Текст книги "Прыгнуть выше себя (издание 1990 г.)"

Автор книги: Игорь Росоховатский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 26 страниц)

ВОЛОСОК

Виктор проснулся от какого-то неприятного ощущения: лег на спину, на другой бок. Ощущение дискомфорта не исчезло, а словно бы даже усилилось. Он раскрыл глаза, и взгляд, скользнув по раме из тяжелого темного багета, уперся в портрет белокурого мужчины в военной форме. У мужчины был нос с едва заметной горбинкой, гордо вскинутый, энергичный подбородок с ямочкой. Светлые глаза смотрели дружелюбно и словно спрашивали: что стряслось, зачем меня потревожили?

На этот вопрос Виктор пока не мог ответить. Взгляд скользил по хорошо знакомым, дорогим сердцу вещам, один вид которых всегда успокаивал – от портрета к кортику с серебряной рукояткой, к охотничьему ружью, к двум гравюрам в тонких металлических рамках, к этажерке с книгами. В этой старинной комнате и вещи были старинные, каждая из них – реликвия, с каждой связаны семейные легенды. Мужчина, изображенный на портрете, – прапрадедушка Виктора, полковник, погибший на далекой войне и, как говорила мать, "защищавший Родину до последней капли крови". Рядом – портрет прапрабабушки, смуглой, с удлиненным лицом и шеей, с маленьким капризным ртом; дальше – фото прадеда и прабабушки, дедушки и бабушки, которые сейчас отдыхают на побережье. Главнейшей реликвией являлся, конечно, портрет прапрадеда, под ним висел медальон, а в нем – маленькое фото и прядь белокурых волос.

В этой комнате Виктор бывал много раз, а ночевал впервые. Ему предстояло на звездолете класса "Стар-3" проникнуть через нуль-пространство в созвездие Волосы Вороники, к планетной системе. Кроме него, новичка, в экипаже звездолета были ветераны переходов через нуль-пространство, а командир совершал переход в восьмой раз. Все же и Виктор, и его родные, с которыми он приехал попрощаться, тревожились. Мать упрашивала его взять с собой медальон прапрадеда.

"Современная женщина, – улыбаясь, думает Виктор, – а где-то в глубинах памяти все же осталась в ней от древних вера в амулеты…" Ему приятно, что мать волнуется за него…

Это по ее настоянию он провел ночь перед полетом в домашнем музее – комнате прапрадеда, впервые спал на его узкой постели воина и аскета, на его жестком матрасе. И сны были необычные, удивительно отчетливые: какая-то женщина протягивала к нему руки, умоляла что-то вернуть, грозила вечными карами.

Виктор пытается вспомнить, чем его так встревожила эта женщина. На ее обнаженном теле виднелись синяки, запеклись кровоподтеки, и все же оно было пугающе красивым. "Нет, даже не это так поразило меня, – вспоминает Виктор. – Что-то другое, иное…"

Беззвучно идут на его руке электронные часы-будильник, секунды вспыхивают и гаснут на циферблате разноцветными квадратиками. Он начинает делать пальцевые упражнения психотренинга, окончательно просыпается и чувствует, как что-то колет его в правый бок. Нащупывает нечто тонкое, похожее на конец проволочки. "Вот почему мне было неудобно спать". Он вытягивает из матраса всю "проволочку". Это – волос, длинный, темный, слегка вьющийся, очень прочный. Подобные волосы, прошедшие испытания на прочность и гигроскопичность, применялись как перемычки в переключателе его персональной капсулы. По какой-то странной аналогии он вспоминает, что его поразило в приснившейся женщине – она была безволосой, ее остриженная голова казалась непропорционально маленькой, а умоляющие и грозящие глаза – непропорционально большими. "Волосы, мои волосы! – кричала она и протягивала белые руки в темных кровоподтеках. Кажется, и эту женщину он когда-то видел. Но когда и где?

От напряжения начинает болеть голова. Но ему удается вспомнить подсмотренные в дверную щелку кадры из какого-то фильма, который ему в детстве не разрешали смотреть.

Он вскакивает с постели, автоматическим движением сует ноги в тапочки и поспешно идет, почти бежит в гостиную к информу, посылает запрос. И вот спустя минуты на экране плывут строки давней истории: тридцатые, сороковые годы двадцатого столетия; Германия, приход к власти фашистов, войны, концлагеря, истребление миллионов людей. Когда-то рассказывали об этом учителя в школе, но теперь информации больше, она подробнее и страшнее. Он вводит в информ дополнительный запрос, и на экране появляются кадры документальной кинохроники, запечатленные бесстрастным объективом аппарата. Колючая проволока, охранники с собаками, заполненные трупами рвы, газовые камеры, душегубки, тысячи пар детских башмачков, очков, груды искусственных челюстей, тонны волос… Стоп! – Палец вдавил кнопку стопора.

Виктор отворачивается от экрана. Ему необходимо передохнуть хотя бы несколько минут, а потом он снова смотрит на экран. Волосы… Рыжие, черные, золотистые, седые, прямые и вьющиеся… По замыслу рачительных и экономных "отцов нации" они не должны были пропасть впустую, им тоже нашли применение. Возможно, и этот матрас в комнате прапрадеда был набит волосами ОТТУДА…

Человеческие волосы… эти удивительные роговые производные кожи… Они только кажутся простыми и примитивными, а в самом деле в их сложном устройстве принимают участие спрессованные в пакеты нити белков; уложенные, словно черепичные крыши, ороговевшие клетки; нити рогового вещества, ориентированные строго по оси волос; мышцы, приподнимающие и опускающие волос; пустоты и сумки; сердцевины и корни. Волосы защищают существо от механических повреждений, от холода и перегрева, они способствовали когда-то расселению млекопитающих по всему земному шару. Человек уже давно использует эти совершенные устройства, реагирующие на давление, свет, влажность, в тончайших приборах, даже в таких, как механизм переключения капсулы космонавта при переходе через нуль-пространство. А вот ведь нашлись нелюди, набивавшие волосами своих жертв матрасы и спокойно спавшие на них, не чувствуя их уколов… Волосы из концлагерей, волосы из переключателя капсулы, Волосы Вероники… Почему все сейчас перепуталось в его бедной голове в такой немыслимый клубок? И почему он так волнуется? Разве он не знал о концлагерях раньше, разве на уроках истории учителя не говорили о фашизме? А вот сейчас он никак не может успокоиться, не в силах унять дрожь, зубы начинают выбивать чечетку… В чем дело? Кажется, он начинает понимать, вспоминать…

Палец нажимает кнопку обратной перемотки, стоп, пуск – и снова плывут те же кадры. Вот оно… Стоп!.. Да, у этих охранников на петлицах такие же молнии и буквы, какие были на мундире его прапрадеда. Этот мундир – еще одна из реликвий – хранится где-то в шкафу. "Найти, убедиться!" Он раскрывает дверцы шкафа и слышит за спиной стук двери. Это – мать.

– Что с тобой, Виктор? На тебе лица нет. Что случилось, сынок?

– Мама, в каких войсках служил наш прапра?

Ее обеспокоенный взгляд скользнул по экрану информа, на котором застыли офицеры в черных мундирах.

– Ах, вот оно что… Это были ужасные времена. Людям приходилось делать то, что они не хотели. Но успокойся. Полковник фон Люндорф никогда не служил в гестапо. Он был в составе полевых войск, совпадали только некоторые отличительные знаки…

– И все-таки я не возьму с собой медальон, мама.

– Почему?

Он пожал плечами. Не мог же он, космонавт первого класса, офицер космического флота двадцать второго века рассказывать о сновидениях, о неясных предчувствиях, о своем страхе перед произвольными совпадениями названий и понятий. Волосы из концлагеря, Волосы Вероники… Какую связь увидит в них человек в обычной ситуации? Да и он сам не различил бы тонких, незримых нитей, если бы не все эти совпадения: ночь перед полетом, матрас, набитый волосами, и предстоящий прыжок через нуль-пространство к созвездию, в котором расположен северный полюс Галактики.

Ничего не отвечая, он вышел из дома и поднял лицо к рассветному небу. Уже тускнели, линяли звезды, но он отыскал сначала Геркулес, Северную Корону и Змею, а между Гончими Псами и Девой светилась в четыре целых и четыре десятых визуальной звездной величины самая яркая звезда в Волосах Вероники. И сразу же, будто только того и ждали, нахлынули и закружили недавние сомнения, выплыли из небытия женщина с умоляющими глазами, колючая проволока лагерей, люди в черных мундирах, выползли змеями волосы из матраса и перемычка из волос в переключателе капсулы… Почему же все это сплелось в петлю и давит, не давая спокойно дышать ему, космонавту Виктору Люндорфу?

Внезапно его озаряет: "Вот передо мной ночное небо: темнота и звезды. Небо – это и то и другое. А мы, люди, для удобства изучения и понимания разделили его на секторы, на звезды и планеты, мы выделили в нем созвездия и дали им названия. Это мы четко обозначили в окружающем мире свой и чужой волос, свою и чужую судьбу, разделили, как совершенно разные явления, капли дождя и солнечные лучи, стихи и математические уравнения, землю и небо, свет и тьму, боль и радость. А мир един, и потому все в нем связано в единый узел. И ни один волос не упадет с твоей головы просто так, сам по себе, не нарушив событий, не потревожив сейчас или потом другого волоса, другой судьбы, другого созвездия. И если мне сейчас неуютно в этом мире, если мне не дает покоя страх перед будущим, то как же страшно было тем людям, чьими волосами набит матрас? Существует ли искупление и в чем оно?.."

Мать неслышно подошла сзади и положила ему руки на плечи, прижалась к нему. Стало теплей и спокойней. Она ничего не говорила, ни о чем не просила и не уговаривала, но ее печальная покорность подействовала больше, чем все уговоры.

– Хорошо, мама, медальон отправится со мной…

Звездолет вышел из нуль-пространства в заданной точке созвездия Волосы Вероники. Космонавты пробуждались от анабиоза в своих капсулах… Все, кроме Виктора Люндорфа. Висящий на его шее медальон с клочком белокурых волос был цел. Но в переключателе его капсулы не выдержала нагрузки перемычка из человеческих волос…

ПРОПИСНЫЕ ИСТИНЫ

Высокий, чуть сгибающийся под тяжестью собственных плеч человек вышел из ракетоплана на аэродроме Центральной Библиотеки. Досадливым жестом отстранил кинувшихся было навстречу роботов из отдела справок и услуг. Как видно, жизнь не стелилась перед ним ковровой дорожкой. Запавшие щеки, резкие морщины. Глаза сидели так глубоко, что невозможно было уловить их выражение.

Через несколько минут аэробус местной линии доставил его к административному зданию. Он вошел в кабинет управляющего. Навстречу, радушно улыбаясь, встал из-за стола-пульта розовощекий человек.

Вошедший не ответил на улыбку. Он не сел в предложенное кресло, и управляющему тоже пришлось стоять, опершись рукой о стол.

– Мне нужна книга, – сказал гость.

– Хорошо, – с готовностью отозвался управляющий. – Не желаете ли пока выпить нашего знаменитого "ВБ"? Такого напитка не найдете больше нигде.

– Мне нужна книга, – повторил гость, и в его голосе зазвучали металлические нотки.

– Прекрасно! – воскликнул управляющий, и на его полных щеках образовались ямочки. – Как ее название, имя автора или индекс?

Он переминался с ноги на ногу, отчего-то клонясь на правую сторону. Ему очень хотелось сесть.

– Не знаю, – устало сказал вошедший. – Такая книга лишь одна. Ее нельзя спутать ни с какой другой…

На лице управляющего поочередно появились выражения растерянности и сочувствия. Он хотел успокоить собеседника и не знал, как это сделать. А тот продолжал:

– Эта книга учит, как поступать, чтобы стать счастливым…

Розовощекий управляющий недоверчиво улыбнулся и поспешил согнать улыбку, боясь, что собеседник ее заметит. Но тот не смотрел на него. Управляющий минуту колебался, затем решительно нажал несколько кнопок, передал команды по селектору. Прошли секунды – и через отверстие транспортера поступили первые катушки пленки. Он взял одну из них, прочел название:

– "Устав Земли".

В его голосе звучало сомнение.

Лицо посетителя оставалось невозмутимым. Искоса поглядывая на него, управляющий брал поочередно другие пленки.

– В нашей библиотеке вы найдете все, что когда-либо издавалось на Земле и спутниках. Вот книга о духовном преобразовании, вот – изложение учения о восьмидесяти миллиардах нюансов…

Постепенно управляющий перечислил сотни названий и пришел в уныние. Даже румянец на его щеках слегка поблек.

– Послушайте, – почти умоляюще сказал он, – может быть, вы все же вспомните какие-нибудь приметы?

Посетитель молчал. Как видно, он не мог помочь управляющему, а пустых слов не любил.

– Но ведь все книги в какой-то мере учат быть счастливым. Даже научные. Не познав окружающего, нельзя познать себя. У нас есть новейшая книга о структуре вакуума; о том, как из песка, смол и воды создавать живые клетки; о том, как победить любую болезнь; как разложить самую сложную мысль на простейшие составляющие и понять, что ее породило… – Его голос стал почти заискивающим.

– Я биофизик Кулешов, Павел, – вместо ответа наконец-то представился посетитель, и при этом имени управляющий почувствовал, как торжественный холодок прошел по спине. Он знал, что человек, создавший преобразователь биоритмов, уже давно прочел все эти книги. – Да, я их прочел, – сказал Павел. – Всегда старался самые трудные, самые сложные истины понять. Научился менять структуры организмов. Из неживого создавал живое. Кажется, неплохо делал это, проникнув в "святая святых" клетки. Но счастливым не стал. От меня ушла любимая. Друзья отвернулись, утверждают, я жесток был с ними. Натворил столько ошибок, что кажется, будто вся жизнь – из сплошных ошибок. Однажды мне сказали, что есть такая книга древняя. Может быть, просто пошутили…

Он обреченно опустил голову, так что стал виден весь безукоризненный пробор, и пошел к двери. Управляющий, прихрамывая, бросился наперерез и преградил ему дорогу.

– Вы сказали "древняя"! – обрадованно заговорил он. – Значит нам с вами нужно попасть в отдел древних книг… Пошли!

– Но, возможно, меня кто-нибудь другой проводит, – сказал Павел, думая: "Ему трудно ходить, замучился со мной".

На этот раз управляющий не ответил ничего.

Они шли мимо стендов, и время от времени биофизик Кулешов брал какую-нибудь старинную книгу в пластмассовом футляре, листал ее. Затем ставил на место. Иногда ронял красноречивый вздох.

– А вот книга об учениях йогов, – проговорил управляющий, но Павел даже и не посмотрел в ту сторону.

"Сейчас он молча повернется к двери и уйдет таким же одиноким и несчастным, каким пришел", – подумал управляющий, лихорадочно соображая, как задержать гостя. Нарочито бодрым голосом он воскликнул:

– Знаю, где находится книга! Совсем позабыл об одном отделе. А она, вероятно, там.

Биофизик покорно пошел за ним по длинному коридору.

"А дальше что делать? – Щеки управляющего зарделись нездоровыми морковными пятнами. – Сейчас обман обнаружится, и он уйдет".

– Я, конечно, слышал о вас, – сказал он, – чтобы только не молчать. – Мой сын и его друг мечтают стать биофизиками, но боятся, что учиться придется слишком долго и много…

Управляющий попытался улыбнуться. Месяц назад загорелся самолет, на котором он летел, сопровождая груз с редкими рукописями. Тогда он улыбался, чтобы успокоить других пассажиров, а сейчас не мог.

– Учиться слишком много… – рассеянно пробормотал Павел, отвечая своим мыслям. – Времени для свиданий не иметь, познавать все более сложные предметы, явления и забыть, как собирают в парке осенние листья, как пахнет земля после дождя…

– Что вы сказали? – остановился управляющий, растерянно глядя на Павла. – Познавать сложные и забыть простые? А не в этом ли все дело? Сколько таких ошибок в истории человечества? Иногда они становились главными, роковыми…

Догадка разгоралась в мозгу, вытеснив иные мысли. И управляющий усилием воли призвал ей на помощь весь свой опыт. От напряжения пот крупными каплями выступил на его лбу.

Биофизик удивленно глянул на него, спросил:

– Скоро придем?

– Сейчас! Сейчас! – ответил управляющий, ускоряя шаги.

Они взошли на эскалатор, и на следующем этаже он поманил за собой Павла. Движения управляющего стали лихорадочно быстрыми. В ближайшей комнате-хранилище он взял с одной полки старинную книгу, а с другой – катушку пленки и протянул их гостю.

Павел раскрыл книгу, перевернул один лист, второй… Они шелестели так, как умеет шелестеть старая бумага или рыжие кленовые листья, хранящие солнце.

– О господи, и в самом деле она! Вот например… Я книги другие читал, изучал, а эта… Когда любимая ушла, гнался за ней по всей планете, из города в город, на острова. Преследовал преданностью, подвигами, славой, хотел заставить восхищаться собой, полюбить. Логика говорила: в конце концов добъешься своего. А здесь все ясно написано. Словно на скале вырезано… Надеялся на себя, пренебрегал друзьями. Думал: раз человек разумом богат, то сильному можно и одиноким быть. Истину слишком поздно понял…

Управляющий помнил наизусть многое из того, что было в этой книге. Но никогда не представлял себе, что в устах другого могут приобрести такое значение прописные истины: "Насильно мил не будешь", "Сам на себя никто не нарадуется", "Когда пьешь воду, помни об источнике", "Познать правду легко, трудно – следовать ей"… Он думал: "Только на первый взгляд просто, а ведь за каждую заплачено слезами, кровью, годами жизни тысяч и тысяч людей. Такие прописные истины накапливались постепенно в коллективной памяти, как всеобщее достояние, и любой новый человек, только начинающий жизнь и еще почти ничего не сделавший, уже мог свободно воспользоваться ими, даже не задумываясь, сколько сил и лет сэкономили ему их безымянные авторы. И все же он пользуется ими не безвозмездно, ибо проверяет каждую на опыте собственной жизни и возвратит в общую копилку обогащенными, как сейчас делает вот этот… для всех людей планеты – прославленный Кулешов, а с точки зрения прописных истин – лишь еще один человек…"

Он осторожно притронулся к руке Павла:

– Я подарю вам эту книгу народных пословиц. Можно будет выбрать копию с любого издания…

Павел посмотрел на него, заметил сеть морщин у глаз и понял, о чем он думает.

– Да, это древняя книга и общеизвестные истины. Я просто о них забыл, как забыл еще об очень многом… Спасибо вам.

– И вам спасибо, – поклонился управляющий.

– А мне за что?

– Вы подали мысль организовать в нашей библиотеке еще один отдел…

СНЯТЬ СКАФАНДР

Эта зелено-голубая планета очень напоминала Землю, вот только в ее атмосфере содержалось опасно много кислорода и отсутствовали некоторые углеводородистые соединения, необходимые для жизни современного человека. Можно было предположить, что ее микрофлора и микрофауна скрывают немало сюрпризов…

Едва затих рев тормозных двигателей, из ближайшей рощицы выскочили несколько проворных двуногих существ и направились к моему космокатеру. Они бежали почти как люди, но при этом вихлялись и высоко подпрыгивали, хотя на их пути не имелось никаких преград. Их движения были неразумно более расточительны, чем требовалось для одоления пути. И все же это несомненно были разумные существа, ибо в руках они несли какие-то примитивные орудия.

Неслыханная удача для космолингвиста! Наконец-то! После стольких скитаний и неудач… Я откинулся на спинку сиденья, зажмурился. Попытался сосредоточиться только на том, что происходило сейчас, и забыть назойливое воспоминание – прощание с сыном на космодроме и то, с какой укоризной он произнес тогда: "Ты учишься понимать инопланетян и совсем разучился понимать меня… Сможешь ли ты понять кого бы то ни было? Сомневаюсь…" Вот сейчас настанет миг, к которому я так долго готовился. Сейчас определится, напрасны ли мои труды…

Во все глаза я смотрел на аборигенов. Они были раза в два меньше людей, пропорционально сложены. Одежду их составляли замызганные курточки и рубашки, распахнутые или застегнутые на одну-две пуговицы, и коротенькие штанишки. Я обратил внимание, что вся одежда перепачкана, изорвана, расхристана. Видимо, аккуратностью здесь не отличались. Но все это было мелочью в сравнении с триумфом первого контакта.

Аборигены что-то кричали, речь их, доносящаяся из динамиков, состояла из звуков, модулированных на высоких частотах, отдельных слов в ней как будто и не было, правда, иногда мне чудились слова родного языка, слитые в немыслимые сочетания вроде: "Давайцуркипалкиуйдидураканунажми…"

Аборигенов становилось все больше и больше, они вплотную приблизились к космокатеру. Я почувствовал легкие толчки – это они исследовали корабль. Толчки становились все сильнее – аборигены явно не из робких или чересчур деликатных.

Минут через десять корабль уже раскачивало, как в бурю, затем послышались удары и треск пластмассы, некоторые приборы перестали работать.

"Однако исследования принимают серьезный оборот", – подумал я, увидев, как рухнула мачта дополнительной антенны. А когда зашатались кронштейны-держатели солнечных батарей, я не выдержал и включил защитное поле.

Отброшенные от космокатера, аборигены не разбежались, а снова бросились на штурм. Одни пытались достать корабль палками, другие бросали в него камни.

Из динамиков внешней связи слышался все тот же сплошной рев: "Давайцуркипалкинажмидуракагаей…" Я понимал, что это может продолжаться достаточно долго…

Как говорил наш командир, "высшее умение – выбрать момент риска". Я открыл аварийный люк и выскочил из катера.

Аборигены несколько растерялись, отпрянули. Я показал жестами, что пришел с миром. Представьте себе мою радость, когда они словно бы поняли мои знаки, окружили меня, стали ощупывать скафандр, дергали, гладили, тыкали в него палками. Некоторые влезали друг на друга, чтобы достать до шлема и попытаться снять его. Их лица до того напоминали человеческие, только искаженные беспрерывными кривляньями, что становилось жутко.

Особенно неистовствовал один из них – худенький, щуплый, собранный словно из одних пружинок. В одной руке он держал длинную палку, в другой – короткую. Он поддевал длинной короткую и подбрасывал ввысь, задиристо и заговорщицки глядя на меня, будто это манипулирование палками могло иметь какой-то особый, понятный мне смысл. Затем он стал предлагать мне то длинную, то короткую палку. Он явно хотел, чтобы я повторил его действия с ними. Более того, он держался так уверенно, будто нисколько не сомневался, что я пойму, зачем это нужно, и немедленно начну ему подражать.

Видя, что я слабо реагирую на его предложения, он забежал сзади, с необычайным проворством ухитрился влезть мне на плечи и стал заглядывать в лицо, одной рукой держась за мой шлем, а второй беспрерывно размахивая палкой и что-то выкрикивая. Звуков я не слышал, так как аборигены успели сломать антенну на шлеме. Я видел очень близко его лицо с ярко-красными щеками, маленьким носом-пуговкой и белесыми бровями. Мне чудилось, что когда-то я уже видел это лицо неоднократно, что оно мне давно знакомо.

В конце концов ему надоело жестикулировать, он бросил палку и начал елозить рукой по скафандру, отыскивая защелку шлема. Найдя ее, попытался открыть. Я перехватил его руку в кисти, сильно сжал. Его лицо искривилось от боли, но защелку он не отпустил. Так мы продолжали бороться, и при этом он все время что-то выкрикивал. Конечно, я мог бы легко сбросить его с плеч, разбросать остальных и вернуться в корабль. Но об этом стыдно было даже думать. Мне, космолингвисту, отказаться от контакта? Да как же после этого я сохраню самоуважение?

И я решился на риск. Сам открыл защелку, отбросил шлем за спину. И сразу же услышал:

– Давай цуркипалкиа? Нехочешь? А вочтохочешь?

Я оторопел. Ведь это несомненно были фразы на родном языке, хоть я и не знал, что такое "цурки-палки".

Вдруг лицо аборигена жалобно искривилось, и он произнес с укоризной:

– Почему ты так долго не приходил?

Он прижался ко мне, заглядывая в лицо, я почувствовал его теплое дыхание. Но теперь я не опасался микробов, которые были в выдыхаемом им воздухе. Наконец-то я узнал его и вспомнил, где видел раньше. На пожелтевших фотокарточках в нашем семейном альбоме, на портрете, висевшем в моей комнате. И только диву давался, как не узнал его раньше. Ведь это был я, собственной персоной, только перенесенный лет на сорок назад, в детство. И все остальные "аборигены" были девочками и мальчиками с Земли.

И тут меня озарило. Я догадался, куда попал и что это за планета… Планета детства. Она находилась там же, где я ее когда-то оставил. Ее координаты не изменились, и сама она осталась прежней. Это я отдалялся от нее. Отдалялся – и, как оказалось, приближался – по спирали. И вот настал миг совмещения. Именно в этот миг я понял, почему мне так трудно бывает ладить с сыном, почему всем нам нелегко понимать собственных детей. Ведь мы живем на разных планетах, в разных цивилизациях. Чтобы наладить контакт, надо точно выбрать миг совмещения, момент риска. А самое главное: не побояться снять скафандр.