Текст книги "Следователь по особо важным… телам (СИ)"

Автор книги: Игорь Некрасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Она не торопилась. Она смаковала. Её губы двигались медленно, аккуратно, будто она пробовала дорогое вино – маленькими глотками, с паузами.

Я зажмурился до искр в глазах. Дыхание перехватило. Пальцы сами собой вцепились в край стула, а в зале было тихо – слышались только влажные, приглушённые звуки её рта да моё сбитое, хриплое дыхание.

И тогда я принял решение – или, скорее, позволил себе его не принимать.

Всё, что было за пределами этой комнаты, вдруг схлопнулось до размеров точки и погасло. Осталось только тепло её рук, влажное дыхание и гул крови в ушах, заглушивший всё остальное.

И лишь где-то в глубине квартиры всё так же мерно тикали часы. Но теперь они отсчитывали только одно – время, принадлежавшее ей, мне и возбуждённому зверю, который проснулся внутри меня.

В это время, пока я плавал в мыслях, её язык – гибкий, тёплый, влажный – продолжал скользить по головке круговыми движениями, то медленно, почти лениво обводя самый край, где кожа была тоньше всего, где каждое прикосновение отдавалось электрическим разрядом куда-то в низ живота, то быстрее, заставляя меня зарываться пальцами в поверхность дивана.

Иногда она останавливалась, брала головку целиком в рот и мягко посасывала, создавая вакуум, от которого у меня подкашивались ноги. Иногда отпускала и проводила языком по всей длине ствола – от основания до уздечки и обратно, – будто смаковала каждую вену, каждую складку.

Все рациональные мысли ушли. Осталась только похоть – густая, обволакивающая, требующая немедленной разрядки. И я перестал думать, перестал сомневаться. Осталось только дикое желание.

Я открыл глаза.

Она стояла на коленях передо мной – хрупкая, изящная – и двигала головой в ритме, который был древнее, чем музыка. Её тонкие пальцы всё так же обхватывали ствол у основания и двигались круговыми движениями – туда-сюда, ввинчивая, откручивая, – и от этих ласк член неистово пульсировал у неё в руке.

Она сосала нежно, с расстановкой, с каким-то особым, почти музыкальным чувством ритма, и каждый раз, когда её губы смыкались вокруг головки, раздавался влажный, приглушённый звук – «чмок», – который эхом разносился по залу.

Я смотрел, не отрываясь. Смотрел на её губы – те самые, что ещё несколько минут назад говорили мне о женском одиночестве и невнимании мужа. Теперь же они были заняты другим, и это зрелище, казалось, заводило сильнее, чем всё, что я видел за сегодняшний день.

Потому что здесь было что-то другое. Что-то более… настоящее и извращенное.

И виной всему этому была женщина, которая, как она говорила, пять лет ни с кем не была, и женщина, которая изменила мужу, потому что он перестал её хотеть. Теперь же… эта женщина хотела меня и мой член.

Мои пальцы сами собой потянулись к её волосам.

Я коснулся их – мягких, вьющихся, с серебряными нитями седины – и провёл ладонью по затылку. Она не отстранилась. Наоборот – чуть подалась вперёд, принимая член глубже в рот, и издала тихий, приглушённый и довольный стон.

Вибрация прошла по стволу, и я чуть не кончил прямо там, в её рот, в этот её грязный и жадный до члена рот. Но не хватало скорости – той самой, что разгоняет кровь до звона в ушах, до темноты перед глазами.

Я не мог больше терпеть и взял её за волосы – не грубо, но крепко – и начал двигать бёдрами сам. Сначала медленно, потом быстрее, сильнее, грубее, трахая её рот так, как того хотел.

Член скользил по её языку, упирался в нёбо, потом уходил глубже – туда, где начиналось горло. Я чувствовал, как оно сжимается вокруг головки, как она давится, но не отстраняется. Из её груди вырывались тихие, нежные стоны – приглушённые и влажные, – и эти звуки заводили сильнее всего остального.

Член пульсировал в такт её стонам, и мне хотелось затолкать его ещё глубже – прямо в горло, до упора, до того момента, когда она перестанет дышать.

И я… так и сделал.

Мои пальцы взметнулись к её голове, зарылись в волосы – не церемонясь, по-хозяйски, пропуская пряди между костяшками. Другой рукой я обхватил её за подбородок, чувствуя, как двигаются мышцы под кожей.

Теперь она была в моей власти: я держал её крепко, как держат вожжи, и в следующую секунду, чувствуя это всепоглощающее превосходство, вошёл до конца. Член погрузился в горло целиком – туго, горячо, до самой мошонки. Она замерла, и я услышал, как из её груди вырвался сдавленный, булькающий всхлип.

Я сделал ещё несколько резких, глубоких толчков – и вдруг ослабил хватку.

Она тут же отстранилась, закашлялась, хватая ртом воздух. С губ сорвалась ниточка слюны, глаза слезились, щёки раскраснелись, но она смотрела на меня снизу вверх – и в этом взгляде не было обиды. Только странная, почти благодарная нежность. Будто она давно хотела, чтобы её рот как следует отымели, и теперь, когда это случилось, она была признательна.

– У вас очень вкусный член, Илья, – произнесла она с лёгкой, едва заметной улыбкой. – Вам когда-нибудь говорили об этом?

Я усмехнулся – нервно, смущённо, чувствуя, как горят кончики ушей.

И затем сам не знаю почему мои пальцы потянулись к её лицу – я коснулся шеи, провёл по линии подбородка, ощущая под кожей тепло, которое, казалось, пульсировало в такт моему собственному сердцу.

Она улыбнулась всё той же нежной, понимающей улыбкой, от которой у меня внутри что-то переворачивалось.

– Если честно, нет, но я рад, что он вам… понравился, – выдавил я и тут же подумал: «Дурак… что ты несёшь?» Но отступать было поздно. Да и, положа руку на сердце, не хотелось, ведь мне всё очень понравилось.

Она никак не прокомментировала мою неловкость – лишь набрала воздуха, чуть выпрямилась и, не сводя с меня глаз, принялась расстёгивать блузу.

Маленькие перламутровые пуговицы одна за другой выскальзывали из петель, и с каждой расстёгнутой открывалось всё больше: сначала тонкие ключицы, затем глубокая ложбинка между грудей, а следом – тонкое чёрное кружево бюстгальтера, проступающее под тканью.

Двигалась она медленно, почти лениво – никуда не торопилась, давала мне время рассмотреть, почувствовать и захотеть. Когда последняя пуговица поддалась, она развела полы блузы в стороны, и та, соскользнув с плеч, беззвучно упала на пол тёмно-бордовой шёлковой лужицей.

Я молча смотрел.

Член всё еще стоял, словно каменный, я даже чувствовал, как он дрожит – мелко, почти незаметно.

В это время Элеонора уже потянулась к застёжке бюстгальтера сзади. Щелчок – и чёрное кружево перестало быть преградой. Она сняла его – медленно, по одной бретельке, – и отбросила в сторону.

Я увидел её грудь.

Она была зрелой, женственной и принадлежащей женщине, которая прожила жизнь, родила ребёнка, познала радость и боль. Небольшая, чуть тронутая временем, но всё ещё красивая. Тёмные ареолы – большие, с нежными, чуть сморщенными от возбуждения сосками, которые смотрели прямо на меня.

Она сидела передо мной – полуобнажённая, с влажными от недавнего минета губами – и смотрела мне в глаза.

Она не торопилась, замерев в этой позе, будто давая мне время, чтобы я её полностью рассмотрел. Она наблюдала за тем, как мой взгляд скользит по её груди – по мягким изгибам, по соскам. И ей это нравилось. Не возбуждало – хотя, конечно, и это тоже, – а именно нравилось. То, как я на неё смотрю, и то, как я её хочу.

Кажется, именно об этом она и говорила. О том самом чувстве, которого ей не хватало все эти годы. Чувствовать себя желанной. Не матерью, не женой, не учительницей музыки, а женщиной, на которую смотрят с вожделением, которую хотят до дрожи в пальцах, которую не просто замечают, а видят.

Она насладилась этим моментом – моим взглядом, моим молчанием, и моим дыханием, которое стало глубже и тяжелее, – и только потом заговорила. Тихо, почти шёпотом, с той самой нежной, обволакивающей интонацией, от которой у меня мурашки побежали по спине:

– Илья… вы не хотели бы позволить себе немного больше? Я бы могла принять вас здесь, – она коснулась пальцами ложбинки между грудей, провела по ней медленно, едва ощутимо, – … у себя на груди. Если вам это будет приятно.

Я не ответил, а просто протянул руку и накрыл ладонью её грудь – горячую, живую, с мгновенно отозвавшимся соском.

Она тут же вздрогнула, а затем – тихо, с надеждой и с той самой вопросительной интонацией, которая не требует лишних слов, прошептала:

– Это «да»?

– Это «да».

Глава 19

– Тогда… я начну?

Она предлагала это так, будто речь шла о чём-то совершенно естественном – о чашке чая, о прогулке в парке, о маленьком удовольствии, которое она была бы рада мне доставить. И от этого контраста – между её мягким, культурным тоном и тем, что именно она предлагала, – у меня кружилась голова.

Я просто кивнул ей, потому что дар речи покинул меня окончательно. Эта женщина слишком уж удивляла меня, нет – даже поражала. То, как она говорила, то, как двигалась, то, как сочетала в себе материнскую нежность, музыкальную утончённость и эту обжигающую, почти неприличную прямоту, – всё это сбивало с ног.

Элеонора улыбнулась – мягко, понимающе – и без лишних слов взяла свои груди в ладони. Чуть приподняла их и начала медленно, едва касаясь, водить сосками по головке моего члена. Твёрдые, сморщенные бугорочки скользили по самой чувствительной коже, оставляя за собой влажные дорожки из выступившей смазки – моей и её собственной слюны.

Она делала это не спеша, с каким-то особым, почти медитативным наслаждением. Её лицо смягчалось, губы приоткрывались, дыхание становилось чаще – и я видел, как в её глазах разгорается тот самый огонёк, который, наверное, не зажигался уже очень давно.

Она играла с ним, как с дорогой игрушкой. То проводила сосками по кругу вокруг головки – медленно, дразняще, едва касаясь, – то прижимала их плотнее, так, что твёрдые вершинки почти вдавливались в разгорячённую плоть. Иногда она чуть разводила груди в стороны и снова сводила их, зажимая член между ними – но теперь не для ритмичного скольжения, а просто чтобы почувствовать его тепло своей кожей. Она словно пробовала его на ощупь – не руками, а самым нежным, самым женственным, что у неё было.

Я понимал, что ей это явно нравилось. Не меньше, чем мне.

Она поймала мой взгляд и, не отрываясь, снова прижала грудь к члену – теперь уже увереннее, плотнее, – и провела им между ними снизу вверх, так, что головка на мгновение скрылась в ложбинке, а когда появилась снова, на ней блестела новая капля смазки. Элеонора стёрла её подушечкой большого пальца, растёрла по коже, и её губы тронула та самая лёгкая, понимающая улыбка.

Я смотрел на неё – на эту взрослую, зрелую женщину, которая ещё полчаса назад говорила о Бахе, о своих учениках, о том, как важно слушать интонации, – и не мог оторваться. Она была красива сейчас не той красотой, что бросается в глаза на улице, а другой – глубокой, зрелой, наполненной опытом и желанием. Желанием, которое она, кажется, копила годами и теперь выпускала на свободу – неспешно, со вкусом, никуда не торопясь.

Всё, что я видел перед глазами, мне казалось неправильным. Но в то же время – чертовски возбуждающим.

Она вдруг остановилась, отстранилась, и я почувствовал, как прохладный воздух коснулся влажной от слюны головки. Элеонора наклонилась ниже – медленно, почти ритуально, – и, не касаясь меня руками, одним движением провела языком по всей длине члена. От основания до самой верхушки – горячо, влажно, тягуче, будто пробовала мороженое в жаркий день.

Я замер. А потом – сам не знаю зачем – напряг его изо всех сил, так, что он застыл каменным столбом, вытянувшись ровно, как по струнке. Ей в помощь. Или себе в утешение.

Она оценила. Чуть усмехнулась – одними глазами – и, не разрывая зрительного контакта, погрузила его в рот. Медленно, глубоко, до самого основания. Задержалась на секунду – и так же медленно выпустила, позволив члену выскользнуть из губ с влажным, причмокивающим звуком.

Потом её язык снова прошёлся по стволу – на этот раз не вдоль, а по кругу, обводя каждую вену, каждый изгиб, словно она запоминала его форму на ощупь. Головка блестела от слюны, и я чувствовал, как воздух холодит её сильнее, чем остальную кожу.

А потом она взяла член в левую руку у самого основания, зафиксировала – крепко, уверенно – и направила вверх, плотно прижав к своей груди. Кожа там была чуть прохладнее, чем во рту, но такая же нежная. Правой ладонью она подхватила одну грудь, приподняла, и член оказался зажатым между ними – между тёплой, мягкой плотью и её тонкими пальцами, которые придерживали грудь сбоку, создавая узкий, горячий канал.

И вот она начала двигаться.

Медленно, ритмично, чуть приподнимаясь на коленях и опускаясь обратно. Член скользил в этом канале – то вверх, то вниз, смазанный её слюной и моим собственным предэякулятом. Головка то выглядывала из-под её ладони, то пряталась в мягкой плоти, и каждый раз, когда она появлялась, Элеонора чуть задерживалась, обводя её губами, но не беря в рот полностью – только дразня, и только обещая.

Это было непривычно. У меня такого раньше не было – мысли, конечно, мелькали, фантазии, картинки где-то на периферии сознания, но чтобы вот так, в реальности, чтобы взрослая женщина, прижимая к себе мой член, умудрялась извлекать из этого целую симфонию движений…

Нет, такого в моей практике ещё не случалось.

Это было приятно – мягко, тепло, обволакивающе, – но недостаточно, чтобы довести до разрядки. Скорее, это была прелюдия. Красивая, изысканная, но всё же прелюдия.

А она чертовски умело это делает, – мелькнуло в голове. – Несмотря на пять лет одиночества, навыков она не растеряла. Интересно, а мужу своему она такое делала?

Она, словно почувствовав мои мысли, подняла на меня глаза и улыбнулась – мило, почти по-девичьи, но с той глубиной, которая бывает только у женщин, знающих цену и удовольствию, и боли.

Элеонора сделала ещё несколько движений, а потом, заметив, как из головки снова выступила прозрачная капля, остановилась и слизнула её – легко, кончиком языка, будто собирала утреннюю росу.

Потом она медленно встала, грациозно, не сводя с меня глаз, и её пальцы легли на застёжку юбки сзади. Молния подалась с тихим шелестом, ткань соскользнула на пол, и она перешагнула через неё – легко, как через порог.

– Ну как? – спросила она негромко, и в голосе прозвучала та самая нотка: ей было важно моё мнение. Не просто реакция – оценка.

Я не ответил сразу. Вместо этого я посмотрел на неё – долгим, изучающим взглядом, каким обычно смотрю на свидетелей, когда хочу, чтобы они сами заполнили паузу. Но сейчас это был не допрос. Это была игра.

Чуть склонив голову набок, я сделал вид, что задумался, и выдержал паузу ровно на секунду дольше, чем было нужно. Элеонора едва заметно переступила с ноги на ногу. Пальцы её дрогнули. Она ждала, и в её глазах промелькнуло что-то среднее между нетерпением и лёгкой тревогой – как у ученицы перед строгим педагогом.

– Всё… – начал я, растягивая слово, будто пробуя его на вкус, – … было…

Я снова замолчал. Она чуть приоткрыла губы, уже готовая то ли улыбнуться, то ли возразить, и в этот момент я наконец закончил:

– … очень хорошо. – я выдержал ещё одну крошечную паузу и, не удержавшись, добавил с лёгкой усмешкой: – Но когда мы перейдём к десерту?

В её глазах мелькнуло облегчение пополам с весёлой искрой.

Она поняла игру и приняла её.

А я попытался превратить всё в шутку – глупую, неловкую, но единственно возможную, когда перед тобой стоит полуобнажённая женщина, а в голове периодически гремит: «Ты на службе, Лапин. У тебя ведь дело…». Но тело отказывалось слушать. Член пульсировал с такой настойчивостью, что заглушал любые доводы рассудка.

Я чувствовал каждый удар сердца уже не в груди, а где-то внизу живота – горячий, требовательный, почти болезненный. Тело хотело разрядки. Немедленно. Здесь и сейчас. И эта женщина – с её шёлковой блузой, упавшей на пол, с её внимательным взглядом и лёгкой улыбкой – знала это лучше меня.

Где-то на периферии сознания ещё теплилась мысль: «Остановись. Скажи, что тебе пора. Что тебе не нужен десерт. Что у тебя аллергия». Но язык не поворачивался. Да и какой смысл врать, если она всё видит?

А она тем временем уже снимала с себя трусики. Не торопясь, с той же плавной, чуть ленивой грацией, с какой до этого расстёгивала блузку. Они были из того же чёрного кружева, что и бюстгальтер, – тонкие, полупрозрачные, с высокой посадкой и маленьким бантиком спереди. Лёгкая, почти невесомая полоска ткани, которая пересекала бёдра и исчезала между ними.

Когда она наклонилась, чтобы снять их, кружево натянулось на ягодицах, а когда она выпрямилась и отбросила трусики в сторону, я увидел всё.

Там, внизу живота, у неё был аккуратный треугольник тёмных волос – ухоженный, но естественный. Не выбритый под ноль, как у Мили, не гладкий и пустой, как у Леночки, а именно такой, какой бывает у взрослой женщины, которая не гонится за модой, а остаётся собой. Волосы были чуть влажными – то ли от возбуждения, то ли от тепла её тела, – и блестели в мягком свете лампы.

Между ног, под этим треугольником, угадывались нежные, припухшие половые губы – тёмно-розовые, блестящие от выступившей влаги.

Она стояла передо мной – полностью обнажённая – и не пряталась. Не прикрывалась, не смущалась, не отводила взгляда. Напротив – она снова наслаждалась тем, как я на неё смотрю. Тем, как мой взгляд скользит по её телу: по плечам, по груди, по изгибу талии, по бёдрам и ниже – туда, где тёмный треугольник волос блестел в мягком свете лампы. Она впитывала это внимание, как сухая земля впитывает воду.

Через пару секунд она опустила руку вниз – медленно, нежно – и коснулась себя.

Пальцы скользнули по тёмным завиткам, раздвинули припухшие, влажные половые губки, открывая взгляду то, что было скрыто. Розовую, блестящую глубину – маленький, тугой входик, который пульсировал в такт её дыханию. И выше – аккуратную бусину клитора, набухшую и любопытно выглядывающую из-под капюшончика.

– Илья, – произнесла она тихо, и в голосе её прозвучала та самая нежность, от которой у меня внутри всё переворачивалось. – Я хочу, чтобы вы взяли меня грубо и жестко. Прямо здесь, на моём любимом пианино. Вы же не против?

Я усмехнулся – не над ней, а над ситуацией и над этим днём, который всё никак не кончался, и над собой.

– С удовольствием, Элеонора Сергеевна, – ответил я хрипло. – Но думаете, там будет удобно?

Она улыбнулась – широко, открыто, – и в этой улыбке мелькнуло что-то молодое, озорное, чего я не видел в ней раньше.

– Именно так. Идите за мной.

Элеонора развернулась и пошла к пианино, а я, встав, проследовал за ней.

Она двигалась легко, почти бесшумно, и её босые ступни оставляли на паркете едва заметные следы. Подойдя к инструменту, она опустила крышку – плавно, аккуратно, будто закрывала книгу, – и оперлась о неё бёдрами. Потом чуть приподнялась, села на лакированное чёрное дерево и медленно, глядя мне прямо в глаза, раздвинула ноги.

Теперь она была передо мной – полностью открытая, беззащитная и одновременно царственная, как королева на троне. Только троном ей служило старое пианино, а короной – рассыпавшиеся по плечам волосы.

– Идите ко мне, – сказала она и протянула ко мне руку, а затем игриво поманила пальцем. – И не переживайте. Этот инструмент выдержит всё.

Я смотрел на неё – на её киску, которая блестела в мягком свете лампы, влажная и открытая, манящая. Между раздвинутых ног всё было видно до мельчайших деталей, и этот вид снова пробуждал во мне дикого зверя, и сопротивляться этому внутреннему порыву возбуждения… этому зову похоти и разврата не было ни сил, ни желания.

Сделав всего еще один шаг, я оказался так близко, что головка моего члена коснулась её промежности. Прижалась к влажным складкам, скользнула по ним, и она тихо, почти беззвучно простонала – негромко, но так, что у меня по спине пробежала дрожь.

– Войдите в меня, – прошептала она и закрыла глаза в предвкушении. – Ну же…

Я взял свой член в руку и провёл головкой по её половым губам – медленно, снизу вверх, раздвигая складки, но не входя внутрь. Смазка покрывала головку, делая её скользкой и блестящей. И я сделал так пару раз, и с каждым движением она вздрагивала и подавалась бёдрами навстречу.

И затем, решив, что я уже достаточно заставил её ждать, я вошёл внутрь.

Это было не резко, не грубо – плавно, одним долгим, глубоким движением. И я почти не почувствовал сопротивления. Она была настолько мокрой, что член просто скользнул внутрь, словно дорогой гость. Стенки раздвинулись, принимая меня целиком, и обхватили так плотно, так туго, что я замер на секунду, боясь кончить прямо там от всего этого хлынувшего со всех сторон удовольствия.

Она выдохнула – длинно, прерывисто – и откинулась назад, опираясь руками о крышку фортепиано. Грудь её приподнялась, бёдра раздвинулись ещё шире, и я почувствовал, как внутри неё всё сжимается и пульсирует вокруг моего члена.

Я начал двигаться медленно, размеренно, давая не только ей привыкнуть, но и себе. Она была такой узкой, такой влажной, что каждый толчок отдавался приятным эхом где-то в позвоночнике.

Сделав еще несколько толчков, сохраняя темп, я взял её ногу под коленом, приподнял и раздвинул чуть шире, открывая доступ глубже. И тут же вошёл до самого конца, до упора, чувствуя, как её стенки сжимаются вокруг меня.

Она тут же вскинула руку, обхватила меня за шею и притянула к себе. Я наклонился, и она прижалась ко мне всем телом – грудью, животом, бёдрами, – обнимая так, будто мы были не случайными любовниками на крышке старого пианино, а давними и изголодавшимися друг по другу.

Её лицо оказалось совсем близко. Я чувствовал её жаркое, прерывистое дыхание на своей щеке, слышал каждый всхлип, каждый стон, каждый шёпот. Она дышала часто и сбивчиво. А я продолжал двигаться, держа её ногу на весу и чувствуя, как она с каждым моим проникновением чуть вздрагивает и будто еще сильнее прижимается ко мне.

Её пальцы на моей шее сжались, ногти чуть царапнули кожу. Она не стонала – она дышала. Громко, часто, влажно, и это дыхание было интимнее любых слов. И чем дольше я это слышал – этот ритм, этот шёпот, эти всхлипы, – тем сильнее внутри разгорался пожар возбуждения.

Я уже не думал ни о чем.

Осталась только она – эта женщина, которая дышала мне в шею, и каждую новую секунду я хотел большего. Хотел глубже и сильнее, хотел раздолбать эту её мокрую, тугую дырочку так, чтобы она запомнила меня навсегда.

Перехватив её бёдра обеими руками, притянул к себе резче и вошёл до упора – так глубоко, что она вскрикнула. Не от боли – от неожиданности. И я тут же вышел почти полностью и снова вошёл. И снова. И снова.

Ритм стал жёстче, темп – быстрее.

Крышка пианино под нами глухо гудела, отзываясь на каждый толчок, будто аплодируя нашей страсти. Я смотрел на неё – на её лицо, искажённое наслаждением, на её губы, которые беззвучно шептали что-то, – и чувствовал, как желание превращается в одержимость.

Мне хотелось иметь её вечно. Не кончать. Не останавливаться. А просто трахать – сильно, глубоко, бесконечно, – пока ноги не подкосятся, пока воздух не кончится и пока время не остановится. И я трахал её, наслаждаясь каждым мгновением и тем, как её киска обхватывает мой член, как скользит и как пульсирует в ответ.

Этот звук, этот влажный, приглушённый хлюп при каждом толчке сводил с ума. Я чувствовал, что уже на грани – ещё немного, и всё закончится.

Мышцы напряглись, дыхание сбилось, и я, не сбавляя темпа, выдохнул:

– Я скоро… Я сейчас кончу.

Она подняла на меня глаза – затуманенные, пьяные от возбуждения – и ответила нежно, но голос дрожал от того же напряжения, что и мой:

– Кончайте в меня. Всё хорошо. Не бойтесь. Кончайте.

Я на секунду замер, встретившись с ней взглядом. Где-то глубоко, на самом дне сознания, мелькнула мысль – слабая, далёкая, как эхо в пустом коридоре: «Так нельзя». Но она тут же утонула в горячей, пульсирующей волне желания, которое неистово било изнутри.

Мне до невозможности, до скрежета в зубах хотелось заполнить эту мокрую, тугую, горячую дырочку до самого края – так, чтобы сперма текла по бёдрам, чтобы ни капли не осталось внутри меня, чтобы всё, что накопилось за этот безумный, выматывающий день, выплеснулось разом – в неё, в эту женщину, в эту минутную слабость.

Я сделал ещё несколько толчков – резких, глубоких, на пределе, чувствуя, как мышцы сводит судорогой, как яйца поджимаются, как где-то в основании позвоночника закручивается тугая, невыносимая спираль, – и меня накрыло.

Перед глазами вспыхнуло – не свет, а скорее жар, белый, обжигающий, стирающий всё: и эту комнату, и этот вечер, и дело, которое я должен был вести, и стыд, который я должен был чувствовать. Осталась только она – её тепло, её влага и её тело, сжимающее меня изнутри.

Сперма выплеснулась мощными, пульсирующими толчками – горячая, густая, наполняющая её до самой матки. Я чувствовал, как она выходит из меня – рывками, спазмами, – и как с каждым толчком из меня уходит не только семя, но и всё напряжение, что копилось часами.

А мои бёдра всё ещё двигались – уже медленнее, но не останавливаясь, – вгоняя сперму глубже, дальше, до упора, будто я боялся, что иначе она вытечет, потеряется или исчезнет зря. Элеонора в ответ на мои дары вцепилась в меня обеими руками, ногти впились в плечи, и она застонала – уже не сдерживаясь, громко, протяжно, – чувствуя, как внутри разливается моё тепло.

Её тело вздрагивало, бёдра прижимались теснее, и она ловила каждую каплю, каждую пульсацию, будто не могла насытиться. Она тяжело дышала, прикрыв глаза, и её пальцы всё ещё сжимали мои плечи. Я сделал последний, самый глубокий толчок и остановился, оставшись внутри. Не двигаясь. Просто чувствуя, как в такт её дыханию стенки её киски ритмично сжимаются вокруг моего члена – мягко, пульсирующе, будто не хотели отпускать.

Прошло несколько секунд. Она открыла глаза, отстранилась чуть назад, чтобы видеть моё лицо, и улыбнулась – нежно, благодарно и чуть устало.

– Уф-ф, – выдохнула она, вытирая испарину со лба тыльной стороной ладони. – Как давно у меня не было…

– Да уж, – ответил я, просто чтобы что-то сказать, и тоже выдохнул. – Фу-ух…

Я аккуратно, почти осторожно вышел из неё. И едва головка скользнула наружу, как следом потекла большая, густая порция спермы – белая, тягучая, смешанная с её соком.

Она потекла по внутренней стороне бедра и начала капать на паркет.

Элеонора заметила это мгновенно и опустила руку вниз, подхватила ладонью вытекающую сперму – быстро, но аккуратно, будто собирала драгоценную жидкость, которую жалко терять. Поднесла ладонь к лицу, посмотрела на белую крохотную лужицу в своей руке и, не отводя от меня глаз, слизнула её.

Медленно, смакуя, она провела языком от основания ладони до кончиков пальцев.

– Вы меня извините, если что, Илья, – сказала она тихо, всё ещё тяжело дыша. – Но мне так давно этого не хватало…

– Ничего, – ответил я, поправляя одежду и чувствуя, как горят щёки. – Я, если честно, тоже чувствую себя как-то не по себе. Но… не жалею, что так вышло.

Она посмотрела на меня – всё с той же мягкой, понимающей улыбкой – и тихо, почти одними губами, произнесла: «Правда… спасибо вам». Потом легко, грациозно соскользнула с крышки фортепиано, придерживаясь за его край, и поправила волосы.

Сейчас, в тусклом свете лампы, раскрасневшаяся и растрёпанная, она выглядела не матерью пропавшей дочери и не строгой учительницей музыки, а просто женщиной, которой наконец-то стало хорошо.

– Там, в конце коридора, ванная, – сказала она, кивая в сторону двери. – Можете привести себя в порядок.

Я кивнул, повернулся и пошёл по коридору.

Половицы под ногами тихо поскрипывали, в старой люстре под потолком тускло горела одинокая лампочка. Ванная нашлась сразу – небольшая, но чистая, отделанная бежевым кафелем. Над раковиной висело круглое зеркало в простой белой раме, на полочке – аккуратно расставленные баночки и флаконы.

Включив воду, я подставил ладони под холодную струю и умылся – сначала лицо, потом шею, потом провёл влажными пальцами по волосам, приглаживая их, и после помыл своего дружка.

Взял чистое полотенце, приятно пахнущее чем-то цветочным, вытер лицо, руки и всё остальное.

Посмотрел на себя в зеркало: раскрасневшийся, слегка взъерошенный, но уже собранный. Рубашку заправил заново, ремень затянул, ширинку проверил – на автомате, без лишних мыслей, как делал это сотни раз. Из зеркала на меня смотрел уставший, но какой-то странно довольный мужик. Я покачал головой и вышел обратно в коридор.

Она уже ждала меня.

Элеонора стояла, прислонившись плечом к стене, в лёгком, небрежно накинутом халатике – светлом, почти прозрачном, который она даже не потрудилась запахнуть как следует. Полы свободно расходились, открывая взгляду всё то, что ещё несколько минут назад я держал в руках и жестко трахал.

На внутренней стороне её бёдер поблёскивали подсохшие дорожки – следы нашей близости, которые она, кажется, не торопилась смывать.

Она чуть наклонила голову, прижалась затылком к стене и смотрела на меня – радостная, расслабленная, с той лёгкой, сытой улыбкой, какая бывает у женщины, которая наконец-то получила то, чего давно хотела.

Элеонора молчала и смотрела на меня, довольно улыбаясь. А я замер на полпути, чувствуя, как внутри снова поднимается волна неловкости. Весь мой профессиональный опыт, все годы службы, все допросы и очные ставки – и вот я стою в коридоре чужой квартиры перед полураздетой женщиной, с которой только что переспал, и не знаю, куда девать руки и да всего себя.

– Ну… – протянул я, потирая затылок. – Кажется, я заходил сюда как следователь. А ухожу как… э-э-э…

– Как мужчина, которому я очень благодарна, – закончила она за меня и улыбнулась ещё шире.

– Что ж… вы меня… тоже простите, если что…

– Всё хорошо, – перебила она мягко, но с той ноткой, которая давала понять: она не жалеет ни о чём.

Я выдохнул, провёл ладонью по лицу, прогоняя остатки наваждения, и вдруг почувствовал, как мозг снова включается в рабочий режим.

Разрядка сделала своё дело – пелена спала, мысли прояснились, и я снова был следователем.

– Элеонора Сергеевна, перед тем как уйти… я хотел бы уточнить кое-что. Есть ли что-то, что вы хотели бы мне рассказать? Что-то, что, как вам кажется, могло бы помочь следствию?

Она выдохнула, и лицо её изменилось – будто кто-то невидимый повернул выключатель. Только что передо мной стояла счастливая, расслабленная женщина, а теперь – снова мать, у которой пропала дочь.

Улыбка погасла, плечи чуть опустились. Реальность вернулась – резко, без предупреждения.

– Нет, – сказала она тихо. – Знаете… сейчас мне почему-то кажется, что всё будет хорошо. Что это просто какое-то недоразумение, и она сама объявится, или вы её найдёте. И всё будет хорошо.