Текст книги "Следователь по особо важным… телам (СИ)"

Автор книги: Игорь Некрасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Глава 17

Она задумалась, но всего на секунду – будто этот вопрос она уже задавала себе сама, ещё до моего прихода.

– Мы созванивались в понедельник вечером, она была дома и что-то готовила на ужин.

Голос её чуть дрогнул на последнем слове, но я сделал вид, что не заметил.

– Элеонора Сергеевна, ваша дочь не говорила о чём-то, что её беспокоило? Может, она чего-то боялась? Или переживала из-за чего-то? О чём вы вообще говорили?

Она отвела взгляд к окну и несколько секунд молчала.

– Мы говорили… обо всём понемногу, – начала она тихо, пальцы её машинально поправили край кружевной скатерти. – Она рассказывала про новое видео. Спрашивала, как у меня дела, как ученики. Я ей говорила, что один мальчик никак не может выучить этюд Черни, а она смеялась и говорила, что я слишком добрая. Мы так обычно и разговаривали – о простом, о бытовом. Она редко жаловалась.

Она замолчала, поджала губы, а потом добавила – тише, будто разговаривая сама с собой:

– Знаете, она всегда была… сильной. Даже в детстве. Упадёт, разобьёт коленку и молчит. Я к ней бегу, а она: «Мам, не надо, я сама». И во взрослой жизни так же. Я иногда думала: может, зря я её такой воспитала. Надо было быть мягче. Может, она просто не умела просить о помощи…

Она снова посмотрела на меня, и в её глазах стояла та самая материнская вина – иррациональная, ничем не заслуженная, но от этого не менее жгучая.

– А в последнем разговоре? – уточнил я. – Вы ничего такого не заметили, что показалось вам странным? Может, она упоминала кого-то?

Элеонора Сергеевна медленно покачала головой.

– Нет, ничего такого. Мы проговорили всего минут пятнадцать, не больше. Она сказала: «Мам, я побегу, у меня ужин на плите». И всё. Это был последний раз, когда я слышала её голос.

Я сделал пометку в блокноте и, помедлив секунду, перевёл разговор в чуть более личное русло:

– Элеонора Сергеевна, разрешите уточнить, а кем вы работаете?

Она ответила спокойно:

– Я музыкальный педагог. Преподаю уже почти тридцать лет.

Я обвёл взглядом зал: старое пианино у окна, стопка нотных тетрадей на подставке, раскрытые ноты на пюпитре. Всё вставало на свои места. Эта квартира, этот воздух, эта женщина с аристократичной осанкой и усталыми глазами – всё говорило о том, что здесь живёт музыка.

– Я так и подумал, когда только зашел к вам, – сказал я негромко с легкой улыбкой на лице. – У вас здесь очень… спокойно.

– Спасибо, – она тоже чуть улыбнулась, впервые за весь разговор. Улыбка вышла бледной, но искренней. – Это моя отдушина. И моя работа. Ученики иногда приходят ко мне. Вон, видите ноты? Это мы сейчас с одной девочкой проходим Ноктюрн ми-бемоль мажор Фридерика Шопена.

Я кивнул и снова опустил взгляд в блокнот, после чего спросил:

– А Ника? Она училась музыке?

Я поднял взгляд и увидел, как Элеонора Сергеевна вздохнула – мягко, но с какой-то давней, уже пережитой грустью.

– Училась… но бросила лет в тринадцать, кажется. Сказала, что это не её, а я не настаивала. Знаете, когда преподаёшь тридцать лет, то понимаешь: невозможно научить любить музыку. Она либо есть в человеке, либо нет. У Ники был слух, были способности, но не было… искры. Она хотела чего-то другого.

Я сделал пару пометок и потом спросил:

– А ваш бывший муж, Александр Тимурович, говорил, что у Ники не было профильного образования по психологии. Она где-то училась?

Элеонора Сергеевна чуть нахмурилась – не от неприязни, а скорее от нежелания касаться этой темы, – но ответила:

– Она поступила на маркетинг, но не закончила. Ушла, по-моему… на третьем курсе. Сказала, что хочет заниматься блогом, и я, если честно, тогда даже не знала, что это, но, в конце концов, я сама всю жизнь занимаюсь тем, что люблю. Разве я могла ей запретить?

– Понятно, – ответил я и, помедлив ровно секунду, перешёл к следующему вопросу: – Элеонора Сергеевна, а что вы скажете про мужа вашей дочери? Про Евгения. Как вам кажется, какие у них были отношения? Они не ругались?

Она чуть выпрямилась на стуле – не защитно, а скорее собираясь с мыслями, – и посмотрела мне прямо в глаза. В её взгляде не было ни враждебности, ни желания что-то скрыть, скорее это была усталая и спокойная честность.

– Женя? – переспросила она, и в голосе прозвучала та особая интонация, с какой говорят о людях, которых давно приняли в семью. – Он хороший. Знаете, когда Ника сказала, что выходит замуж, мы с мужем испугались. Она же совсем юная была, девятнадцать лет. Думали: рано, неопытная, обожжётся. Но Женя… он нам сразу понравился. Спокойный, воспитанный. Не из тех, кто будет кричать или махать кулаками. Даже… могу сказать, что он на неё буквально молился.

Она замолчала, подбирая слова, и её тонкие пальцы снова коснулись края скатерти.

– Я бывала у них в гостях. Да и они у меня. И я никогда не слышала, чтобы они ругались. Не то чтобы подслушивала, но… вы же знаете, как это бывает. Приезжаешь, сидишь за столом, и по тому, как люди переглядываются, и даже как подают друг другу соль, уже всё понятно. Между ними было тепло. Настоящее. Я ещё думала: слава богу, дочь выбрала хорошего человека и… не повторила мою ошибку.

Последнюю фразу она произнесла тише, будто адресовала её не мне, а себе самой.

Я сделал вид, что не заметил этой тени, и записал в блокнот: «Тёплые отношения. Никогда не ругались». Потом поднял глаза и спросил:

– А ваша дочь никогда не жаловалась на него? Даже в мелочах? Может, говорила, что он стал каким-то не таким в последнее время? Отдалился, пропадал где-то, и меньше уделял внимания?

Элеонора Сергеевна покачала головой – медленно, но уверенно.

– Нет-нет, если бы что-то было – она бы мне сказала. Мы не каждый день созванивались, но когда у неё что-то случалось – хорошее или плохое – она всегда делилась. А про Женю… она его любила. Я это видела. Даже когда они просто сидели рядом, она к нему льнула, как котёнок. А он… он смотрел на неё так, будто до сих пор не верит, что она выбрала именно его.

Она замолчала, и в наступившей тишине стало слышно, как на кухне капает вода из крана – мерно, ритмично, как метроном.

Я дописал последнюю фразу в блокноте, закрыл его и понял, что что-то в этом деле упорно не складывалось.

Идеальный муж. Идеальная жена. Идеальный дом. И при этом – разгромленный кабинет, кровь на косяке и женщина, которая исчезла.

Я вздохнул – негромко, но Элеонора Сергеевна, кажется, всё равно услышала. Потому что посмотрела на меня с той особенной, тревожной чуткостью, какая бывает у людей, привыкших улавливать малейшие перемены в настроении собеседника. Я отвёл взгляд, сделав вид, что перечитываю свои записи, хотя на самом деле думал совсем о другом.

Разговорами тут явно не поможешь… – заключил я. – Мы ходим по кругу.

Я поднял глаза, поймал её взгляд и спросил:

– Элеонора Сергеевна, скажите, а почему вы так редко общались с дочерью? Вы сказали – созванивались раз в несколько дней, но почему не каждый день. Может, вы переписывались?

Она покачала головой – мягко, но с той же спокойной уверенностью, с какой говорила обо всём остальном.

– Нет-нет. У меня нет привычки переписываться. Я люблю слышать голос. Интонацию. По тексту разве поймёшь, что у человека на душе? А по голосу – сразу слышно. Когда Ника звонила, я уже по первому слову знала, в каком она настроении. Одно «Мам» – и всё понятно. В сообщениях этого нет. Там только бесчувственные буквы.

Я кивнул, делая вид, что понимаю. Хотя про себя подумал, что переписка в расследовании – это подарок.

Сообщения можно поднять, прочитать, приобщить к делу. А интонации – их не сохранишь, не процитируешь в протоколе. Но переубеждать взрослую женщину, которая тридцать лет учит детей музыке и привыкла доверять слуху больше, чем буквам, было бы глупо.

– … а редко мы стали общаться… – продолжила она, и голос её чуть потускнел. – … после того, как с мужем развелись.

Она опустила взгляд на свои руки и замолчала. За окном в это время уже темнело, а я сидел молча, пока часы на стене отсчитывали секунды.

– Ника тогда тяжело это пережила, – добавила она тише. – Хоть она была уже взрослой, но всё равно… развод родителей…

Я слушал и понимал: вряд ли этот разговор даст мне что-то, что поможет в поисках Ники. Мать, которая редко видела дочь, не переписывалась, не замечала странностей, – какой с неё спрос? Но любопытство, профессиональное и человеческое, уже взяло верх. Отец Ники намекнул на измену – сухо, с достоинством, но так, что всё было понятно без лишних слов. А теперь передо мной сидела та самая женщина, из-за которой, если верить Александру Тимуровичу, всё и рухнуло. И я не мог уйти, не спросив.

Я помедлил, подбирая слова, а потом задал вопрос прямо:

– Элеонора Сергеевна, простите, если лезу не в своё дело. Но ваш бывший муж сказал, что пять лет назад вы развелись. Он не вдавался в подробности, но мне важно понять, в какой атмосфере жила Ника, поэтому я обязан спросить: почему вы развелись?

Она подняла на меня глаза.

В них не было ни обиды, ни возмущения – только та самая застарелая грусть, которая, кажется, поселилась в этом доме вместе с фиалками и старым пианино.

Она молчала несколько секунд, а потом заговорила – ровно, но так тихо, что мне приходилось напрягать слух:

– Саша? И без подробностей? Какая новость… – она чуть фыркнула, и в этом звуке было больше горечи, чем насмешки. – Надо же… обычно про это он любил рассказывать… детально.

Последнюю фразу она вновь произнесла будто себе самой, глядя куда-то в сторону пианино, на котором всё ещё лежали раскрытые ноты. Потом она перевела взгляд на меня и снова замолчала.

Пауза затягивалась.

Я видел, как она подбирает слова, чтобы рассказать обо всем помягче.

– Знаете… – начала она и снова остановилась. Пальцы её коснулись края скатерти, огладили кружевной узор. Она смотрела на меня – и будто сквозь меня одновременно. – Вот… у вас есть любимая женщина?

Вопрос прозвучал неожиданно – настолько, что я чуть не переспросил, но сдержался.

– Нет, – ответил я коротко.

Она улыбнулась. Мягко, почти нежно – и от этой улыбки в её усталых зелёных глазах на секунду проступило что-то прежнее, молодое, ещё не тронутое сединой и разводом.

– Вот тогда вам совет, – сказала она тихо, но без прежней горечи. – Надо уделять больше внимания своей любимой женщине. Не отмахиваться и не думать, что она сама справится со всем. Что ей достаточно дома, денег, ребёнка. Что её чувства к вам – это что-то само собой разумеющееся. Женщина не цветок в горшке. Её мало просто поливать.

Я молча кивнул, но внутри усмехнулся.

Красиво говорит, ничего не скажешь, – подумал я. – Женщина не цветок, поливать недостаточно… однако, как мне известно, тем людям, кто так говорит, всегда чего-то не хватает. Будь это любовь, внимание или деньги – всегда найдется причина. Но сейчас не об этом. Она так и не назвала причину развода. Всё ходит вокруг да около, а прямой ответ – вот он, где-то рядом, но она его не произносит. То ли щадит себя, то ли меня, то ли память о бывшем муже.

Я решил зайти с другой стороны.

– Элеонора Сергеевна, я, если честно, не совсем понял. Вам мало уделяли внимания, и вы поэтому разошлись?

Что это за отношения такие, которые могут развалиться из-за «малого внимания»? – сетовал я. – Разве они были крепкими? Разве это достаточная причина разрушить семью?

Она подняла на меня глаза и улыбнулась – на этот раз уже не грустно, а с той мягкой, почти снисходительной мудростью, какая бывает у женщин, давно разобравшихся в себе и в жизни.

– Конечно, – сказала она просто. – Это основа женского счастья. Внимание. Не деньги, не дом, не даже любовь, если она молчалива. А когда тебя слушают. Когда ты приходишь вечером, а муж спрашивает не только «что на ужин», а «как прошёл твой день». Когда он помнит, какого цвета у тебя глаза. Какие цветы ты любишь. Когда он не просто живёт рядом, а присутствует в твоей жизни. Саша… он был замечательным. Но со временем он забыл, что я женщина. Он помнил только, что я жена.

Я усмехнулся – не зло, а скорее задумчиво – и чуть склонил голову набок.

– Разве он не психолог? Тот, кто может всё расставить по полочкам. А конфликты, чувства, недопонимания – это же его работа. Неужели вы не могли решить всё без развода? Или я чего-то не понимаю?

Я смотрел на неё в упор, пытаясь наконец вытащить тот самый прямой ответ, которого она так ловко избегала.

Элеонора Сергеевна выдерживала мой взгляд – спокойно, без вызова, – и вдруг она чуть усмехнулась. Не фыркнула, как раньше, а именно усмехнулась – уголками губ, едва заметно.

– Вы правда хотите это услышать? – спросила она, и в её голосе прозвучала лёгкая, почти незаметная ирония.

Я уже открыл рот, чтобы ответить – что-нибудь дежурное, вроде «разумеется» или «для дела важно», – но она не дала мне сказать.

Элеонора Сергеевна чуть подалась вперёд, и в свете лампы её лицо на мгновение стало почти молодым – не чертами, а выражением. Тем самым, какое бывает у женщин, которые собираются сказать что-то, чего не говорят посторонним.

– Понимаете, Илья… – начала она, и её голос стал мягче, интимнее. – Можно сколько угодно быть психологом. Знать теорию и уметь раскладывать чужие чувства по полочкам. Но есть вещи, которые не лечатся разговорами. И не объясняются. И даже не решаются на сеансах.

Она провела пальцем по краю кружевной скатерти – медленно, задумчиво – и продолжила:

– Когда мужчина перестаёт прикасаться к женщине… Не в бытовом смысле. Не только не подать руку, не только не поцеловать в щёку перед сном. А когда он… перестаёт её хотеть. Когда в спальне становится тихо, как в библиотеке. Когда ты лежишь рядом с человеком, которого любишь, и чувствуешь себя невидимкой. Не женщиной, а… предметом интерьера. Красивой вазой, которую поставили на полку и забыли.

Она подняла на меня глаза. В них больше не было ни грусти, ни иронии – только спокойная, почти клиническая честность.

– Этого никакой психоанализ не лечит. Можно обсуждать это годами, ходить к терапевтам, писать друг другу письма. Но если мужчина не хочет женщину – никакие слова не помогут. А Саша… он перестал меня хотеть. Ему было достаточно работы, книг, пациентов, а я ему стала не нужна… как женщина.

Я слушал, не перебивая, но внутри уже всё закипало. Не от злости – от нетерпения. Она снова уходила в дебри, говорила красиво, складно, но всё вокруг да около, и я, сам того не ожидая от себя, выдал:

– И… вы ему изменили?

Элеонора Сергеевна чуть улыбнулась – и на её щеках проступил лёгкий, почти девичий румянец. Она не отшатнулась, не оскорбилась, только покачала головой и, поправив прядь волос, упавшую на висок, ответила вполголоса:

– Я бы так не сказала, я просто решила попробовать что-то новое. Ощутить, что ты ещё живая, и ощутить, что на тебя смотрят не как на жену и мать, а как на желанную женщину. – она посмотрела на меня – внимательно, изучающе, – и уголки её губ дрогнули. – Осуждаете меня?

– Нет, – ответил я. – Всякое бывает. Я просто хотел узнать причины. – я выдержал паузу. – А скажите, Ника… она знала о причине развода?

Элеонора Сергеевна еще ближе наклонилась ко мне через стол, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на удивление. Словно я спросил очевидную глупость.

– Разве такое говорят детям? – спросила она почти шёпотом.

– Не знаю, – ответил я, чуть растерявшись. – У меня нет детей. Но думаю…

Я осёкся.

В голову, как назло, ничего не приходило. Ни умного, ни глупого. Я вдруг почувствовал себя не следователем, а просто мужчиной, который сидит на кухне у одновременно мудрой и падшей женщины и не знает, что сказать.

– Кстати, – начал я, решив сменить тему, пока не стало совсем неловко, но в голове было совершенно пусто. – …

Элеонора Сергеевна чуть прищурилась, и на её губах снова появилась лёгкая, понимающая улыбка. Она явно приняла мой вопрос за что-то другое – то ли за подкол, то ли за завуалированную насмешку.

– Всё-таки осуждаете? – сказала она, но без злобы и без обиды. Скорее – как констатируют факт. – Все вы, мужчины, одинаковы. Вам кажется, что если женщина хочет быть желанной – это стыдно. А если она в этом признаётся – то и вовсе недопустимо.

Я покачал головой.

– Нет-нет, говорю же – всякое бывает. Да и это не моё де…

– Скажите, Илья, – перебила она, и я запнулся на полуслове. Голос её звучал всё так же мягко, но теперь в нём появилась настойчивость – не грубая, а та, что бывает у женщин, которые решили прояснить всё до конца. – Извините, что перебила. Но всё же я хотела бы ещё кое-что сказать.

Она посмотрела на меня с тем особенным, изучающим вниманием, с каким, наверное, смотрела на своих учеников перед сложным пассажем.

– Вы говорите, у вас нет любимой женщины. И, судя по вашей реакции… – она чуть замялась, подбирая слова. – Вы сидите с прямой спиной, отвечаете коротко и не улыбаетесь. Думаю, вам трудно говорить на такие темы, но всё же мне бы хотелось услышать ваше мнение. Вот вы – что для вас чувствовать себя мужчиной? Как вы себя расслабляете? И что вообще для вас важно в отношениях с женщиной?

Я удивлённо приподнял бровь. Разговор явно ушёл куда-то в сторону – мы уже не о Нике говорили, не о разводе, не о причинах. Мы говорили обо мне, и это было настолько неожиданно, что я на секунду потерял нить.

Элеонора Сергеевна, кажется, заметила моё замешательство, но отступать не собиралась. Она смотрела на меня – спокойно, выжидающе, – и в её глазах читалось не праздное любопытство, а что-то другое. Словно она пыталась оправдаться, и не столько передо мной, сколько перед собой.

Однако чувствовалось, что мой ответ был ей зачем-то нужен.

Я откинулся на спинку стула и задумался.

Её вопрос повис в воздухе – неловкий, личный, совсем не тот, что я ожидал услышать от матери пропавшей девушки.

Но женщина ждала, и я понимал: просто отмахнуться не получится. Да и потом… по какой-то неведомой причине мне и самому хотелось ответить.

Глава 18

Я выдохнул громко, почти демонстративно, затем развёл руками и негромко произнёс:

– Если честно, ума не приложу, как вам ответить. Никогда не думал об этом в таком ключе. А по поводу того, как я расслабляюсь, то я могу встретиться с друзьями, в баньке там попариться или изредка выпить после работы. Обычные житейские радости.

Я говорил, но уже видел по её глазам, что она ждала не этого.

Взгляд Элеоноры Сергеевны оставался спокойным, но в уголках губ дрожала та самая лёгкая, понимающая улыбка, которая ясно давала понять: ей совершенно не интересны мои байки про баньку.

– Илья, – перебила она мягко, и улыбка её стала чуть шире, – Вы же поняли, про что я говорю.

Я посмотрел на неё – на эту хрупкую женщину с усталыми зелёными глазами, которая сидела напротив и говорила со мной о вещах, о которых я толком никогда не думал. А уж тем более – ни с кем не обсуждал. Подобные темы я всегда обходил стороной, как лужи на асфальте: можно, конечно, влезть, но зачем? Сухо и чисто – вот мой выбор.

Но сейчас она спрашивала – и ждала. И пока я раздумывал над её вопросом, в голову закралась мысль – простая, как отмычка к дешёвому замку.

Она говорила, что чувствует себя женщиной, когда её хотят. Может, именно это она и хочет услышать от меня? Не протокольное «всякое бывает», не вежливое «я вас не осуждаю», а что-то другое. Что-то, что подтвердит: она всё ещё женщина, а не просто мать пропавшей дочери, не просто бывшая жена, не просто музыкальный педагог с тридцатилетним стажем.

Я смотрел на неё и молчал дольше, чем позволяли приличия. А она смотрела на меня – и в её глазах, где-то там, за усталостью и грустью, прятался тот самый вопрос, который не задают вслух. И ответ на него – если я, конечно, что-то понимал в этой жизни – должен был быть не в словах.

– Вы имеете в виду секс? – спросил я прямо, глядя ей в глаза.

– Именно, – ответила она просто, без тени смущения, и тут её будто прорвало. Не громко, не агрессивно, а тихо, доверительно, словно она наконец получила разрешение говорить о том, о чём молчала годами. – Знаете, Илья, вы так сказали это слово – «изменила», – что мне как-то стало не по себе. Как будто я преступница… предательница. Но когда муж тебя не хочет – это разве не измена? Это ведь часть брака… очень важная часть.

Она сделала паузу, перевела дух и продолжила:

И ведь я ждала и надеялась, что вот-вот и он обратит на меня внимание. Я честно терпела… и думала, скоро это пройдёт, и всё наладится, он же меня любит. – она вздохнула. – Но шли месяцы, годы, а в спальне по-прежнему было тихо. И вот когда стоило мне разок попробовать кое-что новое с новым человеком… он меня даже слушать не стал. Просто взял и разрушил семью. Как будто это я во всём виновата. – она осуждающе покачала головой. – А не был бы он таким, и если бы просто обращал на меня внимание…

Я слушал, и мне становилось не по себе. Не оттого, что она говорила, а оттого, как она это делала. Словно я был не следователем, а её психоаналитиком. Словно она пришла ко мне на приём и теперь выкладывала всё, что накопилось за пять лет одиночества. Я не просил этой исповеди, и я точно не был к ней готов.

Взяв стакан, я допил остатки воды и поставил его на стол – чуть громче, чем нужно.

Элеонора Сергеевна замолчала на полуслове и посмотрела на меня. В её глазах всё ещё стояла та самая потребность – выговориться, быть услышанной, – но я уже чувствовал, как внутри закипает глухое раздражение. Не столько на неё, скорее на ситуацию, на этот бесконечный день и на себя, что позволил разговору уйти в такие дебри.

За свою карьеру я повидал всякого. – подумалось мне. – Измены, предательства, убийства – всё это было в моей коллекции, и пополнить её ещё одним экземпляром было нетрудно. Но вот чтобы свидетель вдруг начинал копаться во мне – такое случалось нечасто. – я мысленно усмехнулся. – Я пришёл сюда задавать вопросы, а не отвечать на них, и уж точно не для того, чтобы становиться чьим-то исповедником.

Я постучал пальцем по пустому стакану – сухо, отрывисто, как ставят точку в конце затянувшегося абзаца.

Разговор пора заканчивать. – заключил я. – Я узнал всё, что мог, и… даже больше, чем хотел.

– Ну что ж, Элеонора Сергеевна, благодарю, что ответили на мои вопросы, но думаю, что мне уже пора…

– Подождите пожалуйста, Илья, я бы хотела еще кое что спросить у вас, – снова заговорила она, явно не желая меня отпускать. Глаза её всё ещё горели тем самым лихорадочным блеском. – У вас, как у мужчины. – она сделала паузу и спросила. – Мне интересно что бы вы сделали, если бы ваша любимая с вами так поступила?

Я мысленно вздохнул, хотя внешне продолжал удерживать на лице вежливую мину – одну из тех, что выработались за годы службы и редко подводили.

– Думаю, это неважно, что я вам сейчас скажу. Что случилось, то случилось, и прошлого не изменить, как говорится. Зато теперь вы можете спокойно получать то, чего хотите.

Я уже положил руки на колени, собираясь подняться и попрощаться, но она остановила меня – лёгким, почти воздушным движением тонкой руки и тихо, почти шёпотом добавила:

– Уже как пять лет у меня никого не было.

Я замер и внутри тут же что-то ёкнуло – не сочувствие, нет. Скорее, профессиональная привычка: «пять лет одна» – это деталь, мне стала интересна. Я сохранил на лице вежливое внимание, хотя на самом деле уже давно был мыслями за пределами этой квартиры. Кира ждала. Криминалисты скорее всего сворачивались. Дел – невпроворот. А я сидел тут и слушал исповедь женщины, которая пять лет назад изменила мужу, а теперь еще и жалуется на одиночество. А ведь у нее дочь пропала, между прочим.

Но развод, кажется, сейчас бесил её сильнее, чем исчезновение Ники, а значит, возможно, она знала или предполагала что-то такое, что позволило ей переключить внимание.

Может, Ника с ней связалась? – проскользнула мысль, и я снова взялся за блокнот, после чего посмотрел ей в глаза и спросил:

– И почему же? Вы ведь теперь свободный человек.

Элеонора Сергеевна задумалась на секунду, затем провела пальцем по краю кружевной скатерти и ответила негромко:

– Ну, знаете ли… для этого нужно, чтобы человек нравился. А это, увы, не так часто случается в моём возрасте.

– А как же тот, с кем вы… – я осёкся на полуслове, потому что она и так поняла.

– Тот человек был просто… новый опыт, отдушина, даже случайность, – ответила она ровно, без тени смущения. – А после развода с ним осталась плохая ассоциация. Знаете, как бывает: вроде и хотела чего-то нового, а в итоге это новое оказалось только хуже. Я потом долго не могла даже думать о близости, а когда смогла… не получалось. Так и живу.

Я снова выдохнул – на этот раз чуть громче, чем следовало, – и бросил быстрый взгляд на часы. Жест получился почти демонстративным, но она то ли не заметила, то ли сделала вид.

Нет… похоже, я ошибся. Она просто думает лишь о себе… даже в такой ситуации. Пора валить отсюда.

– Думаю, всё у вас будет хорошо. И вы обязательно найдёте свою…

– Скажите, Илья, – перебила она, и голос её вдруг стал мягче, интимнее. – Я вам нравлюсь?

Вопрос прозвучал настолько неожиданно, что на секунду я потерял дар речи. Но быстро взял себя в руки и ответил – вежливо, аккуратно, стараясь не сказать ничего такого, что можно было бы истолковать превратно:

– Вы хорошая. Приятная. И с вами легко общаться.

Она улыбнулась – той самой лёгкой, понимающей улыбкой – и покачала головой:

– Нет-нет, Илья. Я имею в виду – как женщина. Я вас привлекаю как женщина?

Она встала из-за стола. Медленно, грациозно, будто давая мне время её рассмотреть.

Тёмно-бордовая блуза мягко облегала грудь, чёрная юбка подчёркивала всё ещё стройные бёдра. Она стояла передо мной – хрупкая, но с идеальной осанкой и красивыми ногами, – и смотрела мне прямо в глаза.

О боже, – пронеслось в голове. – Теперь я точно понимаю, к чему она ведёт.

Я нервно сглотнул. Казалось, отступать было некуда, ведь обижать женщину, у которой пропала дочь, – последнее дело. Но и поощрять этот разговор дальше я не собирался, поэтому ответил – осторожно, запинаясь, подбирая слова, как сапёр обезвреживает мину:

– Вы-ы… да… Вы красивая.

Она чуть подалась вперёд, оперлась рукой о край стола и посмотрела на меня снизу вверх – тем самым взглядом, который не оставлял пространства для недопонимания.

– А не хотели бы вы, Илья… вкусить эту красоту? – она выдержала паузу и добавила, чуть усмехнувшись: – Или, как вам удобнее, попробовать? С такой женщиной, как я?

В висках резко застучало после её слов, а в горле пересохло так, будто я не пил уже сутки.

Я просто поразился, не зная, что ответить, и ещё раз посмотрел на неё и выдал, наверное, самое глупое, что можно было сказать в этой ситуации: «Попробовать… что? Вы что-то приготовили?» Хотя, конечно, уже прекрасно понимал, что именно она имеет в виду.

И от этого понимания и от её такого неожиданного предложения в штанах снова предательски напряглось. Член, который, казалось, только-только успокоился после всех сегодняшних приключений – Аллы, Леночки, – снова подал признаки жизни, упрямо упираясь в ткань брюк.

Я мысленно выругался. «Чёрт возьми… уже третий раз за день. Это уже не совпадение, а диагноз».

Элеонора Сергеевна усмехнулась от моих слов и подошла ближе, остановившись в полушаге от меня – так близко, что я почувствовал запах её духов: что-то нежное, цветочное, с лёгкой горчинкой.

– Нет… хотите, я вам покажу, что я имела в виду? – спросила она нежно, смотря на меня сверху вниз. В её глазах больше не было ни грусти, ни обиды – только мягкое, обволакивающее тепло. И, чуть помедлив, добавила шёпотом: – Если да – то просто закройте глаза.

Я застыл.

В голове был полный сумбур. Сердце колотилось где-то в горле.

Я не знал, куда себя девать, что говорить, и как реагировать. Вместо внятного ответа из горла вырвалось только нечленораздельное: «Э-э-эм…» И я закрыл глаза.

Чёрт возьми, что она там придумала? – пронеслось в голове, и мысль эта была полна паники и какого-то обречённого возбуждения одновременно. – И какого чёрта я вообще всему этому подыгрываю?

Я чуть приоткрыл веки – самую малость, ровно настолько, чтобы видеть сквозь ресницы, – и увидел, как она медленно, грациозно опускается на колени передо мной.

Прямо на паркет возле стула.

Тёмно-бордовая блузка скользнула по её телу, юбка натянулась на бёдрах. Затем её тонкие аккуратные пальцы – те самые, что тридцать лет перебирали фортепианные клавиши, – легли на ремень.

Движения были такими плавными, такими точными, что я почти ничего не почувствовал. Пуговица подалась, молния разошлась – без единого звука, без единого рывка. Если бы я не смотрел, то, наверное, даже не заметил бы. Но я смотрел. И сердце стучало так бешено, что заглушало всё остальное.

В голове метались мысли – рваные, сумбурные: «Это неправильно. Это непрофессионально. Это вообще за гранью. Но что мне… как же…» И вот она уже расстёгивает ширинку, а её пальцы скользят внутрь, затем отодвигают ткань трусов, и мой полувозбуждённый член вылезает наружу.

Я почувствовал прохладу комнатного воздуха на разгорячённой коже – и тут же её тёплую, мягкую ладонь, которая обхватила ствол у самого основания. Пальцы второй руки скользнули ниже, подхватывая яйца – нежно, почти бережно, будто она взвешивала их.

От этого двойного прикосновения – сверху и снизу – по телу прошла горячая волна, а член, ещё секунду назад полувозбуждённый, стал наливаться кровью прямо у неё в руках. И последнее, что я увидел, это была ее радостная улыбка, и я закрыл глаза, и тут же почувствовал, как она начала массировать член – медленно, ритмично.

Одна рука двигалась по стволу вверх-вниз, другая – перекатывала яйца в ладони, чуть сжимая, чуть отпуская. Я чувствовал, как с каждым движением член твердеет, набухает, становится каменным – и как моё дыхание сбивается, а пальцы сами собой вцепляются в край стула.

Вдруг она замерла на секунду – и я услышал тихий, почти бесшумный выдох. Не стон, не вздох, а именно «ах» – короткое, сдавленное, удивлённое.

Я снова приоткрыл глаза и увидел её лицо: глаза расширены, рот приоткрыт, на губах – лёгкая, почти торжествующая улыбка. Она явно не ожидала, что он окажется… такого приятного размера.

Облизнув губы с каким-то предвкушением, она провела рукой вверх – медленно, изучающе, от основания до самой головки, – и я чуть не застонал. Пальцы у неё были невероятно нежные, но хватка – уверенная, точёная. Она провела ещё раз – вниз, к основанию, и сделала это медленно, будто оценивая каждый миллиметр, – и головка запульсировала в ответ, набухая ещё сильнее.

А потом она чуть наклонилась, и я увидел, как её тонкие губы приоткрываются. Ещё секунда, и тёплый, влажный и невероятно мягкий ротик сомкнулся вокруг самой чувствительной части меня. Я почувствовал её язык – он скользнул по головке, обвёл её по кругу, и по позвоночнику пробежала новая волна возбуждения.