Текст книги "Бесконечные мы (ЛП)"

Автор книги: Иден Батлер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц)

Глава 20

Нэш

Дыхание и огонь смешались, замерли и вспыхнули, как электричество в моей груди. Я не мог вдохнуть, не мог бороться достаточно яростно, не мог сжать руки достаточно крепко, чтобы удержать ее. Нет, она должна была остаться. Был ребенок. Наш ребенок. Была жизнь, которую нужно было прожить. Наша жизнь. Мы были вместе, а потом… разлучились.

– Нет. Нет!

Запах детской присыпки забил мне нос, и я все еще ощущал мягкую тяжесть младенца на руках. Я проснулся, прижимая к груди пустоту, лицо было мокрым, дыхание прерывистым, всхлип прорвался сквозь судорожный вдох. Слезы, которые я лил по своей женщине. Слезы по той, кого я не знал. А знал ли я ее когда-нибудь?

С закрытыми глазами я видел все эти лица. Они казались знакомыми, как эхо воспоминаний, чем-то, что я знал, что принадлежало мне, но не мог понять. В моей комнате было темно, но снаружи было светло, свет пробивался сквозь плотные шторы на окнах. Было утро, и я был один. Простыни, накинутые на мои бедра, были мокрыми, а грудь влажной. Это был сон, и, как и другие, он казался таким реальным. Казалось, что он принадлежал мне.

Айзек любил Райли. Я знал это. Чувствовал глубоко внутри. Он любил ее, когда она плакала в библиотеке с разбитыми и окровавленными губами. Он любил каждую ее слезу, и только ее рот, ее прикосновение удержали его от того, чтобы найти этого ублюдка Трента и разорвать его на куски. Только сладкие слова Райли и ее еще более сладкий вкус удержали его от того, чтобы рискнуть собственной шеей ради нее. Неважно, что Ленни его предупреждал. Неважно, что весь мир был против них. Айзек любил Райли с такой яростью, что ему не оставалось ничего другого, кроме как продолжать любить ее. Это пугало его. И это делало его смелым.

Но она подарила ему сына. У него появилась связь с миром – имя, место и мгновение, которые навсегда удерживали ее рядом с ним. Райли дала ему причину каждое утро вставать с постели. Она дала ему семью.

Я выпрямился, положив локти на колени, а руки за головой, пытаясь успокоить сердце. Оно колотилось быстро и отчаянно. Сон тускнел, но эмоции, чувства Айзека, бурлили во мне, словно она была моей, словно я потерял ее.

И когда я вспомнил, что чувствовал Айзек, как ему казалось, будто сердце вырвали прямо из груди, будто кто-то забрал свет, освещавший весь его мир, и задул его, я сделал то, чего не делал со дня похорон моей матери. Я сел посреди кровати и заплакал.

Райли не была моей. Тот мальчик, младенец Уинстон, не был моим, но я рыдал так, словно они были. Я плакал по утрате. По памяти. По человеку, которого никогда не знал, и по жизни, которую у него отняли.

– Черт.

Я рухнул на матрас, провел тыльной стороной ладони по лицу, загоняя боль в груди поглубже, пока она не притупилась. Пока она не стала лишь глухим толчком, ноющим, как синяк, а не зияющей раной, что пульсировала и истекала кровью Айзека.

Снаружи доносились голоса, много голосов, вероятно, рабочих, несколько бригад, должно быть, латали выбоины на улице внизу. Я пытался сосредоточиться на этом шуме – их голосах, глухих ударах радиоприемников, визге шин, на чем угодно, лишь бы боль сна перестала казаться такой реальной.

Лежа там, я рассеянно задумался, не кричал ли я во сне? Не произносил ли имя Райли? Не умолял ли ее не умирать? Слышала ли меня Уиллоу? Вопреки себе, вопреки ссоре, случившейся между нами два дня назад, я все равно не мог выбросить ее из мыслей. Я не мог игнорировать ту связь, которую она, казалось, удерживала между всеми странными событиями, происходившими в моей жизни. Неужели я ошибался во всем? Никто не мог заставить меня видеть невозможные сны – если только его джуджу было не настоящим. И по тому, как высыхал пот на лбу и замедлялся ритм сердца, я начал верить, что у Уиллоу оно было настоящим.

– Это ты все устроила, – сказал я ей тогда, с перекошенным лицом, крича на нее. – Ты все это спланировала, да?

– Как, черт возьми, я могла это сделать? – она махнула передо мной фотографией, и я успел увидеть улыбку Сьюки. – Я не сверхъестественное существо, Нэш. Я не могу придумать фотографии девяностолетней давности и не могу заставить нас видеть одни и те же сны!

Но это было нелогично, все это. Это было невозможно. И я знал это, еще до того, как обвинил ее, я знал, что она ничего не сделала. Где-то глубоко, в самом центре моего мозга, жила эта реальность. Она говорила мне, что Уиллоу лишь реагировала. Что она чувствовала все то же, что и я, переживала те же жизни, что и я.

Но как?

Простыни зашуршали, когда я повернулся, вытянув руки над головой, и уставился в пустоту, снова проживая сон о том дне в больнице. Вероятно, о самом худшем дне в жизни Айзека. Он видел, как она дважды моргнула, как ее взгляд задержался на нем, а потом скользнул к их сыну. В ее выражении лица была мягкость, спокойствие, которое приходит, когда ты знаешь, что больше не нужно бороться. Это расслабило напряжение в ее лицевых мышцах и сделало белки глаз ярче. Айзек наблюдал за всем этим, пока Райли не перевела внимание на их мальчика. Он положил ребенка рядом с ней, и она закрыла глаза, ее губы едва заметно шевельнулись, лицо потянулось к мягкому, сладкому запаху кожи новорожденного, словно она знала, даже уходя, что ее ребенок рядом, спит возле нее.

– Моя сладкая, – прошептал он так тихо, что услышать могла только она. – Моя милая девочка. Я люблю тебя, Райли. Всегда буду, – потом Айзек поцеловал ее. Кожа была теплой, но бледной, и с последним хриплым выдохом жизнь покинула ее. – Что мне теперь делать? – спросил он, но она уже ушла – мягкая, как первый поцелуй, горькая, как ливень. Она оставила его, и он не смог удержать ее. Он не смог помешать ей уйти.

Мои веки стали тяжелыми, когда меня снова охватила волна боли. Это чувство было хуже всего. Хуже, чем видеть, как Уиллоу выходит из моей комнаты. Хуже, чем слышать щелчок входной двери, когда она ушла. Хуже, чем видеть ее стоящей слишком близко к другому мужчине в вестибюле, даже несмотря на то, что она клялась, что он всего лишь нанял ее испечь два десятка капкейков на день рождения своей племянницы. Хуже, чем аромат ее жасмина, который с каждым днем все больше выветривался, пока я держался от нее подальше. Хуже, чем выражение ее лица в тот момент, когда я сорвался и ушел, оставив ее на крыше, и она с дрожью в голосе окликнула меня.

Я ударился коленом о тумбочку, когда сел, но не почувствовал этого. Не мог. Моя голова была переполнена Айзеком и Райли, ребенком. Сьюки и Дэмпси и всем этим ужасом. Уиллоу. Тем, насколько тяжелым и густым все это казалось, когда все эти лица теснились у меня в голове.

Когда я ушел от нее два вечера назад, по ее щекам текли слезы.

Я не поверил ей, когда она клялась, что ничего со мной не делала. Нет, я не знал, верю ли ей или нет, но принять ее слова означало бы, что все, во что я верил раньше, было ложью.

Я оставил ее там одну. Потому что был напуган и растерян, я просто ушел…

Айзек отдал бы что угодно, лишь бы удержать Райли рядом с собой. Сьюки сделала бы все, лишь бы не дать дыму и огню забрать ее, чтобы получить свой шанс с Дэмпси.

А я не был готов остановиться и хотя бы допустить мысль, что могу ошибаться, ради того, чтобы удержать Уиллоу рядом со мной? Быть с ней и никогда не хотеть, чтобы она уходила от меня? Да что, черт возьми, со мной не так?

Простыни соскользнули на пол, когда я встал с кровати, и я начал репетировать то, что скажу ей. «Мне жаль» казалось недостаточным, как и «Я могу все объяснить…», потому что ничто не могло загладить то, как я ее бросил.

– Пожалуйста, прости меня, – звучало немного лучше, но даже произнеся это вслух, натягивая рубашку и надевая кеды, я понимал это все равно не то, этого совсем недостаточно. Я бы встал на колени, если бы ей этого хотелось. Я мог не понимать, что происходит, и, несмотря ни на что, все еще не мог уложить в голове прошлые жизни или что-то подобное. Но я хотел ее. Нет, это было больше, чем просто хотеть – я нуждался в ней. Извинений может быть недостаточно, подумал я, выбегая из квартиры и влетая на лестничную клетку, перепрыгивая через ступени по две за раз, но это было все, что у меня осталось. Все остальное я выбросил.

Сколько времени я провел, делая вид, что она меня раздражает? Месяцы? Будто я, мать его, слишком важен, чтобы тратить на нее свое драгоценное время, а потом, когда я наконец-то вытащил голову из собственной задницы, я просто взял и ушел.

Я был полным мудаком, это было очевидно, решил я, когда дошел до ее этажа, обходя двух парней в серых комбинезонах, которые несли коробки к лифту. Эпическим мудаком, который, по всей видимости, умрет в одиночестве.

Дверь в квартиру Уиллоу была открыта, и я проскользнул внутрь, обойдя еще одного типа в комбинезоне, без шеи, державшего в каждой руке по лампе. В груди завязался узел, и чем дальше я заходил в квартиру, тем больше он становился.

Захламленное пространство, которое обычно выглядело как техноколорная мокрая фантазия, было почти пустым. Лишь теперь, когда мебель исчезла, а окна были свободны от занавесок и гобеленов, я заметил, что стены выкрашены в мягкий серый цвет, а пол, обычно скрытый под одеялами и коврами, был из темного дуба. Без Уиллоу, украшавшей этот маленький кусочек мира, он казался безжизненным и скучным. Я мог это понять.

– Эй! – окликнул я, останавливая грузчика, прежде чем он успел нажать кнопку «вниз».

Он остановился, в ответ на мой окрик, подняв подбородок в мою сторону. Стоя рядом с ним, я бы сказал, что его рост был около 170 см, но не выше, и у него были маленькие стеклянные голубые глаза.

– Женщина, которая заказала этот переезд, где она? – спросил я.

Он пожал плечами, не обращая на меня внимания, и локтем нажал кнопку на стене.

– Я просто таскаю коробки и мебель, чувак, – прозвенел звонок, и он зашел в лифт, поправляя лампы. – Снаружи стояла машина рядом с нашим фургоном, но она уже загружена. Думаю, она уже уехала.

Глава 21

Уиллоу

Мой прадед любил рассказывать о старых временах, особенно когда выкуривал слишком много сигар и перебирал с бурбоном.

– Все уже не так, Лютик. Совсем не так, как раньше.

Обычно под «всем» он имел в виду правительство и тот бардак, который, по его мнению, устраивали политики. Но мой прадед не был типичным сварливым стариком. Он не сокрушался о мире потому, что скучал по прошлому. Он злился потому, что мы, по его мнению, мы все еще не смогли наладить свою жизнь.

– Двести лет, и всего один чернокожий президент, и все еще, спустя столько времени, ни одной женщины. Если бы все было по-моему…

Он мог говорить часами, а потом, когда стихал, когда огонь внутри него гас, он иногда начинал говорить о том, что обычно держал глубоко в себе. Мой прадед был последним. После него на отцовской стороне семьи не осталось бы больше ни дедушек, ни бабушек. Он это знал. И часто за это извинялся.

– Ни один мужчина не должен хоронить своих детей или свою жену, Лютик, а мне пришлось сделать это не раз.

В такие вечера он становился тихим, и гнев с одиночеством внутри него проносились, как ураган. В такие ночи он включал Колтрейна на полную громкость и рассказывал мне о своем детстве.

– Никто не должен жить так, как заставили жить меня. Я бы не пожелал этого даже своему злейшему врагу, а их у меня было предостаточно, cher.

Это вырывалось наружу, когда он много пил, скрытые французские слова, которые он никогда не использовал на трезвую голову. Детство в Новом Орлеане что-то с ним сделало, но так и не отпустило его полностью. Так уж устроен мир, думала я. Мы никогда не теряем себя полностью.

– Кто был твоим врагом, дедушка? – спросила я его тогда, не понимая, как этот мягкий, добрый старик вообще мог кого-то вывести из себя. – Ты же самый лучший из всех.

– Нет, Лютик. Далеко не лучший. Это была твоя бабушка, да упокоит Господь ее душу. Твоя бабушка и наша милая девочка.

Он почти никогда не говорил ни об одной из них. Только когда появлялся бурбон и начинал играть Колтрейн, и даже тогда – это были одни и те же истории: как его дочь научилась ездить на велосипеде; как в маленькой берлинской церкви его жена шла к алтарю в одолженном платье и с закрученными в бигуди волосами.

– Идеальны, – называл он их, и действительно так считал.

Я всегда задавалась вопросом, подумает ли кто-нибудь когда-нибудь так обо мне.

Мне почти показалось, что Нэш – подумал бы.

Коробки были сложены друг на друга, настолько плотно в моей машине, насколько это вообще было возможно, с одеялами и пледами, заткнутыми между ними и сиденьями, пока я заталкивала внутрь свои вещи. Решение уехать пришло после того, как мама пообещала освободить старый коттедж на озере Уинфред. Там будет теплее, теплее, чем в городе. Я никогда не любила зимы в Нью-Йорке. Что-то в костях заставляло меня тянуться к озеру и к тишине коттеджа, о котором никто не знал.

– Ты можешь жить там сколько захочешь, милая, – в маминой речи повисла пауза, которая выдала ее тревогу. – Но почему ты хочешь оставить ту квартиру в городе? Я думала, тебе нравится Бруклин. Думала, у тебя хорошо идут дела с твоей палаткой на фермерском рынке, и такую арендную плату ты больше никогда не найдешь, ты же знаешь.

Если бы я сказала ей правду, мне пришлось бы часами сидеть на телефоне, убеждая маму, что мое сердце не разбито настолько сильно, как кажется. Мне пришлось бы солгать ей и сказать, что Нэш не причинил мне боли, что все, что я чувствовала между нами, было односторонним и глупым.

– Просто хочется сменить обстановку, – сказала я ей, зная, что она уловит интонацию, что услышит маленькую ложь за приподнятым, нарочито бодрым тоном.

– Уиллоу…

– Мам, – на этот раз я подняла голос еще выше и рассмеялась. – Лучше расскажи мне про поездку в Коста-Рику этой весной.

Она рассказала. Моя мама минут двадцать говорила о группе подростков, которых они с папой собирались везти с собой, чтобы помогать строить колодцы в самой гуще джунглей, а я тем временем запихивала одежду, посуду и книги в коробки. Я уже планировала уехать из Бруклина, потому что оставаться здесь было слишком больно. Мало того, что сны поглощали меня, они не давали мне спать. Они нарушали мой сон и ослабляли мою ауру. Я чувствовала их тяжесть на своей коже. Как синяк, покрывающий все мое тело.

Эти воспоминания пропитали мой разум, как масло, – липли и не отпускали, пока не оставалось лишь видение Сьюки, держащей веревку, и тот ужас, который я испытала, страх на ее прекрасном лице, когда она смотрела вниз, на меня. Я все еще чувствовала запах густого дыма, душившего меня, все еще слышала молитвы Сильва, которые он повторял снова и снова. А потом она упала, и часть меня, часть Дэмпси, умерла. Я почувствовала, как она ускользает, словно вторая кожа. Я чувствовала, как она уходит, и знала, что она не вернется.

А Райли… боже мой. Ее мир ускользал и исчезал, как мягкая тяжесть младенца на ее груди. Теплое прикосновение сладкого поцелуя Айзека к ней… к моим губам.

– Боже…

Сейчас было не время думать об этом. Не тогда, когда такси сновали по улицам, а строительная бригада приближалась к нашему дому, из их грузовика клубами вырывался горячий дым от смолы, и его запах вызывал у меня легкую тошноту. В любом случае, у меня было много дел, и завтра предстояло проехать много миль, прежде чем я доберусь до озера Уинфред.

Я провела тыльной стороной ладони по глазам, чтобы вытереть слезы, и подняла еще одну коробку, заталкивая ее между тремя рамками и старым проигрывателем моего отца. Это была древняя вещь, которую дедушка Райан, отец моего отца, подарил ему, и я была уверена, что он получил ее от своего отца, моего прадеда О'Брайанта. Когда я нашла его после смерти дедушки Райана, он уже много лет был сломан, и отец захотел, чтобы он достался мне.

– Семейная реликвия, – пошутил отец, передавая его мне вместе со старыми винилами Фэтса Домино и Мадди Уотерса. – Пользуйся с умом, – сказал он мне.

Теперь этот проигрыватель лежал на полу моей машины, готовый отправиться со мной в коттедж. Там не будет соседей, которых могла бы потревожить моя музыка, и, если Бог будет милостив, не будет и воспоминаний, что станут меня преследовать.

– Куда их положить? – спросил грузчик, кивнув на лампы, которые держал в руках.

– Их можно в фургон. Они поедут на склад.

Не было нужды везти их с собой в коттедж, мама наверняка уже позаботилась о том, чтобы там было все необходимое: еда, посуда, туалетные принадлежности, не говоря уже о лампах. Остальные мои вещи отправятся на склад в городе. Ковры и гобелены, многие книги, большая часть кухонной утвари – все это останется там, забытое, пока я не залечу свои раны в течение необходимого времени и не решу, где начну все сначала.

Я захлопнула багажник машины и открыла дверь со стороны пассажира, отодвигая сиденье назад, чтобы нащупать телефон. Локоть толкнулся обо что-то, что я приняла за шкатулку для украшений, но это оказался небольшой деревянный ящик, который родители привезли мне всего неделю назад.

Защелка была золотой, а по бокам и на углах шел тяжелый узорчатый инкрустированный орнамент. Судя по всему – флер-де-лис, поблекшие от времени. Открыв его, я почувствовала мягкую ткань, которой он был выстлан, узор шелка и плотные нити, и задумалась, где дедушка нашел эту вещь и что заставило его хранить ее.

Внутри было с десяток фотографий, некоторые из которых я пролистала в первый вечер, улыбаясь при виде всех этих изображений прадеда и прабабушки Николы, когда они были молоды. Он был так красив, его глаза сияли даже на тусклой черно-белой фотографии. Она никогда не улыбалась так широко, как он, и не смеялась так много, но ее детство и то, что пережила ее семья во время войны, было чем-то, что нелегко забыть.

Среди этих фотографий были и другие, которые я еще не успела просмотреть, а также письма, в основном от двоюродных братьев и сестер моей прабабушки из Польши, написанные после войны. Там были украшения, некоторые из которых сделал дедушка, а другие, судя по всему, были куплены в магазине. На самом дне коробки лежал небольшой дневник. Листая страницы, я заметила даты, некоторые из которых относились еще к концу тридцатых годов, все написанные аккуратным, четким почерком моего прадеда.

Я подумывала пролистать его, несмотря на шум вокруг и суету переезда. Грузчики почти закончили, и еще один тихий голос в моей голове твердил, что нужно просто бросить коробку в фургон, отправить ее вместе с воспоминаниями на склад и попытаться убежать от них, от снов и от Нэша. Я встала, и меня охватила волна эмоций, когда я мельком увидела еще одну фотографию, на этот раз четкую, с улыбающимися лицами. Одно из них я знала. Я видела его раньше, несколько месяцев назад, когда переехала в Бруклин. Он дал мне ключ от квартиры. Он клялся, что я выгляжу точь-в-точь как моя мать…

– Что ты делаешь?

Голос Нэша вырвал меня из оцепенения. Я моргнула и крепко зажмурилась, чтобы снова сфокусироваться, когда он подошел ближе. Поднялся резкий порыв ветра, и запах одеколона Нэша обвил меня, как змея, разжигая чувства, жар и все то, от чего я пыталась уйти с помощью переезда.

– Чего ты хочешь? – спросила я, закрывая дедушкину коробку и засовывая ее под пассажирское сиденье машины. Я буду притворяться, что на меня не влияет тепло его тела, когда он подходит ко мне, и что низкий, глубокий голос, которым он шепчет мое имя, не заставляет мое сердце биться чаще и ладони потеть.

– Уиллоу.

Это прозвучало тихо и сладко, как музыка. Это напомнило мне тот пронзительный миг при смене аккорда, когда саксофонист делает вдох, когда тело замирает, а ожидание обостряет чувства до такой степени, что уже не знаешь, разумно ли ждать следующей ноты.

– Нэш, мне нужно, чтобы ты…

– Что тебе нужно? Скажи мне. Я… я прости меня за то, что ушел.

– Ушел? – переспросила я, выходя из машины и с силой захлопывая дверь. Я вытащила ключи из кармана и развернулась к нему, не заботясь о том, что тротуар был полон прохожих, что грузчики замедлили шаг, наблюдая за нашей перепалкой. В нескольких шагах за моей машиной работала строительная бригада, и тяжелый запах смолы становился все гуще. – Вот за что ты извиняешься? За то, что испугался и оставил меня одну на крыше?

– Нет. Я не это имел в виду…

Я не осознавала, сколько гнева накопилось во мне, но теперь, когда я выпустила часть его наружу, остальную сдержать было невозможно.

– Не за то, что заставил меня чувствовать себя сумасшедшей за… – один из грузчиков достал сигарету и закурил, глядя на нас, а не на своих коллег, которые неловко тащили к фургону большой комод. – Ты заставил меня поверить, что я сумасшедшая за… за то, что думаю так, как думаю. За то, во что верю. Ты назвал меня безумной, назвал ведьмой, по сути сказал, что я никудышная, как ни посмотри.

– Прости, – сказал он, поднимая руки. На секунду мне показалось, что он сейчас потянется ко мне, попытается прикоснуться, и я приготовилась оттолкнуть его. – Я не считаю тебя сумасшедшей. Правда. Просто я думаю, что есть много… – Нэш оглядел тротуар и жестом попросил меня отойти от машины, подальше от ушей любопытного грузчика. – Есть много вещей, которые нельзя объяснить.

– Можно, – сказала я громче, чувствуя, как гнев возвращается из-за его хмурого взгляда и упрямо отведенных глаз. – Просто ты называешь эти объяснения чушью.

Он пробормотал что-то неразборчивое, но не повторил это вслух.

– Мы можем подняться наверх? – он кивнул в сторону дома и даже сделал шаг к входу, прежде чем я покачала головой. – Почему нет?

– Я здесь больше не живу, – это была правда. Утром я отправила свой ключ университетскому другу мамы, мистеру Льюису. Управляющий найдет нового жильца, а я скоро уеду, уеду навсегда.

– Уиллоу. Пожалуйста. Мне не нравится все это… – он неопределенно махнул рукой между нами и наконец провел ладонью по лицу, когда я скрестила руки на груди. – Куда ты едешь? И на сколько…

– Это неважно. Это не… не беспокойся об этом.

На этот раз, когда Нэш посмотрел на меня, его большие руки поднялись к затылку, он с силой потер шею, будто пытался снять напряжение, накопившееся там.

– Черт возьми, это важно для меня, Уилл.

Мне тогда хотелось улыбнуться ему. Хотелось, чтобы Нэш раскрыл объятия и сказал, что любит меня. Хотелось, чтобы он признался, что верит мне… что просто верит в вещи, которых нельзя увидеть, которые вовсе не укладываются в рамки логического мышления. Но он позволил мне просто уйти. Он не стал бороться, не попытался взглянуть шире, выйти за пределы той коробки, в которую сам себя загнал. Он отвернулся, когда совпадения уже нельзя было объяснить. Хуже того, он обвинил меня в попытке его обмануть, хотя чувствовал все то же самое, что и я. Эти сны были воспоминаниями, мы делили их. Даже если мы не понимали как, они что-то значили, и вместо того, чтобы удивиться этому, он убежал. От правды. От меня.

Я попыталась в последний раз.

– Почему, Нэш? Почему это важно для тебя?

Скажи это, подумала я. Пожалуйста. Скажи, что любишь меня. Скажи: «Потому что все это имеет значение» – и имей в виду именно это.

– Я… черт… – Нэш пожал плечами, выглядя неловко, как ребенок, стоящий перед взрослым, и которого просят объяснить, почему он плохо себя вел. Но Нэш не был ребенком, даже если вел себя так. Он снова потер шею, потом опустил руку и улыбнулся, без всякой уверенности. – Мне бы не хотелось, чтобы ты уехала. Тут станет слишком тихо без того шума, который ты создаешь, да и потом – кексы…

Он перестал шутить, когда я опустила плечи, сжав ключи в руке и шагнув обратно на проезжую часть, намереваясь с силой открыть дверь своей машины, чтобы показать, как я злюсь. Я услышала, как он произнес первые слоги моего имени, затем крики слева от меня, визг шин и гудок клаксона. Вокруг меня витал запах уличного асфальта, густой и металлический, тяжелый и приторный. Запах был ужасен, и все же он окутал меня, поднялся в нос, проник внутрь головы, и на мгновение я позволила ему овладеть мной…