Текст книги "Бесконечные мы (ЛП)"

Автор книги: Иден Батлер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 18 страниц)

Автор: Иден Батлер

Название: «Бесконечные мы»

Серия: Вне серии

Перевод: Ольга Андреевна, Akemi Xiao

Редактура: Kniginya_Vi

Вычитка: Kniginya_Vi

Обложка: Ленчик Лисичка

Предисловие от автора

В этом романе не будет политических дебатов. В нем не содержится требований поддержать того или иного человека, или необходимости анализа и обсуждения незначительных событий, которыми пестрят средства массовой информации, а еще чрезмерных забот, с которыми многие из нас сталкиваются ежедневно. В книге отсутствуют какие бы то ни было умозаключения.

Эта история и ее герои занимаются тем, чем, на мой взгляд, должны заниматься все мы – они исследуют любовь. Она проста и одновременно сложна. Для всех этих пар не будет существовать границ в конечном счете, и я надеюсь, что вы правильно поймете природу их историй – они жизненно важны. Все они. Потому что реальны, честны, а порой и жестоки. Но они чрезвычайно необходимы.

Нельзя называть себя толерантным, сострадательным человеком и воспринимать отличительные особенности других людей как угрозу собственному благополучию. Вы не можете испытывать любовь ко всем, как того требует ваша вера или убеждения, и при этом считать себя лучше их, достойнее, или ставить ваши права во главу угла. Это неправильно.

Эти пары понимают, что любовь, искренняя и настоящая – выходит за рамки привычного. Она не осуждает, не ставит ограничений и не видит различий. Любовь поддерживает, дарит силы и является жизненно необходимой. Она дает надежду на лучшее, за наступление которого мы возносим молитвы.

«Любовь долготерпит и милосердствует. Она не завидует и не превозносится. Не надмевается любовь и не бесчинствует, она не ищет своего, не раздражается и не помнит зла. Ее не радует неправда – она ликует вместе с истиной. Любовь всё покрывает, всему верит, на всё надеется и всё переносит¹».

Без любви мы лишены смысла.

С ней мы бесконечны.

«Мы всего лишь люди и боги создали нас для любви. В этом наша великая слава и наша великая трагедия». Мейстер Эймон – Джордж Р.Р. Мартин, Игра престолов.

Для всех, кто научился слепо любить.

Пусть весь мир последует вашему примеру.

#StayWoke ².

Эпиграф

Жила-была обычная девушка, которая лелеяла необыкновенные надежды. Она не желала ничего, что выходило бы за рамки аптекарского ремесла – работы ее отца в их небольшой деревне. Но живя своей приземленной жизнью, она не переставала верить в то, что любовь – это великое чудо. А еще это могучая сила, зарождающаяся в каждом бьющемся сердце, созданном заботливыми руками Всевышнего. Старейшины проповедовали это, а девушка знала, что сказанное старейшинами всегда является истиной. Благодаря этой же силе и этому же божественному благу, она появилась на свет. Тот же Мастер преобразовал клетки в конечности, кости и мышцы и даже в собранный на ее голове пучок волос. Он же создавал жизнь королей и правителей, дипломатов и нищих.

По ее мнению, все заслуживали того, чтобы их любили горячо и пылко, и чтобы это чувство со временем только усиливалось и укреплялось. И эта обычная девушка непременно обретала свою великую любовь. Она крепко держалась за нее, брала от нее все, что могла, лелеяла и созерцала как драгоценность – вечную, любимую и принадлежащую только ей.

Но для этой девушки, как и для всех мужчин и женщин до нее, любовь не являлась легко укрощаемым зверем. Иногда она являлась к ней, и та заключала ее в свои тиски, потому что была жадной, и не прочь была стать желанной для кого-то. Но после, ее муж или любовник бросали вызов Всевышнему, навлекали на себя Его гнев, и любовь рассыпалась между ее пальцами, как хрупкие лепестки увядшего подсолнуха.

Но память о ней оставалась и проходила сквозь нее, сплетаясь с ее предсмертными вздохами и уходя в пространство.

Иногда любовь приходила, когда ее тело менялось, расширялись плечи и расправлялась грудь. Она приходила, когда та становилась мужчиной. Это происходило, когда он пытался всего лишь добыть себе еду, а вместо этого находил любовь, которая питала его душу, насыщая ее так же, как и его пустой желудок. И все же, как и все предыдущие жизни, и формы, в которых пребывала эта великая любовь, и все люди, в которых когда-либо воплощалась душа, любовь неизменно умирала, иногда постепенно, а порой по причине трудностей и невзгод.

В иных случаях, любовь являлась к мужчине в виде желанных прикосновений к девушке, которая никогда не могла стать его. Сладких и запретных прикосновений, от которых сердце этого скитальца разрывалось, когда все прекращалось, и приходила смерть и разрушала все его надежды, которые успевали зародиться и укорениться в его груди.

Но оставалось воспоминание, переходящее из одной жизни в другую, через кости, кровь и клетки, которые составляли жизни одну за другой.

И все же любовь текла в венах, в крови, которая циркулировала в телах – во всех воплощениях. В течение длительного времени и, вероятно, для множества таких же, как он или она, любовь продолжала существовать. Тогда. Сейчас. Всегда.

И память о ней тоже жила.

«Наши с тобой чувства

Должны соединиться

Как море и река,

Слиться и смешаться,

Будучи разными, но едиными,

Навеки и навсегда».

Человек другому человеку, Каунти Каллен, 1934 г.

Глава 1

Нэш

Полночь. Вокруг царила темнота, и я, помимо воли, слышал биение своего сердца, когда начались боли. Бруклин³ в ту ночь был особенно шумным и полным хаоса, что только усугубляло мои бессонные страдания. Но шум был не единственным, что не давало мне спать. Голова была забита цифрами и алгоритмами, которые застилали мое зрение, подобно картине Поллока⁴, изображенной рукой ребенка. А мое тело? Оно было скованно сильнейшим напряжением – таким, которое скручивает позвоночник и снимает с плеч любую тяжесть, кроме болевых ощущений.

Цифры, темнота, хаос детского творчества – все боролось за место в моей голове, приглушенное шумом, который я слышал над собой. Этот адский грохот – высокочастотный звук барабанного ритма из колонок какого-то невежественного мудака в квартире на верхнем этаже, заглушал джаз, льющийся из моих наушников. Колтрейн⁵ был великолепен, плавное скольжение его саксофона было подобно Гласу Божьему – пьянящая смесь порицания и восхваления, боли, которая одновременно причиняла вред и исцеляла в каждой ноте. Но даже протяжная, сладкозвучная мелодия саксофона не могла перебить стук вторгающихся в мой дом барабанов или заглушить пение сумасшедшей суки, этажом выше, которая не попадала в такт. Это наверняка была именно баба. Ни один мужской голос не мог быть таким звонким и скулящим.

Уже четвертую ночь подряд, черт бы ее побрал.

Бессонница впервые посетила меня еще во время учебы в колледже. Каждую ночь на протяжении четырех лет, шум от ребят из студенческого братства, выстраивающихся в очередь на площади под DMX⁶ и его тягучий голос в песне «Get It On the Floor», являющимися представителями Альфа Фи Альфа и Омега Пси Фи ⁷и борющимися за право доказать, кто из них самый ловкий в исполнении танцевальных финтов. Этот всеобщий гвалт новоиспеченных подростков не давал мне уснуть. Омеги, кстати, всегда побеждали.

Тогда я тренировал свой разум, позволяя бессоннице задержаться, пока между нами не установились натянутые отношения – я мирюсь с ускользающим от меня сном, а недуг не мешает мне в этом. Я выкраивал четыре часа сна – достаточно для специалиста по компьютерным технологиям и вполне удовлетворительно для успешной учебы. Этого хватало, чтобы не выглядеть стариком, когда я отправился в Массачусетский технологический институт. К тому времени бессонница стала чем-то вроде «жены декабриста⁸», которая отказывалась покидать меня. Я привязался к этой стерве. Но теперь я хотел развода.

Шум из квартиры сверху не улучшал ситуацию.

Шумная дамочка наверху начала петь еще громче, напомнив мне ту дурацкую муть, которую моя двойняшка Натали смотрела каждый Хэллоуин со своими друзьями, когда мы были еще детьми и жили в Атланте. Какой-то фильм с тремя белокожими женщинами из Салема, которые пели о заклинаниях и высасывании жизни из детей. Тот самый, с рыжей женщиной, которая, по словам моей помощницы Дэйзи, обожает распекать Ким Кардашьян в Твиттере⁹. Это дерьмо было смешным, гораздо смешнее, чем ранние фильмы с ее участием, которые заставляли мою маму громко смеяться, когда мне было всего шесть лет. Это была фаза Бродвея в ее жизни, которую она тщательно скрывала от моего папы. По сравнению с ведьмовским беспределом из того старого фильма, слышимая мной вакханалия, была просто цветочками. Вот как звучала, по моему мнению, моя новая соседка.

Четыре ночи. Четыре ночи этого дерьма. Четыре ночи – это уже перебор.

Колтрейн замолчал, когда я снял наушники и двинулся через всю квартиру, не обращая внимания на то, что моя футболка была порядком измята, когда я поднял ее с пола и натянул через голову, не беспокоясь о том, как отреагирует эта крикливая особа, если я прерву, по всей видимости, какой-то ночной ритуал джуджу¹⁰.

Моя кожа покрылась мурашками от прохладного воздуха из вентиляционных отверстий на потолке лифта, но я не дрожал и не скрещивал руки, чтобы избавиться от этого ощущения. Оно поддерживало меня, пока я входил в лифт, игнорируя мимолетную встречу с моим отражением, демонстрирующим мешки под глазами и напряженные мышцы, которые подрагивали, когда я расправлял плечи. Возможно, это была не самая лучшая идея – столкновение с этой девахой, но я устал и был порядком раздражен, и прежде, чем я успел подумать о том, что делаю, лифт звякнул, и я оказался прямо перед дверью квартиры 6Д. Вместе со светом, из-под двери раздавался непрерывный стук ударной установки. А тень, которую я смог разглядеть, скользила вокруг света, вероятно, танцуя под какой-нибудь вудуистский хлам, льющийся из колонок.

Колтрейн создавал музыку. Духовную. Глубокую и пронзительную музыку, которая проникала в вашу душу, заполняя все фрагменты, которые жизнь оставила пустыми. А этот мусор? Черт возьми, это не было музыкой. Совершенно точно ей не было.

Потребовалось всего два удара кулаком по двери. Я стоял там, упираясь руками в дверную раму, а контуры черных татуировок, изображающих то, что я хотел сохранить в памяти – то, чего я никогда не смог бы забыть – бежали по моим предплечьям, шевелясь, когда я сжимал кулаки на дверном косяке. Мне было наплевать, как я выгляжу сейчас – высокий чернокожий мужчина весь в чернилах, пышущий огнем у ее двери. Меня не волновало, что эта женщина может усмотреть во мне – широкоплечем, худощавом, в помятой футболке и джинсах, низко сидящих на бедрах – какую-то угрозу. Вместо этого я сосредоточился на гнетущем меня дискомфорте от нарушенного спокойствия и недостатке сна, теснящихся в моем черепе. Мое безрассудное раздражение усиливалось по мере ожидания того, пока эта дамочка откроет дверь. Ожидая, я представлял себе, как я буду кричать и выплескивать на нее свою злобу, а потом уберусь к чертям подальше, пока она не успеет отреагировать, и вернусь в свою квартиру, унося за собой свой гнев. Возможно после, Колтрейн все же подействует, и я смогу поспать хотя бы несколько часов.

Звук барабанов прервался. Я услышал шаги и щелчок замка. Выдыхая гнев прямо через нос, я сверкал глазами, как бык, готовый к атаке.

Все изменилось в ту же секунду, когда открылась дверь. С тихим скрипом петель и мягким скольжением света, передо мной возник силуэт совершенной тени, за которой последовало движение ветра по воздуху в парке, пластиковые бусы и забытые штрафы за парковку на Бурбон-стрит¹¹ после окончания празднования Жирного вторника ¹²и брызги волн, разбивающихся о пристань. Все это ударило по моему подсознанию. Раздался шорох и вспышка чего-то, что могло бы сойти за поцелуй, но ощущалось скорее ударом в живот, хотя меня никто и не трогал. Не успел я моргнуть, как она появилась в полуметре от меня и пристально взглянула, так, словно узнала и давно ждала, что я постучусь в ее дверь.

– Ох, дорогой. Так не пойдет.

Это была она. Девушка, которую я видел из окна и еще пару раз в лифте. Девушка, нет, женщина, новенькая в нашем доме, которая не только привлекла мое внимание, но и побудила меня пялиться на нее, хотя обычно я не вел себя так по-идиотски. Однажды, возвращаясь домой, я заметил ее, идущую в одном квартале передо мной, и последовал за ней, как сталкер, даже не осознавая, насколько пугающим я выглядел. Каждый раз, когда мы пересекались, ее присутствие притягивало меня, как безумного мотылька к огню, но я был слишком поглощен своей работой и своими треклятыми играми разума, чтобы задуматься о том, что она реальна, доступна и живет поблизости.

А теперь, она стояла в открытом дверном проеме, всего в нескольких шагах от меня.

Ее прикосновение вывело меня из оцепенения. По крайней мере, оно заставило меня пошевелиться. Она коснулась меня, и это было похоже на разряд электричества. Пальцы прижались к моей руке, обхватили и потянули на себя, словно ожидая, что я последую за ней, будто сопротивление ей было недопустимо.

Ее хватка усилилась, когда я последовал за ней внутрь, и внутренний голос начал истошно кричать мне, что нужно ретироваться и убраться подальше от этой девчонки, пока я не наделал глупостей и меня не обвинили в этом. Но потом я снова взглянул на нее, и этот голос мгновенно затих.

Эта женщина не была похожа ни на кого, кого я когда-либо раньше встречал в своей жизни. Она была высокой, что подчеркивалось темными колготками, которые были надеты на ней, и свободным ярким топом с бахромой зеленого и желтого оттенков, кисточки которой казались ростками, обхватывающими ее тонкую талию, и доходили почти до бедер. Но она точно не была нежным цветком, а напоминала скорее связку воздушных шаров, подобную тем, которые придурковатые клоуны скручивают в фигуры животных, чтобы произвести впечатление на бестолковых шестилеток. В этой женщине было так много красок и звуков: белизна ее кожи, кричащий оттенок темных губ, звяканье браслетов на запястье и объемная копна длинных волос каштанового оттенка, которые в беспорядке завивались в локоны и свисали до самого пояса.

Но не хаос цветовой гаммы, в который она была облачена, удержал меня от того, чтобы броситься наутек. Дело было в ее взгляде, и в паузе перед тем, как она заговорила, как будто она точно знала, кто я и почему постучался в ее дверь.

Я сам уже напрочь забыл, зачем пришел к ней.

Проклятье. В моей жизни точно было недостаточно сна.

Когда она перестала разглядывать меня и с ее лица исчезла легкая ухмылка, она прищурилась, глядя поверх моей головы, словно что-то обдумывая, так, будто ей требовалось определить, в чем мой изъян.

– Дело плохо.

Она помахала своими длинными пальцами над моей головой, проводя одной рукой вверх и вниз по моему телу, нарушая возникшую паузу и сбивая меня этим с толку.

– Это неправильный цвет.

Еще один взмах, и я наконец-то взял свои мысли под контроль настолько, чтобы отойти от этой сумасшедшей, хотя она увлекала меня все дальше в свою квартиру.

Я наконец вновь обрел голос и разум.

– Дерьмо, которые ты слушаешь слишком громкое, – выдал я, собрав весь здравый смысл, на который был способен, оглядывая ее захламленную квартиру.

– Что? – спросила она.

Ее карие глаза были широко раскрыты и выглядели совершенно невинными.

Мой взгляд остановился на старом проигрывателе пластинок в углу – крутящемся, и с поднятой иглой.

– Эта музыка что…звучит из твоего проигрывателя?

Она нахмурилась, но скорее смущенно, чем враждебно. У нее был тот тип лица, который бывает у некоторых женщин – словно ни слезы, ни беспокойство или грубость не могли помешать ей быть привлекательной. И она была такой. Красивой. Для высокой, худощавой белой девушки она была чертовски красивой.

– Проигрыватель, колонки – ты должна сбавить шум. Я и так не могу спать, а тут еще этот гребаный…

– Не стоит так сквернословить.

Она снова потянулась ко мне, суетливо, но при этом очень настойчиво ведя меня к тому, что по моим предположениям, должно было быть диваном, но выглядело как стопка мягких матрасов с набросанными на них одеялами и подушками. Все помещение напоминало мне цирковой караван – глубокие и насыщенные цвета, гобелены и покрывала, наброшенные на все предметы мебели, абажуры, похожие на влажную мечту какого-то бродяги, и цветы, как засушенные, так и живые, стоящие в вазах на подоконниках и каминной полке. В воздухе витал густой аромат чего-то, напоминающего траву, чего-то липкого и сладкого, но одновременно слишком цветочного, чтобы быть чем-то подходящим для курения.

Она пристально смотрела на меня, и ее взгляд был жестким и оценивающим. Я вернул все свое внимание к ней, пытаясь не зацикливаться на том факте, что я стал излишне любопытным, с интересом разглядывая ее квартиру. Но при этом я не желал окончательно сдаваться.

– Эм… не лезь ко мне с комментариями по поводу того, что исходит из моего рта…

– Присядь.

Когда я сложил руки, сдерживая очередное ругательство за зубами, по одной только Богу известной причине, она вскинула брови и ее кофейного цвета глаза продолжили изучать меня вдоль и поперек. Я хотел сказать ей, чтобы она шла на хрен. Думал о том, чтобы просто уйти, не сказав ей ни слова, но выражение ее лица, серьезное и манящее одновременно, заставило меня остаться на месте. Черт, ошибочно было бы недооценивать эту женщину, независимо от того, схожи ее глаза с ланью или нет.

После продолжительного разглядывания она кивнула мне на диван, уставившись на меня так, словно давно лишилась какого-то своего барахла и уже и не надеялась его отыскать. Спустя еще несколько мгновений затянувшегося напряженного взаимного разглядывания, я сдался, потому что смертельно устал и не хотел спорить с незнакомой мне чокнутой девицей.

Каким-то образом она все же заставила меня сесть. И я сделал это, наплевав на здравый смысл, которым наделил меня Бог. Никто не мог командовать мной, но эта женщина нашла способ заставить меня войти в ее дом и сесть на ее диван с помощью всего лишь нескольких слов, и все они были адски властными.

– Теперь я хочу, чтобы ты расслабился и глубоко дышал. Я собираюсь сфокусировать твою ауру…

– Так, дамочка…

– Просто расслабься. Мне нужно выяснить, в чем проблема.

Еще один взгляд, и она расслабила выражение своего лица, вздернув нос, и глубоко вдохнув.

– Теперь закрой глаза.

Приказав это, она сама проделала то же самое. Я закрыл глаза, все еще не обладая хоть какой-то информацией о ней.

Ее образ – эти длинные ниспадающие каскадом волосы, мягко звенящие браслеты, кофточка, окутывающая ее тело – все это маячило у меня за веками. Она пахла жасмином – причудливым ароматом, который я узнал благодаря Люку, моему соседу по комнате в колледже, который считал себя единомышленником Эрики Баду ¹³ и готовясь к получению работы, ходил по магазинам, где продавались всевозможные необычные эфирные масла. Жасмин был любимым ароматом Люка, и из всех тех мерзких масел, которые он приносил в нашу комнату, жасмин меньше всего напоминал запах задницы. На ней он пах…лучше, чем любое чертово масло, эфирное или нет.

– Боюсь, в твоем эфирном поле есть дисбаланс.

Ее голос был тихим, глубоким, и когда я прищурился сквозь полумрак, чтобы взглянуть на нее, я уловил выражение ее лица – изучающее с глубоко пролегшей линией между бровями, которой не было еще минуту назад, и сосредоточенным, обеспокоенным взглядом. Она похоже считала, что существует что-то серьезное и требующее исправления, и этим серьезным, по всей видимости, был я.

Ее лицо было круглым, в форме сердца, что делало ее похожей на ребенка. Но потом я хорошенько рассмотрел ее глаза, когда она посмотрела на меня, и уловил в них что-то такое, чего не заметил раньше – след от историй и легенд. Так мой дедушка говорил о людях, чье прошлое было запечатлено прямо в их глазах. Истории, ставшие легендами, жизнь, такая необыкновенная или печальная и такая насыщенная, что это проявлялось во взгляде человека, и в том, как он удерживал его, как будто каждая из историй жила в его глазах, но никогда не произносилась вслух.

«– Нужно просто поискать, – говорил дедушка. – Нужно посмотреть пристальнее».

Я не знал даже имени этой женщины, но всего за три минуты понял, что есть что-то сокровенное внутри нее – то, что она держит глубоко в себе.

– Я только что закончила очищать свою ауру.

Это прозвучало как бы вскользь. Она сказала это, чтобы заполнить пространство между нами, делая движения руками, словно намереваясь погладить мою кожу и конечности, при этом не касаясь меня. Ни разу. Она двигалась странно: ее руки и пальцы перемещались по всему моему телу: голова, плечи, грудь, вниз к коленям и ступням, затем снова вверх, к плечам и шее, по всей моей ауре. Или чем там это было. Пока, наконец, не прижала пальцы к моим вискам, тяжело дыша, проводя ногтями вдоль моей шеи, пока ее большие пальцы совершали круговые движения в районе моего затылка.

– Возможно, именно поэтому твою было так легко заметить.

– Неужели?

Я старался говорить со скепсисом, но мой голос раздавался словно откуда-то издалека. Я забыл о дурацкой музыке, которую она врубала в своей квартире последние четыре дня. Забыл о недостатке сна. Забыл о работе и всех заботах, которые не давали мне заснуть. Все это испарилось, когда я взглянул на ее лицо. Я никогда не видел вблизи такой гладкой кожи, таких веснушек, и спелых губ. Если бы я придвинулся к ней чуть ближе, я бы с легкостью мог припасть к ее рту.

«Проклятье. Что, черт возьми, происходит?!»

Мне не нравились белые девушки. Никогда. Я был не против поразвлечься и переспать с ними, возможно, даже повстречаться немного, но они никогда не нравились мне по-настоящему. В моем вкусе всегда были латиноамериканки или, несомненно, черные сестры. Но белые цыпочки? Не особо. Несмотря на мой нынешний имидж и наличие татуировок, среднюю школу я провел в четырех стенах библиотеки и компьютерного класса, вдали от всех, кроме учителей и репетиторов. Затем был колледж – Говард, традиционный колледж для чернокожих, после чего я поступил в Массачусетский технологический институт. У белых женщин было не так много шансов попасть на мою орбиту. Да в общем-то, у всех женщин в целом. И не было объективных причин для моего желания смотреть на нее так, как я смотрел сейчас, и думать о том, какая она на вкус, и каково это – ощущать ее гладкую кожу своим языком.

– О…

Удивление на ее лице становилось все сильнее, пока она массировала мышцы моей шеи.

– О…

– О?

Я увидел, как выражение ее лица сосредоточилось и стало решительным, серьезным. А когда она облизала нижнюю губу, я потерял дар речи. Вот так просто я вмиг позабыл о том типе девушек, который мне всегда нравился.

– Она…

Она дважды моргнула. Ее взгляд скользил вокруг моей головы, словно она видела что-то, чего не видел я.

– …меняет цвет.

– Странно.

Это прозвучало убого, но я не смог придумать ничего другого. Я продолжал хмуриться, как будто это могло скрыть то, что было у меня на уме, но у меня было стойкое ощущение, что девчонка не ведется на это. По крайней мере, она не обращала на это внимание. Чем дольше она поглаживала мою шею, тем румянее становились ее щеки.

Она остановилась, а я наблюдал за ней, гадая, что стало причиной ее улыбки, и задаваясь вопросом, какого черта я улыбаюсь ей в ответ. И она это заметила.

– У тебя замечательная улыбка.

Она взяла мое лицо в свои ладони, а я обратил внимание на ямочки на ее щеке.

– Она мне нравится.

Затем, в одно мгновение, она вновь стала сосредоточенной и властной, как сам черт.

– Закрой глаза.

Это требование прозвучало мягко, с легким намеком на что-то скрытое между каждым слогом, словно она хотела добавить «пожалуйста», но так и не сделала этого.

– Здесь чувствуется напряженность.

Она коснулась ногтями моей шеи, а я глубоко вдохнул, наслаждаясь ее запахом, и тем, как ее мягкие, уверенные прикосновения действуют на мои зажатые мышцы.

– Здесь так много напряжения…ты не…Ты плохо спишь, не так ли?

Когда я открыл глаза, готовый ответить ей, она провела пальцами по моим векам, заставляя их оставаться закрытыми.

– Не открывай.

Я не стал отмахиваться от ее рук. Она действовала на меня как какое-то джуджу, и, клянусь своей гребаной жизнью, я не был в состоянии остановить ее. Да я и не хотел.

– Поэтому я и пришел к тебе. Твоя музыка…

– Это цистерцианские монахи из Штифт Хайлигенкройца¹⁴. Точнее, их песнопения. Они меня расслабляют. Тебе стоит попробовать послушать…

Я открыл глаза, забыв про ее запрет.

– Меня подобное не расслабляет. Вот почему я и постучал в твою дверь.

– А что могло бы?

Она ничего не сказала на то, что я открыл глаза. Только ее руки расслабились на моих плечах на какое-то мгновение.

– Какая музыка могла бы помочь тебе расслабиться?

– Колтрейн.

Она нахмурилась, выпрямив спину, поглаживая мои мышцы сильнее и настойчивее, и я понял, что она делает это, чтобы не смотреть на меня. Я не мог определить выражение ее лица.

– Ты не любишь джаз?

– Что? Нет, нет, люблю.

Она слегка смутилась, но после ее черты быстро обрели прежнюю мягкость.

– My świenty dziadek.

Я нахмурился, и она извиняюще взмахнула рукой.

– Прости. Я имела в виду – мой прадед. Наша семья из Польши. Иногда какие-то слова и фразы вырываются сами по себе. Так вот, он очень любил Колтрейна.

Она улыбнулась, вспоминая.

– Он, бывало, сидел в своем кабинете, курил сигару, потягивал бурбон и слушал альбом Колтрейна «Спиричуэл». Иногда это был Луи Армстронг, если он, по его словам, хотел «окунуться в атмосферу Нового Орлеана».

Казалось, она потерялась в этих воспоминаниях. Ее лицо было одновременно ласковым и печальным.

– Он мог делать это часами.

– Почему это вызывает у тебя грусть?

Мои слова заставили ее взглянуть на меня, словно она, либо была удивлена тем, что была настолько откровенна, либо тем, что я был настолько наблюдательным.

– Он умер. В прошлом месяце.

Она вздернула подбородок, и ее лицо разгладилось, когда она вновь сосредоточилась, потянулась ко мне, и провела пальцами вдоль моего тела, не касаясь кожи.

– Ему было больше ста лет, и я…очень его любила.

Она пожала плечами, с усилием выдыхая, как будто исключительно по необходимости.

– Теперь Колтрейн навевает на меня легкую грусть.

– Колтрейн и должен вызывать грусть.

Она надавила на мои плечи, и я откинулся на подушки, не придавая значения тому, насколько странно, что я позволяю этой девушке прикасаться ко мне, полностью доверившись, и не пытаясь отгородиться.

– Это то, что делает с тобой хорошая музыка.

Она убрала руки, наклонив при этом голову так, словно не совсем правильно меня расслышала.

– Хорошая музыка заставляет тебя грустить?

– Нет. Хорошая музыка заставляет тебя чувствовать.

Для меня всегда все было именно так. Джаз, блюз, возможно, по-настоящему хороший рэп, такой как Раким¹⁵, «П.И¹⁶.» или Коммон¹⁷ – ритмы старой школы, которые были гораздо глубже, чем то хвастливое кривляние, которое большинство современных исполнителей демонстрировало сейчас. В те времена тексты были посвящены внутренней борьбе и воспеванию красоты того, кем мы являемся и куда следуем. Музыка должна быть стихийной. Она должна быть проникновенной. Все эти мысли проносились в моей голове, но я не собирался читать проповеди какой-то незнакомой красотке, той самой, которая каким-то образом умудрилась завалить меня на спину, окутав меня своим благоуханием и касаясь пальчиками, проделывая со мной какую-то новомодную эзотерическую херню, вспоминая при этом своего дедушку и его вечера с Колтрейном. Черт, я пришел сюда только для того, чтобы заставить ее выключить эти придурочные песнопения. И я это сделал. Мне просто нужно было сбросить пар.

Тогда какого дьявола я не мог сдвинуться с места?

– Возможно.

Прозвучало неуверенно, словно она не прониклась тем, что я сказал.

– Возможно, иногда все происходит именно так. Но я больше не смогу слушать Армстронга или Колтрейна, нюхать сигары Padrón¹⁸ или делать глоток Pappy's¹⁹ без воспоминаний о нем и о том, что его больше нет.

Мне должно было быть все равно. Все, что связано с этой женщиной. Она не давала мне спать четыре ночи подряд. Глядя на нее, и наблюдая за тем, как она ведет себя, словно в жизни у нее полный порядок, несмотря на многоцветный бохо-бардак вокруг, и выглядит так, словно никогда в жизни не знала трудностей, я понимал, что у нас с ней нет ничего общего. Мы с ней совершенно разные люди. Но мне все равно было интересно, через что она прошла и почему она чувствует себя так, как чувствует. Меня не должна была волновать эта женщина. Но, храни меня Господь, она меня волновала.

– Он был хорошим человеком?

Эти слова вырвались из моих уст прежде, чем я успел осознать то, как по-дурацки они могут прозвучать.

Не переставая двигаться, она улыбнулась своей прекрасной улыбкой.

– Самым лучшим.

Она сказала это без всякого сомнения. Она искренне считала, что ни у кого не могло быть лучшего дедушки, и я мог понять ее чувства. Я дал ей возможность насладиться воспоминаниями. Когда ее лицо вновь стало расслабляться, я огляделся вокруг в поисках того, о чем можно было бы поговорить.

– Напомни мне как-нибудь рассказать тебе о моем дедушке.

Мы с моей сестрой Нэт прожили с ним всего четыре года после смерти нашей матери, но эти годы оказали на нас большое влияние. Отец моей матери был хорошим человеком. Он тоже был самым лучшим.

Говоря ей, что расскажу эту историю, я давал обещание, которое не хотел давать, но снова что-то во мне сказало это за меня – что-то странное и нелепое, что побуждало меня убеждать эту женщину, что я еще вернусь. Она не пропустила это мимо ушей, и, похоже, что мое предложение понравилось ей. Хотя она и пыталась сделать вид, что ее занимает исключительно только кисточка на одном из ее ярко-красных покрывал.

– Означает ли это, что ты еще вернешься?

Прежде чем я успел ответить, она пожала плечами, делая вид, что это не имеет значения, но в ее голосе прозвучала дразнящая нотка:

– Означает ли это, что мои песнопения и чистка ауры не отпугнули тебя настолько, чтобы ты никогда больше не захотел заговорить со мной?

Она вернулась к манипуляциям с моей аурой, вся такая деловая, или, по крайней мере, делающая вид. Длинные тонкие пальцы прошлись по моим рукам, снова не касаясь, но приближаясь настолько, чтобы я мог почувствовать тепло ее тела на своей коже. Она придвинулась ближе, и я снова увидел в ее глазах что-то манящее – взгляд, в котором таилась тысяча легенд. Чем ближе она становилась, тем сильнее реагировало что-то внутри меня. И когда она взглянула на меня, вытянув руку вперед, словно желая коснуться моего лица, я понял, что не ответил на ее вопрос.