Текст книги "С тобой навеки (ЛП)"

Автор книги: Хлоя Лиезе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 19 страниц)

– Поговори со мной, – умоляет она, хватая меня за куртку. – Пожалуйста!

Я инстинктивно отшатываюсь и пячусь назад, пока не встаю вне пределов её досягаемости. Я паникую, я так сбит с толку и ошеломлён, что как будто готов выползти из собственной шкуры, если ко мне прикоснутся.

Руни с болью и обидой смотрит на меня. Её лицо искажается. Затем она берёт рюкзак, закидывает на плечо и убегает с поляны.

Впервые я не беспокоюсь о том, как Руни найдёт дорогу домой.

На сей раз это я потерян.

***

Через несколько часов, преодолев дорогу до дома и ничего не запомнив, я вхожу в дом, зная, что она уехала. Я плюхаюсь на стул и тру лицо; резкая, горькая боль скручивает меня изнутри, когда мои мысли становятся унылыми и отчаявшимися.

Мой телефон пиликает, и это сильно раздражает, поскольку я ненавижу этот звук и всегда стараюсь оставить устройство на виброрежиме. Я достаю телефон из кармана, готовясь переключить на беззвучный, но тут вижу на экране уведомления от электронной почты. Уведомления, которые я игнорировал, потому что был слишком занят, упиваясь каждым моментом с Руни.

Я так отчаянно желаю отвлечься от гложущей боли, нарастающей внутри, что разблокирую экран, готовясь погрузиться в подавляющие административные детали и давно игнорируемую корреспонденцию. Счета. Ещё больше счетов. Мой агент, подталкивающий меня (вполне по праву) и желающий узнать, когда будут новые картины.

– Скоро будет много синего и капец какого депрессивного, Эмори, – бормочу я, листая почту. – Сплошь синее, чёрное и серое и…

Мои мысли резко обрываются, когда я вижу тему письма и отправителя. Я вижу новое письмо от исполнителя завещания дяди Якоба. Я открываю письмо и начинаю читать.

«Дорогой мистер Бергман, – значится там. – Ниже прикреплён конфиденциальный файл, который ваш дядя просил переслать вам в первое 13 декабря после заключения вашего брака. Я выражаю свои сожаления, ибо сначала файл не отправился, и теперь я высылаю его заново. Прошу принять мои глубочайшие извинения за задержку».

Нахмурившись, я нажимаю на вложение в письме, начинаю читать и застываю.

– Какого хера?

Аксель,

если ты читаешь это, значит, теперь ты женат, будь то по любви или ради денег. Если правдив второй вариант, то, полагаю, ты не слишком в восторге от меня, и это твоё право. Кто я такой, чтобы просить тебя жениться? Тихий, уединённый дядя Якоб – что мне знать о любви?

Я знаю о ней больше, чем думают все остальные. Чем думали твои бабушка и дедушка, твоя мать, мои друзья. Я женился на Кларе после того, как твоя мать уехала в Штаты, а твои бабушка и дедушка решили продать бизнес. Я переехал в Эстерсунд, где встретил Клару и подружился с ней, несмотря на то, что старался избегать её, потому что безнадёжно увлёкся ей, и я совсем не тот мужчина, которого она захотела бы.

Не буду утомлять тебя деталями, но скажу, что наш брак изначально был заключён не по любви, а ради денег, и это единственная причина, по которой я на него согласился. Клара нуждалась в ком-то, и она озвучила мне практичное предложение – весьма внушительная доля из средств, которые она получит после нашего брака. Средств, в которых я нуждался, будучи голодающим художником в незнакомом городе. Мы поженились в день Святой Люсии (да, это проглядывает мой романтизм – я посылаю тебе это письмо 13 декабря, и написал я его тоже в день нашей годовщины). Мы жили в одной квартире, поскольку так было необходимо для поддерживания образа, и поначалу я это ненавидел. Я привык делать всё по-своему, а Клара не могла не вовлекать меня в свои энергичные размышления и вопросы, в маленькие ужины с её друзьями, в тихие прогулки по вечерам. И всё же где-то по ходу всего этого я позволил себе влюбиться в неё.

А потом я слишком рано потерял её. Так рано, что мне даже не довелось познакомить её с моими родителями, с моей сестрой, с моей дерзкой племянницей и её малышом-братиком – тобой. Она была моим секретом, а теперь она стала моей секретной потерей. Клара вскрыла моё сердце и любила меня, а потом она разбила мне сердце, оставив меня. Я был… безутешен. Я стал затворником. Я отгородился от моей семьи на долгие годы.

Пока твоя мать не потребовала, чтобы я приехал в дом в Вашингтоне, увиделся с моими племянницами и племянниками, повидался с ней. Так что я приехал. И мне было тяжело. Я до сих пор был сердитым, озлобленным, одиноким, и находиться в окружении хаотичной компании людей, которых я знал и любил, оказалось сложнее, чем я ожидал. А потом, в третье утро моего пребывания там, я сидел снаружи дома, рисовал набросок и пил кофе, и тут на улицу вышел ты – тихий и серьёзный, держащий под долговязой ручкой свой скетчбук и карандаши. Ты заметил, как я рисую её… Клару. Твой взгляд скользнул от бумаги ко мне, и я мысленно умолял тебя не спрашивать, потому что мне до сих пор было настолько больно, что сложно говорить об этом.

Ты ничего не сказал. Только кивнул, тихо сел рядом со мной, открыл скетчбук и стал старательно рисовать вместе со мной. И ты делал так каждое утро, пока я был там.

Тогда я понял, что сделаю с деньгами, которые Клара в своей раздражающей милости оставила её мужу на случай её смерти. С деньгами, мысль о трате которых вызывала у меня тошноту. Но мысль о том, чтобы позволить им просто остаться без дела вызывала не меньшую тошноту. Я решил, что оставлю их тебе, и в неком извращённом жесте надежды, космической справедливости или заблуждения (называй как хочешь), я выдвинул условие, которое, как я надеюсь, может дать тебе то, что было дано мне лишь на очень короткое время: любовь.

Я видел в тебе так много от себя, Аксель, и я так легко мог представить, как ты растёшь и веришь в то же, во что я верил насчёт себя. В вещи, которые заставили меня согласиться на брак с кем-то по причинам, совершенно отделённым от любви. Я надеялся, что ошибаюсь, и возможно, я правда ошибался. Возможно, ты безумно влюбился, женился и использовал наследие Клары, чтобы баловать того человека, который завладел твоим сердцем.

А может, я был прав.

И если так, я надеюсь, что твоя история получила более счастливый конец, чем наша. Я надеюсь, что ты хотя бы получил друга и понимание, что каждый из нас заслуживает любить и быть любимым в такой манере, которая кажется нам правильным. Я надеюсь, что если я причинил тебе боль своими махинациями, то ты простишь меня и поймёшь, что это мой последний шанс почтить Клару. Женщину, которая изменила мой мир. Единственную женщину, которую я любил.

Я надеюсь, что если ты нашёл такую же любовь, как и я, то ты её лелеял. И что ты сделаешь всё, что в твоих силах, чтобы защитить эту любовь до тех пор, пока вы оба живы.

Дядя Якоб.

Я закрываю глаза, нетвёрдо дыша сквозь боль, которая разливается по груди, поднимается по горлу и обжигает веки. Слёзы катятся по моему лицу. Затем слёзы превращаются в надрывные, хрипящие вздохи. Но это не рыдание от беспомощности. Это не слёзы отчаяния. Это облегчение. Облечение и любовь, окрашенные капелькой надежды. Потому что это так фундаментально просто: я люблю Руни, и моим страхам не дано права вставать между нами.

Слова моего дяди передо мной, и это именно то, в чём я нуждался… истинные, убедительные и неоспоримые. «Я надеюсь, что если ты нашёл такую же любовь, как и я, то ты её лелеял. И что ты сделаешь всё, что в твоих силах, чтобы защитить эту любовь…»

Я не лелеял нашу любовь и не защитил её. Я испугался нашей любви и защитил себя, и я причинил боль Руни, когда оттолкнул её. Мне явно нужно проработать кое-какое личное дерьмо, пока я разбираюсь, как выразить ей свои извинения… я это знаю. И мои страхи не исчезнут за одну ночь, с этим мне предстоит битва, и это я тоже знаю. Но что самое важное, я знаю, что наша история на этом не заканчивается, что моя ошибка повлияла на нас, но этой ошибке не дано последнее слово.

Я дал обещание женщине, которую люблю – любить и лелеять, сейчас и навеки.

Я покажу ей, насколько серьёзно я это говорил.

Глава 30. Аксель

Плейлист: The Lumineers – Blue Christmas

– ХО! ХО! ХО! Счастливого… – Вигго застывает на пороге шалаша. – Иисусе. Ты выглядишь ужасно, – он оборачивается через плечо к Райдеру и говорит: – Ты сказал, что он выглядел хорошо. Что у него хорошо идут дела. Какого чёрта случилось?

Райдер переводит взгляд между нами, нахмурившись.

– Так и было. Я не знаю.

Вигго закатывает глаза.

– Давай, впусти меня. Подвинься. Счастливого Рождества и всё такое.

Я придерживаю дверь, пока входит Вигго, затем Уилла перед Райдером. Она слегка улыбается и протягивает руку для привычного жеста «дай пять».

– Привет, – говорит она.

– Привет.

Уилла тихая под Рождество, не похожая на привычную дерзкую версию себя. Её мама скончалась вскоре после праздников буквально несколько лет назад, и семья знает, что это время года до сих пор даётся ей тяжело. Я всегда ожидаю от неё этого, но я не уверен, чего ожидать от неё, раз Руни уехала. Вдруг она будет сердиться из-за того, как сильно я облажался.

Я не рассказал Райдеру о случившемся с Руни, и похоже, Руни тоже не рассказала Уилле, потому что та не выглядит расстроенной. Она просто поправляет сумку на плече и говорит:

– Спасибо за эту идею. Не буду врать, я вовсе не скучаю по необходимости лететь куда-то с кучей людей и бабушек на Рождество.

– Верно, – поддакивает Райдер.

– Ну классно вам! – кричит Вигго с кухни, где он уже лезет в приготовленные мамой закуски. – А кому-то пришлось сидеть в самолёте рядом с парнем, который весь полёт ел вяленого лосося.

Следующим заползает Оливер, который тащит столько всякой фигни, что я его вообще не вижу. Методом исключения я понимаю, что это его ноги торчат из-под горы рождественских подарков, которые мои родители отправили почтой вместо того, чтобы упаковывать в багаж – видимо, почту только что доставили.

Мой брат Рен и его девушка Фрэнки уже наверху, разбирают вещи, и мама с папой тоже – они прилетели более ранним рейсом и устроились дальше по коридору в спальне на первом этаже. Зигги, прилетевшая с моими родителями, растянулась на животе перед огнём и читает книгу. Эйден и Фрейя, мои зять и сестра, вышли прогуляться.

Ну, это должна быть прогулка. Эйден не мог держать руки при себе, пока они надевали куртки и сапоги. Я сказал ему, что если он осквернит здешние земли совокуплением на улице, я приду по его душу. На что он показал средний палец и захлопнул дверь.

– Вот, – Оливер сваливает все рождественские подарки мне в руки. – Найди себе применение.

Будь я на это способен, я бы рассмеялся от иронии. После отъезда Руни я беспрестанно занимал себя. Сначала постоянно рисовал, делая паузы лишь для того, чтобы накормить животных, выпустить пса и бездумно съесть батончик гранолы, чтобы оставаться на ногах. Затем я выматывал себя, делая уборку в шалаше и украшая всё к празднику – что угодно, лишь бы отвлечь себя от постоянных мыслей о ней.

Шагая за Оливером, я складываю коробки подарков под рождественской ёлкой, которую я катартически срубил и обвешал всеми украшениями, которые только сумел найти. Новая мишура украшает перила и дверные проёмы по всему дому. Я даже повесил бл*дскую омелу, чем (какая гадость) мои родители пользуются прямо сейчас.

Омела была плохим решением.

– Тут совершенно другая атмосфера, – говорит Фрэнки, спускаясь по лестнице. Она с головы до пят одета в чёрное, если не считать ободка в виде оленьих рожек с бубенцами.

Рен переоделся в поистине уродливый рождественский свитер из тех запасов, что мы держим здесь – вплоть до мигающего носа Рудольфа. Преодолев последнюю ступеньку следом за Фрэнки, он кладёт ладонь на её спину.

– Помимо рождественских украшений? – спрашивает он. – Что ты имеешь в виду?

Фрэнки окидывает повторным взглядом свитер.

– Вау. Ты не врал. Этот свитер кошмарный.

Рен улыбается и сжимает нос Рудольфа.

– Не так ли?

– Мой хуже! – восклицает Оливер. – Надо его надеть. Где они там?

– Наверху, в шкафу, который в коридоре, – говорю я ему. Он уже поднимается, перескакивая через две ступеньки.

– Хм, – Вигго задумчиво хрустит «бутербродом» из крекеров и сыра. – Может, пора пустить в ход костюм кролика из «Рождественской истории». Он до сих пор здесь?

– Нет! – орёт Зигги. – В нём ты выглядишь сумасшедшим.

Вигго играет бровями.

– В этом и смысл. А ещё он чертовски тёплый, а мне нужна максимальная теплота, пока я здесь. Хотя сейчас вроде и так не холодно. Тут всегда было так тепло с одной лишь древесной печкой?

– Да, – вру я. – Это весьма эффективная система обогрева.

Фрэнки окидывает взглядом фойе, прищурившись.

– Всё ощущается иначе, не так ли? В хорошем смысле. Ты генеральную уборку устроил? – спрашивает она у меня. – Зажёг новую свечку? Клянусь, что-то изменилось.

Я цепляюсь за объяснение того, что она уловила.

– Ээ. Ну. Да. Я немного прибрался. Кое-где освежил слой краски. Позаботился о мелочах. Ну знаете, как обычно.

Тыкая в пол своей тростью, она говорит:

– Эта половица точно раньше скрипела.

– Ага. Это тоже исправил.

Рен улыбается мне.

– Ты тут усердно поработал, да?

Я нервно сглатываю.

– Нее. Ничего масштабного.

– Тут определённо меньше сквозит, – говорит Зигги, перекатываясь на спину и не отрывая взгляда от электронной читалки. – Ты прошёлся герметиком по окнам или типа того?

Всё больше членов семьи теперь озирается по сторонам, осматривая помещение, и я чувствую, как мой контроль над ситуацией ускользает. Будь Руни здесь, она бы знала, что именно сделать, как сменить тему, чтобы это казалось естественным. Но её здесь нет. Я послал ей письмо два дня назад, организовал всё, но не получил ни слова в ответ.

Я потираю грудь. Та боль не унималась с тех пор.

– Глинтвейн подогревается, – объявляет мама, спасая меня. – И я достала Скраббл.

– Ооо, – Зигги вскакивает с пола. – Да! Давай, Олли. Ты и я, до победного.

Оливер стонет, добравшись до нижней ступени и одёргивает свитер. Глянув вниз, он меняет улыбку Гринча с озорной на угрожающую, проведя ладонью по пайеткам и изменяя их направление.

– Обязательно?

– Да, – отвечает Зигги и тащит его за собой.

– Ты просто хочешь уничтожить меня своим абсурдно большим словарным запасом заядлого читателя.

– Конечно, – она усаживается за длинным обеденным столом, рассыпая плашки с буквами. – Но нужно же, чтобы кто-то держал твоё эго под контролем.

Оливер косится в мою сторону, и между нами проносится момент понимания.

– В последнее время моё эго не раз усмиряли, – бормочет он.

Зигги бросает на него непонимающий взгляд.

– Ладно. Я сжалюсь над тобой.

Избежав откровенно инквизиционного допроса по дому, я стою в прихожей, испытывая облегчение и оглядывая пространство, пока люди разбредаются и устраиваются на местах. Рен и Фрэнки садятся на диван перед огнём и ведут какой-то приватный разговор, от которого Рен густо краснеет, а Фрэнки гогочет. Райдер передаёт Уилле бокал глинтвейна и обвивает рукой за талию, целуя её в волосы. Она смотрит на террасу с джакузи, и на её губах играет секретная улыбка. Моя мама смеётся, пока папа шепчет ей на ухо, наклоняясь к ней сзади, пока она нарезает салями на кухне.

И внезапно я остро осознаю, что большинство людей здесь использует этот дом для одной преимущественной цели:

Дохрена секса.

Я стону и тру лицо. Ладно. Я продолжу твердить себе, что дом моего детства – это невинное место, которое собирает нас для целомудренной семейной любви. Не то чтобы я только что потратил месяцы и большую часть наследства, которое я получил, женившись на женщине, которую желал и полюбил, а потом расстался на ужасных условиях, и всё это для того, чтобы эти кобелины имели обновлённые удобства и не вредящие окружающей среде изоляционные материалы в период их сексуальных эскапад.

Боже. Чтоб мне провалиться.

– Аксель, – зовёт мама с кухни.

Я сокращаю расстояние между нами и заставляю себя съесть кусочек сыра.

– Привет, мам.

Она сжимает мою ладонь, крепко стиснув.

– Всё выглядит просто прекрасно. Спасибо.

Эти слова пробуждают такое горько-сладкое чувство. Я благодарен за всё, что мне удалось сделать, чтобы подготовить это место для моей семьи. И я сокрушен тем, что не делю это с Руни.

– Спасибо, что приехали.

– О, боже, – говорит она, улыбаясь и добавляя виноград на большой поднос закусок. – Я очень рада взять перерыв от приёма гостей. Я рада, когда все дома, но приехать и всего лишь приготовить еду – это подарок. Единственный подарок, который мне нужен.

Моё нутро скручивает, когда в голове отдаются слова Руни. «Твои родители полюбят твои работы, потому что они любят тебя».

– Кстати о подарках, – говорю я немножко хрипло. Прочищаю горло.

Мама склоняет голову набок.

– Да.

– Я, эээ… – я почесываю шею сзади. – Я кое-что приготовил для тебя. И папы. В качестве подарка на Рождество.

Мама улыбается.

– Хочешь вручить сейчас?

– Наверное, так лучше, – пока я не растерял храбрость.

– Александр, – зовёт мама через плечо. – Подойдёшь сюда?

Папа прерывает разговор с Вигго и присоединяется к нам, обвивая её за талию.

– Что такое?

Мама улыбается ему.

– У Акселя для нас подарок.

Папа тоже улыбается.

– Вот как?

Моя кожа покрывается холодным потом. Вот бл*дь. Зачем я это сделал?

Улыбка мамы становится шире. Папа целует её в висок и смотрит мне в глаза.

– Ну? – спрашивает он. – Давай взглянем!

***

– Почему мама плачет? – спрашивает Вигго, передавая мне пиво. Я беру и осушаю половину залпом.

– Я подарил ей с папой картину.

Его брови взлетают вверх.

– Поправь меня, если я ошибаюсь, но это подразумевает, что ты разрешил им увидеть картину?

– Да, – натянуто говорю я.

Он улыбается.

– Ты наконец-то сделал это. Молодец.

Я делаю очередной большой глоток пива.

– Я чувствую себя говнюком из-за того, что мне так долго было дискомфортно показывать им свои работы.

– Ты не говнюк. Мы все движемся в своём темпе, – говорит Вигго. – Важно, что ты всё же сделал это, когда смог.

– Наверное, – я смотрю в своё пиво и пребываю в таком бл*дском раздрае эмоций. Тронут и в эйфории от того, что моим родителям понравилась картина. Но меня тошнит от того, что Руни не здесь. Что я не получил никаких новостей.

Когда я поднимаю взгляд, Вигго очень пристально смотрит на меня.

– Так когда ты скажешь мне, что так раздирает тебя на куски?

– Что?

– Аксель, – терпеливо говорит он. – Ты попросил нас приехать сюда на Рождество. Ты попросил нас.

– Посредством письма на электронную почту.

– Ты никогда ни о чём не просишь. Ну то есть, не пойми меня неправильно, я рад здесь находиться, если не считать травмы с вяленым лососем на самолёте. Я люблю, когда все собираются вместе, и здорово вернуться к традиции Рождества в шалаше. Но у тебя есть причина, и я не думаю, что она абсолютно счастливая, – его голос смягчается. – Я твой брат, чувак. Я тебя люблю. Я хочу знать.

Я оглядываюсь по сторонам. И поддавшись минутной слабости, бормочу:

– Я влюбился в Руни, а потом реально похерил всё.

Вигго таращится на меня, разинув рот. А потом достаёт телефон и атакует свои сообщения.

– Ты только что разослал парням гифку с бэт-сигналом? – спрашиваю я.

– Тихо. Я слышу, как ты меня осуждаешь, – Вигго убирает телефон в карман. – Собираемся в подвале через пять минут.

– Что? Нет…

Он уходит, небрежно удаляясь из комнаты. Следующий – Рен, он целует Фрэнки, встаёт и потягивается, затем бредёт в сторону подвала. Оливер ноет в кладовке, после чего раздается звук шлепка и «Ой!».

Райдер целует Уиллу в висок, выходит через кухню, прихватывая пиво из холодильника, затем поворачивает за угол.

А потом Эйден заходит в дом с улицы, его тёмные волосы присыпаны снегом, а ярко-синие глаза блестят под очками в толстой чёрной оправе. Он выглядит как взбешённый Люцифер-ботаник.

– Надеюсь, это нечто важное, – рычит он, топая дальше по коридору.

Смирившись со своей судьбой, я стискиваю своё пиво и тоже направляюсь в подвал.

***

– Итак, ты сказал, что любишь её, – резюмирует Вигго, пристроившись на коробке в подвале, который далеко не такой пыльный, как раньше. Я очень надеюсь, что они этого не заметят. Как и свежие участки бетона, указывающие на то, что канализационные трубы были выдраны и заменены. – На протяжении месяца очаровывал её романтикой до посинения. А потом, зная, что она уезжает домой, ты расстался с ней, заранее потеряв её на твоих условиях, а не рискуя отношениями на расстоянии и возможностью потерять её в будущем.

Они все уставились на меня.

– Ээ, – я прочищаю горло. – Я бы сказал, это весьма точно. Да.

Подвал заполняется звуками коллективного неодобрительного шипения.

– Аксель, – Райдер трёт лицо. – Зачем? Она сказала, что любит тебя. Ты не доверяешь ей в том, что она способна поддерживать эти отношения с помощью небольшого планирования наперед и всего-то трёхчасовым перелётом между вами?

Рен вклинивается и говорит:

– Ты пробовал ей звонить? О, погоди. Ты же не звонишь. Сообщений тут не хватит. И писем на электронную почту тоже.

Я открываю рот, но Вигго опережает.

– Определённо никаких писем, – говорит он. – Одно дело – разбираться через письма со своей семьёй из заноз в заднице, но это та ситуация, где нужны грандиозные жесты с дрожанием под дождём. Она заслуживает его слов, сказанных в лицо. Ему надо поехать к ней.

Моё сердце ухает в пятки.

– Что если… гипотетически… я послал ей письмо?

Они все резко втягивают вдох. Вигго морщится.

– Ты этого не сделал. Скажи мне, что ты этого не сделал.

– Сделал.

Вся комната разражается различными звуками отчаяния.

– Но… это не было извинение, – объясняю я. – Это были указания.

Вигго моргает.

– Указания.

Сделав глубокий вдох, я смотрю на свои руки и рассказываю им, что я сделал. Когда я заканчиваю, становится очень, очень тихо.

– Проклятье, – Вигго ставит своё пиво и разводит руки. Думаю, он хочет объятий. Он их не получит. – Это великолепно. Это… Боже, я тобой горжусь.

– Хорошо придумано, – комментирует Райдер.

Рен вытирает глаза.

– Это прекрасно, Акс.

– Можно мне кое-что спросить? – говорит Оливер, подняв руки. Мы поворачиваемся к нему. – Персиковые Трусики – это Руни?

Вигго вздыхает.

– Да, моё милое невинное дитя, это она.

– Я с ними согласен, – говорит Эйден, отталкиваясь от стены. – Думаю, она будет в восторге. Я знаю, что я в основном молчал, но я не так давно был в том же положении, что и ты… ну, образно выражаясь… и если честно, я очень сильно тебе сочувствую, потому что это отстой – эмоциональный аспект, да ещё и необходимость терпеть братское собрание.

– Эй, – Вигго хватает из коробки старую мягкую игрушку и швыряет Эйдену в голову. – Саммит Братьев Бергманов – это место любящей заботы. А не наказание.

Эйден ловит игрушечного чёрного кота, видавшего лучшие деньки, и суёт себе под мышку.

– Это ты так говоришь. Тебе ещё не приходилось быть в центре внимания этого саммита. Я скажу коротко: коммуникация в отношениях – это непросто. Даже когда ты любишь этого человека, это непросто. Когда ты терпишь провал, да, ты извиняешься и прощаешь, ты учишься и становишься лучше, но даже после этого всё не радужно. Иногда ты всё равно продолжаешь лажать.

– Всё равно? – с неверием переспрашивает Вигго.

Эйден медленно поворачивается, пригвождая его ледяным взглядом.

– Да, Вигго. Всё равно. Это и есть работа над отношениями. Это значит быть простым смертным. Однажды, когда ты свалишься со своего идиллического облачка на седьмом небе и упадёшь на землю, ты узнаешь, что любить кого-то – это нечто намного большее, чем читать любовные романы и обладать высоким эмоциональным интеллектом. И если честно, тогда я возьму себе пивка и буду наслаждаться каждой чёртовой минутой этого.

Рен присвистывает.

– Вау. Кажется, у Эйдена давненько накипело.

Оливер смотрит на Эйдена с безграничным восторгом.

– Мне хотелось бы снова пересмотреть этот момент на повторе.

– Возвращаемся к повестке дня, – выразительно напоминает Райдер.

– Точно, – Эйден откашливается, затем швыряет игрушечного кота в сторону Оливера. – Я веду вот к чему: то, что случилось с тобой и Руни – это нормально. Такое бывает. Вы были парой, которая пережила первую ссору, которая на деле являлась просто недопониманием. И теперь вы переживёте этот момент.

Я оглядываюсь по сторонам.

– Вы думаете, это сработает?

Вигго улыбается.

– Эм, ну да, Аксель. Практически уверен, что это сработает.

– Я согласен, – говорит Эйден и хлопает в ладоши. – Что ж, тогда моя работа здесь сделана. Прошу меня извинить, моя жена ждёт меня в нашей комнате с её рождественским подарком, и я надеюсь, что…

– Эй! – орём мы хором.

– Короче, – говорит он с улыбкой. – Я ухожу. Ты справишься, Акс.

Оливер задумчиво гладит игрушечного кота и говорит:

– Знаю, ты беспокоишься, потому что ничего от неё не слышал, и да, ты облажался, но и Руни тоже. Она не осталась и не попыталась поговорить. Она уехала. Может, она тоже пытается придумать, как она хочет извиниться.

– Хорошо подмечено, – говорит Райдер.

Вигго забирает у Оливера игрушечного кота и поправляет бантик-бабочку на его шее.

– Вот тебе идея. Ты реально хочешь запустить мяч в игру?

– Понеслось, – вздыхает Оливер. – Сейчас будет замысловатая бейсбольная метафора.

– Не сегодня, – отвечает Вигго, поворачиваясь ко мне лицом. – Я предлагаю тебе сесть на самолёт. Погнаться за ней. К чёрту нас всех. Мы никуда не денемся. Иди и завоюй свою девочку – то есть, женщину – и привези её обратно.

– Но я не хотел приглашать вас всех сюда просто для того, чтобы бросить.

Райдер корчит гримасу.

– Аксель. Мы будем сидеть тут, вылакаем чересчур много глинтвейна, поспорим из-за настолок, и мы останемся ровно там, где ты нас оставил. Поезжай. Если сам хочешь, конечно.

– Поддерживаю, – отзывается Оливер.

Я встаю, и моё тело переполняется решительной энергией.

– Ладно. Я сделаю это. Ну, хотя бы попробую. Сначала мне придётся найти место на рейс до Лос-Анджелеса за два дня до Рождества.

Вигго мечтательно вздыхает, прижимая кота к груди.

– Это будет эпично романтично. Я это чувствую.

Глава 31. Руни

Плейлист: Edith Whiskers – Home

Через двадцать четыре часа после возвращения в Лос-Анджелес я поняла, что мне нужно сделать. Моё тело ныло от грусти. Я не могла перестать плакать. Я чувствовала тошноту, и в кои-то веки виновата была не моя болезнь.

Я ненавидела то, как я уехала – с таким количеством боли и невысказанных слов между мной и Акселем, рыдая и обнимая Гарри и Скуггу, не зная, вдруг я вижу их в последний раз. Потому что Аксель не хотел меня, по крайней мере, не так, как я хотела его. Я была женщиной, на которой он женился ради выгоды и так невыгодно влюбился.

И снова я оказалась бл*дской ошибкой.

И тогда-то у меня случилось весьма немаленькое озарение: я очень долго пыталась доказать, что я не ошибка; а значит, моё детство, мои отношения с родителями, моё чувство идентичности и Аксель – всё это переплелось в совершенно запутанный комок.

Так что я достала ноутбук, открыла браузер, нашла веб-сайт, который я сто раз открывала и закрывала обратно, пока была в Вашингтоне. На сей раз я отыскала номер телефона. Я набрала его. И записалась на свой первый визит к психологу.

Теперь у меня за поясом уже три сессии. Да, благослови Господь Сью, потому что она трижды выделила мне время за последние шесть дней, ибо я в этом нуждалась. Мне нужно было поговорить о некоторых вещах (хотя я твердила себе, что они остались в прошлом, и лучше не вытаскивать их оттуда), поплакать об обидах, которые я никогда не позволяла себе прочувствовать. Я ещё никогда не проводила столько времени, погрузившись в печаль, и всё же, на удивление, я в порядке.

Ну, нет. Я не в порядке. Но я начинаю узнавать, что могу выживать и будучи не в порядке, и признавать, что я не в порядке – это необходимая часть жизни.

Так что вот она я, за день до кануна Рождества. Привела себя в порядок ровно настолько, чтобы держать в дрожащих руках распечатанное письмо от Акселя. Письмо, которое увидела буквально сегодня утром, когда наконец-то почувствовала себя морально готовой просмотреть свою почту.

Я неуверенно последовала его указаниям. Чувствуя, может, самую крохотную капельку надежды.

Потому что теперь я стою возле бутика-галереи в Санта-Монике – в том же районе, что и дом моего детства. Акс знал, что я планировала провести Рождество здесь.

«Шаг первый, – значилось в письме. – Приди к галерее в 10 утра».

Я смотрю на телефон. Ровно десять.

«Шаг второй. Постучи».

Подняв руку, я стучу. Я слышу стук каблуков, звук отпирающегося замка. Дверь распахивается, и я вижу стильно одетую женщину, которая делает шаг назад и улыбается.

– Вы гостья мистера Бергмана?

Моё сердце бешено стучит.

– Ээ. Да, думаю, да. Ну, в его письме… – сделав глубокий вдох, я успокаиваю себя. – Да. Я его гостья. Руни Салливан.

– Мисс Салливан, – произносит она. – Прошу сюда.

Она запирает за нами дверь, что логично, поскольку галерея работает с двенадцати до шести. Я отказываюсь от её предложения взять мою куртку, затем иду за ней по современному, открытому пространству из холодных белых стен и полов, сверкающих в мягком приглушённом освещении.

– Можете не торопиться, – говорит она на пороге, затем поворачивается и скрывается в коридоре, оставив меня одну.

Я оборачиваюсь через плечо, удивленная её внезапным уходом. Но потом любопытство берёт верх, и когда я поворачиваю за угол…

Весь воздух резко покидает мои лёгкие. Письмо вылетает из моей руки и мягко приземляется на пол.

У меня есть всего момент, после чего глаза застилает слезами, и я злюсь на саму себя, потому что теперь я не могу видеть два холста передо мной, массивные и смелые, единственные картины на всей стене галереи.

Я быстро вытираю глаза, и ко мне возвращается способность видеть.

На одном холсте тьма ночи меркнет, на другом она сгущается, и в обоих случаях она порождается из поразительной тонкой градации оттенков лазури, сапфира и индиго. Скользящие мазки туманно-лавандового просачиваются в насыщенно-сливовый. Спелый абрикосовый цвет расцветает в маслянистых цветах бархатцев. Словно объятия любовника, края светятся деликатными, буквально шепчущими мазками бледнейше-розового, оттенками мягкой кожи, носика котёнка и роскошных пионов.

Он их написал. Аксель написал пейзажи рассвета и заката.

И тогда я вижу его – конверт, выглядывающий из-за уголка заката. На нетвёрдых ногах я наклоняюсь и подбираю оброненную распечатку письма, чтобы прочесть дальнейшие указания.

«Шаг третий: прочти письмо».

Я подхожу к холсту, вытаскиваю конверт и вижу своё имя. Дрожащими руками я вскрываю конверт и достаю бумагу.

Руни,

Если ты читаешь это, то ты получила моё письмо по электронной почте и пришла в галерею, посмотреть на картины, для написания которых мне потребовалось намного больше храбрости, чем я думал. После твоего ухода я знал, что должен сделать это: посмотреть в лицо своим страхам и показать, что ты значишь для меня, сказать, как сильно я сожалею.