, чтобы сбежать? Чтобы разрушить всё к чертям? Чтобы… выторговать себе место у нового стола, если старый рухнет?

Вопрос повис в воздухе. Самый главный вопрос. Цель. Раньше ею было выживание. Потом – понимание. Теперь, когда понимание было у нас в руках, нужно было определить, что делать с этой страшной силой.

– Сначала изучение, – твёрдо повторила Бэлла, как будто отвечая на мои невысказанные мысли. – Бездействие сейчас – тоже решение. И оно хуже любого риска. Мы копали, чтобы найти правду. Мы нашли. Теперь нужно найти, как с ней жить. Или как её использовать.

Она посмотрела на меня, и в её взгляде не было прежней гиперопеки. Было партнёрство. Равенство перед лицом чудовищного открытия. Мы были больше не тренером и учеником, не спасателем и жертвой. Мы были со-заговорщиками, стоящими над чертежом собственной судьбы и судьбы всего Морбуса.

Леон медленно кивнул.

– Я займусь математикой. Анализом потоков, расчётом нагрузок. Мне нужны будут точные копии всех символов, всех числовых соотношений.

– Я изучу символику, исторический контекст, – сказала Бэлла. – Возможно, в мандале закодированы не только инженерные, но и метафизические принципы.

– А я… – я сделал паузу, – …попробую почувствовать. Не по чертежу. По месту. Мне нужно пойти туда, к восточному крылу, и… прислушаться к этому узлу. Наяву.

Бэлла хотела возразить, я видел это по мгновенному напряжению её губ. Но она сдержалась. Она понимала. Теоретические выкладки были жизненно важны. Но окончательное решение, момент истины, будет зависеть от того, что я почувствую в той точке, когда встану над самым разломом в фундаменте мира.

Мы разошлись под утро, когда в коридорах уже послышались первые шаги дежурных. Схема, запечатлённая в кристалле, была спрятана в самой глубине матраса моей койки, рядом с блокнотом Малхауса. Я лежал, уставившись в темноту, и чувствовал, как внутри меня бушует буря. Не голод. Не страх. Странное, тревожное предвкушение.

У нас был ключ. Ключ от самой большой тюрьмы из всех. И теперь нам предстояло решить, повернуть ли его, и если да – то в какую сторону. В сторону свободы, ценой всеобщего падения? Или в сторону новой, ещё более прочной клетки, которую мы построим сами?

«Не бойся выбора,» – однажды посоветовал Голос. – «Бойся бездействия. Мир, что стоит, заслуживает падения. А тот, что родится из обломков… он будет нашим. Начни с малого. С одного узла. Разорви его. И посмотри, что будет петь камень после.»

Я закрыл глаза, пытаясь заглушить этот голос, но он звучал уже не извне. Он звучал из самой глубины моей пустоты. И его слова находили отклик в той части меня, что устала от страха, от подчинения, от вечной борьбы за глоток воздуха в каменном мешке.

Мы нашли рычаг. И тихо, неотвратимо, вес всей академии Морбус начал давить на него.

Глава 22. Предложение, от которого нельзя отказаться

Леденящая ясность, обретённая после изучения чертежа, длилась недолго. На смену ей пришло тяжёлое, липкое похмелье от знания. Мы – я, Бэлла и Леон – владели секретом, способным снести гору, но мы были муравьями у её подножия. Каждый наш шаг теперь отзывался гулким эхом в собственных душах.

Леон с головой ушёл в расчёты, его стол в нашей общей комнате завален испещрёнными формулами листами; он говорил о «точках бифуркации», «критических нагрузках» и «каскадных отказах», и его глаза горели холодным огнём учёного, стоящего на пороге великого (или ужасного) открытия.

Бэлла изучала символику мандалы, её лицо было бледным и сосредоточенным, пальцы иногда дрожали, когда она переводила очередной архаичный символ, обозначавший «подавление воли» или «перенаправление витальных потоков».

А я… я пытался «прислушиваться». Во время наших санкционированных обходов, во время скучных лекций, даже ночью, лёжа в койке, я направлял своё восприятие туда, на восток, в ту точку, где в проекции пульсировал больной узел. Я чувствовал его не как боль, а как… искривление.

Как место, где ткань реальности Морбуса была натянута слишком туго и вот-вот должна была лопнуть. Мой голод реагировал на это искривление с глухим, жадным интересом. Оно было похоже на запах крови для хищника – не еда, но верный признак того, что еда близка.

Именно в это состояние напряжённого, почти болезненного ожидания и врезался очередной вызов. Не через Сирила. Не через кристалл. Через тишину.

Я возвращался после практикума по распознаванию ядов, чувствуя во рту горький привкус антидотов, когда воздух в безлюдном переходе между крыльями вдруг изменился. Он не стал холоднее или теплее. Он стал… гуще. Более инертным. Звуки шагов из соседнего коридора притихли, будто их поглотила вата. Свет от светящихся мхов померк, стал плоским, лишённым теней.

Я замер, сердце заколотилось где-то в горле. Это не была аномалия. Это был знак.

– Кайран Вэйл.

Голос прозвучал не позади и не впереди. Он возник внутри самой тишины, как смысл, вложенный в пустоту. Я узнал его. Ректор.

Я обернулся. Он стоял в трёх шагах от меня, появившись беззвучно, как будто всегда был там, а я просто не замечал. Его чёрная мантия не колыхалась, тень под капюшоном была абсолютной, непроницаемой.

– Господин Ректор, – выдавил я, склоняя голову в формальном поклоне. Внутри всё сжалось в ледяной ком.

– Пройдёмся, – сказал он. Не приказ. Констатация неизбежности.

Он повернулся и пошёл, не оглядываясь. Я последовал, ноги двигались сами, будто их тянула невидимая нить. Мы шли не в сторону его кабинета. Мы спускались. По узким, незнакомым мне лестницам, мимо запертых стальных дверей с тусклыми руническими знаками, вглубь скалы. Воздух становился суше, пахнущим озоном и статикой. Здесь не было следов студентов или профессоров. Это были служебные, утилитарные пространства, артерии организма Морбуса.

Наконец мы вошли в помещение, непохожее ни на кабинет, ни на лабораторию. Оно было круглым, с высоким, тёмным куполом потолка. В центре на низком постаменте из чёрного камня стоял… макет. Идеальная, миниатюрная копия академии Морбус, выполненная из того же тёмного, матового материала, что и стена «Редуктора». От неё исходила слабая, едва уловимая вибрация – точная, уменьшенная копия того Ритма, что я слышал в фундаменте. И на этом макете, в районе восточного крыла, мерцал тусклый, неровный свет. Тот самый узел.

Ректор подошёл к макету и остановился, глядя на него. Его бледные руки, сложенные за спиной, были единственным выделяющимся пятном в темноте.

– Красиво, не правда ли? – его голос прозвучал задумчиво, почти человечно. – Узилище Морбус. Величайшее творение магической архитектуры со времён Катастрофы. Машина, способная удерживать в равновесии хаос, порождённый падением старого мира. Она – наш ковчег. Наш щит. Наша тюрьма.

Он медленно обернулся, и я почувствовал, как его незримый взгляд тяжёлой гирей ложится на меня.

– Но даже у ковчегов есть течь, Вэйл. Даже у щитов есть слабые места. А тюрьмы… тюрьмы имеют свойство разрушаться изнутри. Под грузом того, что в них заперто.

Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание.

– Ты почувствовал её, да? Трещину. Слабое звено. Тот самый изъян в расчётах Совета Основателей, который мы все эти века латали, затыкали, сдерживали ритуалами, жертвами, дисциплиной. – Он кивнул в сторону мерцающей точки на макете. – Он растёт. С каждым годом, с каждым новым студентом, впускающим в стены свою нестабильную силу, с каждым экспериментом, подбирающимся к запретным границам… давление растёт. И скоро – очень скоро – наши заплатки перестанут держать.

Я стоял неподвижно, боясь пошевелиться, боясь дышать. Он знал. Он знал всё. Не только то, что мы нашли чертёж. Он знал, что я чувствую узел. Он вёл меня сюда, к этой демонстрации, как опытный рыбак ведёт рыбу к сетям.

– Что… что будет, когда он лопнет? – спросил я, и голос мой прозвучал хриплым шёпотом.

– Катаклизм, – просто сказал Ректор. – Выброс накопленного искажения такой силы, что сравняет с землёй не только академию, но и добрую часть материка. Откроется прямой портал в Трещину, и то, что оттуда хлынет, сделает нашу нынешнюю Тьму похожую на солнечный пикник. Мир, который мы знаем, прекратит существование. Это не метафора, Вэйл. Это инженерно-магический расчёт.

Он отступил от макета и приблизился ко мне. От него не пахло ничем. Только пустотой.

– Но есть иной путь. Не латать дыру. Не сдерживать давление. Перезапустить систему. С нуля. Используя саму природу угрозы как инструмент.

Моё сердце замерло.

– Как?

– Через контролируемый коллапс, – ответил Ректор. Его голос стал тише, но от этого – только весомее. – Мы не можем устранить узел. Он вплетён в саму основу. Но мы можем… перенаправить энергию его разрыва. Использовать колоссальный выброс силы не для разрушения, а для перезаписи базовых параметров Узилища. Сбросить накопленные искажения. Очистить систему. И построить её заново – более совершенную, более стабильную, более… управляемую. Без слабых мест. Без необходимости в постоянных жертвах и чистках.

Он протянул руку, и над его ладонью возникло небольшое магическое изображение – схема, поразительно похожая на ту, что мы видели в архиве, но с одним ключевым отличием. Вместо пульсирующего, больного узла там была ровная, мощная линия энергии, втекающая в центр мандалы и равномерно распределяющаяся по всей структуре.

– Для этого нужен катализатор, – продолжал Ректор. – Уникальный инструмент, способный в нужный момент поглотить первоначальный, самый хаотичный выброс энергии узла, стабилизировать его и направить по нужному руслу. Инструмент, чья природа – пустота, голод, способность поглощать и трансформировать искажённую магию. – Его незримый взгляд снова впился в меня. – Ты, Кайран Вэйл. Ты и есть этот инструмент.

Мир вокруг поплыл. Пол под ногами перестал быть твёрдым. Его слова врезались в сознание, как лезвия. Он предлагал не просто использовать меня. Он предлагал мне стать Архитектором. Соавтором нового Морбуса. Ценой… ценой чего? Контролируемого коллапса? Что это значило на практике? Сколько «неконтролируемых» элементов – людей, как Алисия Вейн, как Элиас Торн, как все те, чьи имена были в папке Малхауса – будет «сброшено» в процессе этой «перезаписи»?

– А те, кто внутри? – вырвалось у меня. – Студенты. Преподаватели. Они… переживут этот «перезапуск»?

Ректор медленно покачал головой. Жест был почти что сожалеющим.

– Система будет сохранена. Знания, структура, функционал. Но отдельные элементы… – он сделал многозначительную паузу, – …могут быть утрачены. Как отсекают гниющую плоть, чтобы спасти тело. Это цена обновления, Вэйл. Цена выживания вида. Не всего человечества, но того его рода, что мы здесь, в Тени, растим. Чистого, сильного, свободного от сантиментов старого мира.

Он говорил о людях, как о винтиках. О «гниющей плоти», которую нужно отсечь. И он предлагал мне стать скальпелем.

– А если я откажусь? – спросил я, уже зная ответ.

– Тогда ты подтвердишь, что являешься частью той самой гниющей плоти, – безжалостно сказал он. – Необходимым, но неуправляемым элементом. И тебя устранят до того, как твоя нестабильность спровоцирует спонтанный, неконтролируемый разрыв. Ты умрёшь. Система в конце концов рухнет без твоего участия, но это будет медленнее, мучительнее, и у нас будет время эвакуировать ядро. Ты же станешь просто ещё одной статистической потерей в истории упадка.

Выбора не было. Как всегда, в Морбусе, выбор был между плохим и худшим. Между ролью палача в грандиозном, безумном плане и ролью жертвы, которую устранят по дороге к тому же плану.

– Мне нужно подумать, – сказал я, и это была жалкая, ни на что не влияющая попытка выиграть время.

– Конечно, – кивнул Ректор, и в его тоне прозвучала тонкая, ледяная насмешка. – У тебя есть сорок восемь часов. После этого я ожидаю твоего решения здесь. И помни, Вэйл… это не просто предложение работы. Это предложение смысла. Ты всю жизнь был аномалией, проклятием, ошибкой. Я предлагаю тебе стать решением. Стать тем, кто не просто выживает в системе, а перестраивает её под себя. Стать не инструментом в чужих руках, а архитектором собственной судьбы и судьбы всего нашего мира.

Он повернулся к макету, давая понять, что аудиенция окончена. Я стоял ещё мгновение, глядя на его спину, на мерцающий узел на идеальной копии нашего ада, а потом, шатаясь, вышел в коридор. Давящая тишина отступила, сменившись обычным, гулким эхом шагов в каменных тоннелях. Но она переехала мне в голову.

Я не пошёл в комнату семь. Я не пошёл в спальный блок. Я почти бежал, куда глаза глядят, пока не упёрся в знакомую дверь – в наше первое «укрытие», архивную комнату в северном крыле. Я вломился внутрь, захлопнул дверь и прислонился к ней, тяжело дыша.

Он знал. Всё знал. И его предложение… оно было чудовищным. Оно было логичным. Оно было единственным шансом не просто выжить, а получить власть. Настоящую, безраздельную власть над этим местом, которое пыталось сломать меня с первого дня. Часть меня, та самая тёмная, голодная часть, отозвалась на это предложение глухим, мощным гулом одобрения. Стань архитектором. Разорви узел. Поглоти хаос. И стань хозяином на руинах старого мира.

Дверь тихо приоткрылась, и вошла Бэлла. Она, видимо, искала меня. Увидев моё лицо, она побледнела.

– Кайран? Что случилось? Сирил?..

– Ректор, – перебил я её, и слово вырвалось хриплым, надтреснутым звуком. – Он вызывал меня. Показывал макет. Знает про узел. Всё знает.

Я видел, как по её лицу прокатывается волна ужаса, но она мгновенно взяла себя в руки, схватила меня за руку и потащила к столу.

– Говори. Всё. С самого начала.

Я говорил. Сбивчиво, путано, но она слушала, не перебивая, её глаза становились всё холоднее, всё безжалостнее. Когда я закончил, рассказав про «контролируемый коллапс» и «архитектора нового порядка», в комнате повисла тяжёлая, гробовая тишина.

– Чёрт, – наконец выдохнула она. Её руки сжались в кулаки на столе. – Он не просто знает. Он ждал этого. Ждал, когда появится кто-то вроде тебя. Ждал, когда узел станет достаточно нестабильным. Всё это время… мы думали, что исследуем его тайну. А он просто готовил для тебя сцену.

– Он дал сорок восемь часов, – пробормотал я. – На решение.

– Какого решения?! – её голос сорвался, в нём впервые зазвучала неконтролируемая ярость. – Это же не выбор! Это ультиматум, прикрытый бархатом! «Стань моим орудием геноцида или умри»!

– Он говорит о спасении системы, – слабо возразил я, пытаясь хоть как-то восстановить в голове ход его ледяной логики.

– Системы! Да плевать мне на его систему! – она вскочила, начала метаться по крошечной комнате. – Он говорит об «отсечении гниющей плоти»! Это мы, Кайран! Это Леон! Это все те, кто не вписывается в его идеальный, чистый, новый мир! Ты думаешь, после «перезапуска» место для таких, как мы, найдётся? Для любопытных? Для сомневающихся? Для тех, кто помнит? Мы станем первыми кандидатами на «утилизацию»! И ты… ты станешь тем, кто нажмёт на рычаг!

Она остановилась передо мной, её глаза горели.

– Ты хочешь этого? Хочешь стать его палачом? Хочешь, чтобы каждую ночь тебе снились лица тех, кого ты «отсек» ради его великой цели? Хочешь, чтобы этот… этот голод внутри тебя стал единственным, что у тебя останется?

Её слова били прямо в цель, в ту самую часть меня, что сжималась от ужаса при мысли о таком будущем. Но другая часть, тёмная и могущественная, шептала: «А что ты имеешь сейчас? Страх. Унижение. Борьбу за каждый день. Она предлагает тебе лишь продолжение этой борьбы, до бесконечности. Он предлагает тебе власть. Конец страху. Ты сможешь защитить её, если захочешь. Если будешь хозяином.»

– А что мне делать, Бэлла? – голос мой звучал сломанно. – Отказаться и ждать, когда меня устранят как угрозу? А потом ты останешься одна. С Леоном. С этой правдой. И система всё равно рухнет, медленно и мучительно, и ты, возможно, погибнешь в этом хаосе. Разве это лучше?

Она смотрела на меня, и вдруг вся ярость, всё напряжение ушли из её лица. Осталась только бесконечная, леденящая душу печаль. Она опустилась на колени перед моим стулом и взяла мои холодные руки в свои.

– Кайран, – сказала она тихо-тихо, и в её голосе не было больше ни стратега, ни тренера, ни даже союзника. Была просто девушка, умоляющая того, кого любит, не потерять себя. – Послушай меня. Пожалуйста. Я не говорю о миссии. Не о долге перед другими. Не о спасении мира. Я говорю о тебе. О том мальчике, который пришёл сюда, напуганный и злой, но в котором всё ещё было что-то человеческое. Который предпочёл искалечить, но не убить. Который дрожал от отвращения после того, как сломал разум невинного. Ты помнишь это? Помнишь тот ужас в своих руках?

Я помнил. Как помнил вкус маны Солерса, холодную пустоту Алисии, немой крик Элиаса Торна. Каждое пятно на моей душе.

– Он предлагает тебе избавиться от этого ужаса, – продолжала она, её пальцы сжимали мои с отчаянной силой. – Предлагает назвать его «необходимостью», «ценой прогресса». Но это ложь, Кайран. Это самый страшный соблазн из всех. Соблазн перестать чувствовать боль от того, что ты делаешь. Стать таким же пустым, как он. Как Сирил. Как эта вся каменная могила. Ты думаешь, тогда тебе будет легче? Ты просто перестанешь быть собой. И всё, что есть между нами… всё, ради чего я рискую, всё, что держит меня здесь, в этом аду… это исчезнет. Потому что я люблю не архитектора, не орудие, не хозяина Морбуса. Я люблю Кайрана Вэйла. Проклятого, испуганного, жестокого, но живого. Человека. Не инструмент.

Слёзы, которых я не чувствовал, потекли по моим щекам. Они были горячими и солёными, последнее доказательство того, что я ещё не полностью окаменел. Её слова разрывали плотину внутри, ту самую, за которой клокотал соблазн власти, мщения, окончательного конца борьбы.