Текст книги "Нарушители спокойствия (рассказы)"

Автор книги: Харлан Эллисон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)

IV

Много разных небес подмигивало ему в ответ.

Менестрель сидел на вершине утеса – и ветер трепал его седые волосы, слегка похлопывая грязным подолом выпущенной из брюк рубашки.

С вершины утеса ему было видно, как земля покато опускается вниз – к сверкающей коже распростершегося там дракона – города, что лежал в чаше среди холмов. Дракона, притаившегося там, где когда-то росли буйные травы.

В этом тихом мирке, далеко от алого солнца, что пылало так ровно и ярко, Менестрель сидел и размышлял о множестве видов покоя. И понимал там, где нет мира, покоя никогда быть не может.

Потом взгляд его вновь обратился наверх – к мудрому и вечному прибежищу черноты. И никто не видел, как он подмигнул безмолвным звездам.

Со вздохом Менестрель закинул себе за плечи потрепанный теремин. Инструмент был переделан под переносной – оба стержня изогнуты, а силовой блок вделан внутрь и запаян. Справившись с теремином, Менестрель сразу же зашагал своей характерной походкой странника – чуть ссутулившись и покачивая плечами. Легко спускаясь по склону, он направлялся к ракетодрому.

Здесь, у Края, это место по-прежнему называли ракетодромом – хотя никакими ракетами давно уже не пользовались. В космос теперь отправлялись на странных трубах, что сверкали и посвистывали позади корабля, пока он не вталкивался в немыслимое лоскутное одеяло не-пространства и не исчезал из вида.

Гравий скрипел под ботинками Менестреля – под его прямо-таки ослепительными ботинками, которые он без устали начищал, пока они не начинали отражать сияние дорожных огней и куда более тусклое свечение звезд. Менестрель вечно чистил их и полировал, внося тем самым явственную ноту диссонанса в свой в целом малоопрятный внешний вид.

Ростом Менестрель был очень высок – возвышался почти над всеми, кого встречал в своих бездомных скитаниях. Гибкое, как высоковольтный провод, слегка сутулое тело сразу заставляло предположить в нем внутреннюю энергию и подвижность. Двигался он легкой походкой, что подчеркивала длинноту его ног и неуклюжесть худых рук. Голова при этом напоминала какой-то пузырь, неуверенно балансирующий на слишком длинной и тонкой шее.

В такт с поскрипыванием сияющих ботинок Менестрель что-то негромко насвистывал и мурлыкал. Песня эта была утраченной, давно позабытой.

Он пришел из-за гор. И никто не знал откуда. Никого это, впрочем, и не интересовало.

Но стоило ему прийти, как все принимались слушать. Его слушали почти благоговейно – слушали с отчаянием людей, знающих, что они оторваны от своих родных планет, понимающих, что будут уходить все дальше и дальше, – и редко возвращаться. А Менестрель воспевал космос, воспевал Землю и воспевал тот покой, что остается человеку, остается всем людям – независимо от того, сколько у них рук и какого цвета их кожа, – что остается, когда человек расходует последний клочок Вечности, доставшийся на его долю.

Голос его был полон смертельной тоски – тоски смерти перед тем, как жизнь закончила свою работу. Но в нем звучала и звонкая радость металла под ловкими пальцами, и суровая твердость железо-никелевого сплава – и боль, боль сердца и боль души, что трудятся в одиночестве. Ветер разносил песню Менестреля – проникающую в самую душу, рыдающую во тьме о тысяче миров на тысяче ветров.

Стоило ему прийти – безмолвному, если не считать гудения его песни и стука ботинок по асфальту, – как все прекратили работу. Все смотрели, как он проходит по ракетодрому.

Много лет странствовал Менестрель по звездным дорогам. Однажды он появился невесть откуда – только и всего. Он просто был. И все его знали. Рабочие обратились к нему – и он стал для них чем-то вроде столпа, воздвигнутого средь света и тени. Он шагал не торопясь – а рабочие перекрыли трубопроводы, что подавали радиоактивный корм кораблям, погасили горелки, которыми чистили их металлические шкуры, – и слушали.

Менестрель понял, что все слушают, – и снял с плеч инструмент. Потом с помощью ремня пристроил этот узкий ящик со звучащими стержнями у себя на груди. Пальцы его молили и допытывались, извлекали из стержней песнь души, брошенной в темницу пустоты, оставленной умирать, мучительно рыдающей – и не столько от страха самой смерти, сколько от страха оказаться в одиночестве, когда раздастся последний зов.

И рабочие заплакали.

Они плакали, нисколько не стыдясь своих слез, а соленая влага проделывала светлые дорожки на перепачканных лицах и смешивалась с выступившим от тяжкого труда потом. Погруженные в свои безмолвные мечты, рабочие так и стояли, пока Менестрель к ним приближался.

И, никак не желая понять, что все закончилось, – долгие мгновения спустя – после того, как его причитание уже отлетело далеко к склонам холмов, – они все прислушивались к последним нотам элегии.

Потом неловкие руки принялись вытирать слезы, еще больше пачкая лица, спины медленно повернулись – и люди снова взялись за работу. Казалось, они не могут взглянуть подходящему к ним Менестрелю в лицо – словно взгляд его слишком глубок, слишком пронзителен, что бы так просто его стерпеть. И в этом чувствовалась какая-то смесь уважения и страха.

Менестрель стоял в ожидании.

– Эй! Послушайте!

Менестрель не шевельнулся. Позади раздались осторожные шаги. Наконец к нему подошел астронавт – загорелый, гибкий, едва ли не столь же высокий, что и сам Менестрель. Тот сразу припомнил другого такого же светловолосого парня, которого некогда знал. Сходство было поразительное.

– Простите, Менестрель, не могу ли я чем-то помочь? – спросил астронавт с заметным акцентом жителя далекой Земли.

– Как называется эта планета? – осведомился Менестрель – голосом негромким, будто игла, медленно пронизывающая бархат.

– Аборигенты зовут ее Оди, а на картах она обозначена как Rexa Majoris-XXIX? А что, Менестрель?

– Мне пора двигаться дальше.

Астронавт широко улыбнулся – вокруг его светло-карих глаз тут же изогнулись радостные морщинки.

– Нужно подвезти?

Менестрель кивнул.

Лицо астронавта совсем помягчело, напряженные линии от долгого вглядывания в пространство вечной ночи разгладились, и он протянул Менестрелю руку:

– Меня зовут Квонтри. Я главная шишка на «Духе Люси Марлоу». Если вы не сочтете за труд спеть в дороге для пассажиров, буду рад приветствовать вас на борту.

Высокий мужчина улыбнулся – лицо его на миг словно озарилось сиянием.

– Это не труд.

– Вот и отлично! – воскликнул астронавт. – Пойдемте, я устрою для вас спальное место в рулевом отсеке.

И они направились к кораблю, минуя бригады чистильщиков и шахтных рабочих. Прошли среди ослепительного свечения флуорогорелок и шипящих струй автоматических сварочных аппаратов. Астронавт по имени Квонтри указал на отверстие в гладком борту корабля, и Менестрель взошел на борт.

Квонтри устроил ему спальное место по соседству с топливными баками реактора, отделив купе с помощью электроодеяла, которое он повесил на ограду грузового рельсового пути. Менестрель лег на койку – которой послужил ремонтный верстак – и подложил под голову подушку.

Мгновения улетали неслышно, и погруженный в раздумья Менестрель уже едва ли сознавал, что иллюминаторы наглухо закрываются, радиоактивные добавки поступают по трубкам в ячейки конвертера, а подъемные трубы выталкиваются наружу. Он не отвлекся от своих мыслей, даже когда трубы разогрелись, обращая почву шахты под своей громадой в зеленое стекло. Те самые трубы, что понесут корабль до той высоты, где будет разбужен Пилот, или разбужена, как чаще всего случалось в связи с особенностями этого типа псиоидов, – разбужена, чтобы ввести звездолет в гиперпространство.

Когда корабль оторвался наконец от твердого грунта и со свистящими вспышками труб рванулся вперед, Менестрель лег на спину, позволяя настойчивой руке ускорения вдавить его в еще более глубокую задумчивость. В голове крутились мысли: о прошлом, о более отдаленном прошлом… обо всех прошлых, какие он когда-либо знал.

Потом ячейки конвертера отключились, корабль чуть вздрогнул – и Менестрель понял, что они вошли в гиперпространство. Он приподнялся на койке – а глаза его по-прежнему были далеко-далеко. Мысленно скиталец с головой погрузился в облачную пелену того мира за миллиарды световых лет, мира, что уже столетия был для него недоступен. Того мира, который он уже никогда не увидит.

Есть время бежать и есть время отдыхать – но отдыхать можно и на бегу. Менестрель улыбнулся своим мыслям так слабо, что это и улыбкой было не назвать.

А потом внизу, в машинном отделении, услышали его песню. Услышали ее мотив – такой нужный и укрепляющий, столь созвучный с полетом в гиперпространстве. И механики улыбнулись друг другу с такой нежностью, которую на их суровых лицах было себе даже не представить.

– Славный будет полет, – с улыбкой сказал один другому.

В служебном отсеке Квонтри поднял взгляд на плотно опущенные щиты, за которыми теперь мелькала безумная мешанина не-пространства, и тоже улыбнулся. Предстоял и вправду славный полет.

Пассажиры в каютах прислушивались к странным мотивам доносившейся откуда-то снизу одинокой музыки – и, сами толком не зная почему, тоже вынуждены были признать, что полет и в самом деле предстоит очень славный.

А в рулевом отсеке пальцы музыканта бродили по клавиатуре потрепанного теремина – и никто не увидел, как тот, кого все звали Менестрелем, раскурил сигарету без спички.

Никогда не интересуйтесь, почему увядает салат.

«NEVER SEND TO KNOW FOR WHOM THE LETTUCE WILTS». Перевод: Н.И. Яньков

Я хочу поговорить с вами о рестлинге. Это такое дерьмо. Я никогда не мог понять, как кто-то может быть настолько глуп, чтобы смотреть его, не говоря уже о том, чтобы думать о нем как о чем-то другом, кроме как о постановочной глупости. Я также никогда не смогу понять, почему люди, которые смотрят этих телеевангелистов, не видят в них мошенников, какими они на самом деле являются. Ладно вернемся к рестлингу. Дети такие впечатлительные, и ума у них не на грош. Насмотревшись этого безобразия по телевизору, они, принимая все за чистую монету,  устраивают подобные бои у себя на задних дворах. Они прыгают друг на друга, бьют друг друга стульями, швыряют маленьких детей о стены, бьют коленями в солнечное сплетение других мальчишек. В целом это выходит далеко за рамки тех глупых игр, в которые мы играли, когда были детьми в их возрасте. (И вот вопрос: неужели в этом часовом поясе нет взрослых, которые могли бы видеть, что происходит, и, возможно, предположить, что попадание садовой мотыгой в глаз другому ребенку может помешать его карьере авиадиспетчера в дальнейшей жизни?) Я видел видео снятое одним из этих придурковатых детей, который – вы готовы к этому? – снимая бойню, не был удовлетворен «реальностью» сценария и запустил теркой для сыра в лицо своему «противнику», нарезав лицо парня кубиками на всю жизнь. А он смотрит в камеру и улыбается: «Видите, вот настоящая кровь! Разве это не здорово!?» Из этой истории «нарушителям спокойствия» следует извлечь урок: любопытство к вещам, которыми вам не следует интересоваться, может оставить шрамы на всю жизнь. О, и еще один урок: держись подальше от людей глупее тебя. Если такие, конечно, существуют.

«Вторник?» – удивленно подумал Генри Леклер, глядя на листочек с предсказанием в левой руке, только что вытащенный им из китайского печенья, находящегося у него в правой. Он прочитал еще раз: «Вторник». Затем снова вопросительно подумал: «Вторник? Все и больше ничего?»

Там не было никаких предсказаний о том, что во вторник встретишь свою настоящую любовь, никаких слащавых клише типа «вторник – синоним удачи», никаких предупреждений о нежелательности инвестирования в акции высокотехнологичных компаний во вторник. Ничего. Только узкий, слегка сероватый прямоугольный листок бумаги с напечатанным словом «Вторник» и точкой сразу после него.

Генри пробормотал себе под нос: «Почему вторник? Какой вторник?» Он, рассеянно потянувшись за следующим печеньем, выпустил то, которое держал.

– Черт! – пробормотал он, наблюдая, как печенье быстро опускается на дно его стакана с чаем.

Да, сегодня же вторник.

На блюдце оставалось еще два печенья с предсказаниями. Прикусив нижнюю губу, Гарри положил бумажку со «Вторником» на стол и, взяв еще одно печенье, потянул за край бумажку с предсказаниями, торчащую из завитков теста. Развернул листок и прочитал: «Ты тот самый».

Генри Леклер был недоношенным ребенком. Его мать, Марта Аннет Леклер, не доносила его до конца срока. Семь месяцев и два дня. – Бум и появляется малыш Генри. Этому не было никакого объяснения, кроме капризов женской физиологии. Однако было и другое объяснение: Генри – еще до рождения – был любопытен. Патологически, даже внутриутробно, он был любопытен. Он торопился вырваться из утробы, хотел узнать, что там, снаружи.

Когда Генри было два года, в середине зимы его обнаружили в пижаме на корточках в снегу возле дома – ему было интересно почему падающее белое сверху не просачивается сквозь землю.

Когда Генри было семь лет, его-еле успели спасти. Он качался на бельевой веревке, натянутой в подвале для сушки белья. Генри было любопытно: каково это, когда тебя душат?

К тринадцати годам Генри прочитал все тома британской энциклопедии, огромное количество текстов по всем разделам науки, все материалы, распространенные правительством за последние двадцать восемь лет, и десятки биографий. Кроме того, где-то от семи тысяч восьмисот до семи тысяч девятисот книг по истории, религии и социологии. Романы и книги с карикатурами он не читал.

К двадцати годам Генри стал носить очки с толстыми линзами, и у него начались мигрени. Но его всепоглощающее любопытство еще не было удовлетворено.

Свой тридцать первый день рождения Генри провел раскапывая развалины затерянного города где-то у Мертвого моря. Женат он не был.

Любопытство. Генри Леклеру было интересно практически все. Его интересовало, почему женщины носят на шляпах перья цапли, а не павлина. Его интересовало, почему омары становятся красными, когда их готовят. Его интересовало, почему в офисных зданиях нет тринадцатых этажей. Он задавался вопросом, почему мужчины уходят из дома. Он задавался вопросом, каков уровень накопления сажи в его городе. Он задавался самыми разными вопросами.

Любопытство. Он был беспомощен перед ним. Загнан, обречен этой его зудящей, подавляющей, липкой хваткой.

«Ты тот самый».

– Я тот самый? – Обратился Генри к лежащим на столе листочкам с предсказаниями. –  Я? Я – кто? Кто я такой? О чем, черт возьми, вы говорите?

Внезапно Генри понял, что он не сможет жить не разгадав эту загадку. Что-то здесь было не совсем так. «За этими двумя бумажками, скрывается нечто большее, чем кажется на первый взгляд!» – Так подумал Генри про себя, с потрясающей оригинальностью.

Генри позвал официанта. Невысокий, почти лысый и чересчур надменный азиат прошел мимо еще дважды – по разу в обоих направлениях – и наконец соизволил остановиться возле Генри. Генри протянул ему две бумажки с предсказаниями и поинтересовался: «Кто это пишет?»

Официант что-то буркнул с оттенком беззаботности, но в то же время подчеркнутой наглости.

– Прошу прощения, – сказал Генри, снимая очки с толстыми стеклами и держа их в руке, – но не могли бы вы говорить по-английски?

Официант брезгливо сморщил нос, погладил салфетку, накинутую на предплечье, указал на менеджера, который дремал за кассовым аппаратом и отправился восвояси.

– Спасибо, но счет, пожалуйста.

Официант остановился как вкопанный, расправил плечи, словно ему нанесли особенно сильный удар, и вернулся к столику. Он торопливо выписал чек китайскими иероглифами, за исключением суммы, и бросил его на стол. Бормоча восточные эпитеты, он зашагал прочь.

Генри, сунув в карман листочки с предсказаниями и третье оставшееся на блюдце печенье, быстро нахлобучил шляпу на голову, взял со стула свое пальто и направился к менеджеру. Старик лежал, привалившись к стеклянной витрине, одной рукой крепко держась за выдвижной ящик кассового аппарата. Он проснулся почти в тот момент, когда Генри остановился перед ним. Его рука автоматически потянулась за чеком и наличными.

Генри наклонился к нему и тихо спросил:

– Не могли бы вы сказать мне, откуда у вас такие предсказания? – И показал одно из них. Генри ожидал, что ему снова будут пудрить мозги, как это было с официантом, но менеджер-китаец, не отрывая взгляда от сдачи, которую он давал, сказал:

– Мы покупаем печенье партиями у торговой компании, печенье приходит уже с ними. Хочешь купить дюжину и забрать домой?

Генри отмахнулся от этого предложения и попросил сообщить название и адрес компании. После нескольких секунд раздумий менеджер сунул руку под прилавок и вытащил оттуда большой блокнот. Он открыл его, пробежал пальцем по столбцу адресов и сказал:

– Торговая компания «Сайгон-Сан-Франциско», Бессемер-стрит, 431.

Генри поблагодарил его и вышел на улицу.

– Такси! – крикнул он в поток проезжающих машин, и через несколько минут уже ехал по направлению к дому 431 по Бессемер-стрит.

Багровая хватка холодного любопытства. О боже!

Торговая компания «Сайгон-Сан-Франциско» располагалась в заброшенном складе в безлюдном нижнем конце Бессемер-стрит. В городе эта улица считалась конечной точкой всей известной вселенной. На самой Бессемер-стрит к нижнему концу относились примерно так же. У Генри здание склада вызвало крайнюю степень отвращения. В нем царила тьма, беспокойная тьма.

Окна жалкого строения были, по большей части, разбиты, многие из них заколочены. Само здание сильно накренилось, словно ища поддержки у какого-то обездоленного родственника с западной стороны. Эта западная сторона выходила на пустой, кишащий крысами пустырь. Как, впрочем, и восточная, северная и южная стороны.

– Довольно неподходящее место для действующей торговой компании, – пробормотал Генри, поднимая воротник пальто до ушей. Ветер, обдувающий темное здание и вырывающийся из его разбитых окон, был таким холодным, что пробирал до костей. Генри взглянул на свои наручные часы. Почти одиннадцать часов вечера. Это был час, когда смертельно любопытные разговаривали сами с собой:

 – Хм. Вероятно, в это время никто не работает, ночной смены нет, но, по крайней мере, я могу составить представление о том, что это за место, раз уж я здесь.

Он мысленно ругнул себя за то, что не подумав отправился сюда, в порыве желания разгадать загадку, и у него вырвалось:

– Мне следовало дождаться завтрашнего утра, когда можно было без проблем все узнать. Балбес я балбес. Ну что поделаешь.

Перейдя улицу, освещавшуюся одиноким уличным фонарем с лампочкой без плафона (что впрочем соответствовало всей окружающей обстановке), Генри нервно оглянулся.

Вдалеке, в той стороне, откуда они приехали, он увидел быстро удаляющиеся задние огни такси.

– Какого черта я не попросил его подождать?

У Генри не было ответа на этот вопрос, хотя он, на самом деле, существовал: любопытство затуманило разум. Теперь ему предстоял обратный долгий путь в темноте, на холодном ветру  до ближайшего киоска или, по крайней мере, жилого строения.

Здание нависло над ним. Он подошел к входной двери. Она была надежно заперта – приварен стальной засов, навесной замок.

– Хм. Надо же какие запоры.

Он взглянул на грязную табличку на двери – «НЕ РАБОТАЕМ». Затем удивленно пробормотал «Странно», потому что на уличной грязи были свежие следы от шин грузовика. Следы вели к задней части склада. Генри обнаружил, что его интерес к этой проблеме растет. – «Интересно, интересно, интересно. Не работает, весь разрушен, но все еще получает поставки или вывозит? Все любопытнее и любопытнее».

Он направился по следам грузовика. Там, где они заканчивались, в грязи были несколько прямоугольных углублений. – «Кто-то ставил здесь ящики».

Он огляделся по сторонам. Задняя часть здания выглядела еще уродливее, чем передняя – удивительно, но это было возможно. Все окна, кроме одного, были заколочены, и это одно…

Генри понял, что смотрит на свет, льющийся из окна на верхнем этаже. На мгновение он погас, затем появился снова. Как будто кто-то прошел перед ним.

«Но эта лампочка на потолке, как кто-то может пройти перед ней?»

Его изумление было прервано новыми признаками активности в здании. Из круглого отверстия в стене рядом с окном, совершенно темного, выходили большие клубы слабо фосфоресцирующего зеленого тумана.

«Там, наверху, кто-то есть», – заключил Генри, как настоящий ученый-исследователь.

В Генри Леклере снова вспыхнуло желание во всем разобраться. Проблема крутилась у него в голове. Любопытство, превратившееся в цунами, полностью захлестнуло даже самый крошечный атолл осторожности и самосохранения.

«Так ты говоришь, что я тот самый? Ну, ты сейчас в этом убедишься, потому что я иду!»

Он внимательно осмотрел заднюю часть здания. Дверей не было. Но окно на первом этаже было разбито, и доски болтались. Притащив два старых ящика из мусорного контейнера, стоявшего не далеко, поставив их друг на друга, он как можно бесшумнее оторвал доски и забрался в здание. Любопытство – это весьма опасная вещь, ведь вы слышали, что оно убивает кошку?

Внутри была кромешная ночь, эбеново-черная, без блеска, абсолютная темнота. Генри поднял зажигалку и чиркнул ею, позволив пламени осветить помещение на несколько секунд.

Сломанные ящики, старые газеты, паутина, пыль. Место выглядело заброшенным. Но ведь он видел, что на последнем этаже горел свет.

Он поискал лифт. Бесполезно. Вот похоже лестничный проем, но он заложен кирпичом. «Что за ерунда?». – Генри раздраженный сел на упаковочный ящик.

Затем до него донесся странный звук. Как-будто кто-то чем-то подавился и не может прокашляться. Затем опять и опять. – «Да. Кому-то явно очень плохо».

– Пламмис! – дрожащим фальцетом выругался чей-то голос.

Генри прислушивался еще с минуту, но больше до него не донеслось ни звука.

– Но, это была ругань, – пробормотал Генри себе под нос. – Я не знаю, кто это делает и откуда это исходит, но это, несомненно, чей-то эквивалент «черт возьми!».

Он начал искать источник голоса. Когда он приблизился к одной из стен, послышалось вновь:

– Пламмис, вальтс эр веббел эр веббел эр веббел… – и затем невнятное бормотание.

Генри посмотрел вверх. Сквозь неровную дыру в потолке пробивался свет, очень слабый. Он шагнул прямо под него, чтобы лучше рассмотреть… и его тело понеслось вверх через множество подобных отверстий во многих подобных потолках, пока его голова с силой не ударилась о полированную металлическую пластину потолка верхнего этажа.

– Ааааа! – простонал Генри, рухнув на пол и схватившись за ушибленную голову, за смятую шляпу.

– Надо же, явился! – возмутился дрожащим фальцетом голосок. Генри огляделся. Комната была заполнена машинами странной формы, установленными на металлических верстаках. Все они гудели, щелкали, задыхались, мигали и булькали. Но затем опять этот приступ продолжительного кашля и «Пламмис! Вальтс эр веббел…» – то есть явно проклятия, фальцетом, неистовые.

Генри еще раз огляделся. Комната была пуста. Он посмотрел вверх. Оно сидело там, скрестив ноги, в воздухе, примерно в шести дюймах от потолка.

– Вы… – Продолжение фразы застряло у Генри где-то в горле.

– Я Эггзаборг[13]13
  Борг – представитель вымышленной высокотехнологичной псевдо-расы в телесериалах «Звёздный путь»


[Закрыть]. Для тебя я представитель высшей расы, если ты понимаешь, что это такое.

– Вы… – Генри попытался еще раз.

– Да, ты правильно думаешь. Я вторгаюсь на Землю, – отрывисто сказало существо. Хотя это даже отдаленно не соответствовало тому, о чем думал Генри.

Генри присмотрелся к собеседнику повнимательнее. – Маленький, не более двух футов ростом, почти гном, с длинными узловатыми руками и ногами, заостренной головой и огромными голубыми, как у совы, глазами с мигающими веками. В центре лба у него мягко покачивалась тонкая антенна, заканчивающаяся пером, светло-голубым.

«Голубое, как яйцо малиновки», – совсем не к месту подумал Генри.

Нос у существа был тонкий и прямой, с тройными ноздрями, нависающий над плотно сжатым ртом. Щеки пухлые, как у херувима. Бровей не было, волос на голове не было. Его уши были заострены и посажены очень высоко на черепе.

На нем был облегающий костюм ярко-желтого цвета, а к груди была приколота огромная пуговица, размером в половину его груди, на которой ясно читалось: «ЗАВОЕВАТЕЛЬ».

«Завоеватель»  поймал взгляд Генри и произнес несколько смущенно:

– Пуговица. Сувенир. Придумал для себя. Не могу удержаться от напыщенности, время от времени поддаюсь высокомерию. Привлекательно, правда?

Генри наморщил лоб, тряхнул головой, позволив своим очкам с толстыми линзами немного соскользнуть с носа, крепко зажмурил глаза, надавил на них ладонями:

– Нет, мне все это мерещится. Видимо я болен. Галлюцинации. Сильно, сильно болен.

Дрожащий фальцет перешел в щебечущий смех:

– Хорошо. Уже достаточно хорошо! Но только подождите три тысячи лет, только подождите!

И далее Генри услышал довольное фырканье. Он приоткрыл левый глаз: Эггзаборг беспомощно крутился в воздухе, держась за то место на своем теле, где должен был находиться живот. Мальчик, одурманенный своим весельем, слегка ударился о потолок и на лицо Генри посыпалась штукатурка. Он почувствовал, как она прохладно пощекотала его веки и нос.

«Штукатурка настоящая. Следовательно, этот Эггзаборг тоже должен быть настоящим. Это очень похоже на большие неприятности».

– Вы написали эти предсказания? – Генри показал листочки.

– Предсказания? Предска… а-а! Ты, должно быть, имеешь в виду разрушители психики, которые я кладу в печенье! – Существо потерло друг о друга длинные тонкие пальцы. – Я знал, говорю я, я просто знал, что они принесут результаты! – На мгновение он задумался, затем вздохнул. – Все шло так медленно. Я на самом деле пару раз задавался вопросом, действительно ли я преуспеваю. Ну, на самом деле, не раз и не два. На самом деле, около десяти или двадцати миллионов раз! Пламмис!

Он опустил плечи и сложил свои узловатые руки на коленях, задумчиво глядя на Генри Леклера. – Бедняжка, – сказал он. (Генри не был уверен, имел ли в виду пришелец его… или себя самого).

Поскольку комментарии «Завоевателя» были непонятны в свете любых исторических завоеваний, о которых Генри когда-либо читал, он решил, прежде чем пытаться разобраться в этой бессмыслице, изучить повнимательнее окружающее. Это должно помочь решить головоломку. Так он действовал всегда – последовательно, шаг за шагом

Генри поднялся на ноги и, пошатываясь, подошел к машинам. Все время поглядывая вверх, чтобы не упустить из виду Эггзаборга.

Похожий на трубку аппарат, установленный на восьмиугольном корпусе, выплевывал через отверстие пуговицы. От вида аппарата у него зарябило в глазах. Пуговицы были разного размера, цвета и формы. Пуговицы для рубашек, пуговицы для пальто, промышленные пуговицы для герметизации швов, пуговицы для кепок, пуговицы для брезентовых палаток, пуговицы экзотического назначения. Множество пуговиц, все виды пуговиц. Многие из них были с трещинами, или края отверстий для ниток были заострены настолько, чтобы нить порвалась. Все они попадали в желоб с отверстиями, распределялись по группам и через прикрепленные трубки попадали в картонные коробки на полу. Генри моргнул.

Второй станок выполнял вообще какую-то странно-непонятную операцию. – Маленькое вращающееся колесико проделывало на гвоздях почти невидимые канавки на разных расстояниях от их шляпок. После чего гвозди падали в ведро. Генри дважды моргнул и помотал головой.

Другие аппараты производили такие же мелкие, непонятные, но явно пакостные операции. Один из них, весь из стекла, отчаянно булькал и чрез дыру в стене выплевывал наружу клубы светящегося зеленого тумана. Генри видел это снизу, когда только подошел к зданию.

– От этого увядает салат, – с гордостью сообщил Эггзаборг.

– Увядает салат??

Эггзаборг выглядел шокированным:

– Ты что же думаешь, что салат вянет сам по себе? Правда, ты так думаешь?

– Ну, я никогда не задумывался об этом… то есть… еда гниет, она портится сама по себе… э-э, по своей природе… энтропия… не так ли? Не так ли? Конечно, так и есть, да?

– Бедняжка, – повторил пришелец, выглядя еще более задумчивым, чем раньше. В его глазах светилась жалость. – Это почти как пытаться победить в скачках резвых скакунов, сидя на очень медлительном пони.

Генри чувствовал, что настал подходящий момент, но, поскольку «Завоеватель» явно не был человеком, ему придется действовать осторожно. Инопланетный разум. О да, в этом-то все и дело. Пришелец из другого места Вселенной. Инопланетное существо. Да, действительно. Он никогда не должен забывать об этом. Вероятно, это может быть очень опасный инопланетный разум. Хотя сейчас он не выглядит опасным. Но, с другой стороны, с этими инопланетными разумами наверняка никогда ничего сказать нельзя. Орсон Уэллс знал, что с этими коварными инопланетными разумами всегда нужно быть настороже.[14]14
  Джордж Орсон Уэллс (1915-1985) – американский кинорежиссёр, актёр, сценарист.
  Работал в театре, на радио и в кино. Он поднял на уши всю Америку постановкой «Войны миров». Радиоспектакль, который Уэллс вел в одиночку, отличался таким реализмом, что слушатели всерьез поверили, что на США напали полчища марсиан, а вся постановка – это включение прямого эфира с места событий. Шум был огромный. Люди на полном серьезе впадали в панику, телефонные линии министерств и служб раскалялись до красна – жители требовали прояснить обстановку и принять меры против иноземного вторжения.


[Закрыть] По-моему вот вполне безобидный вопрос:

– Ну, хорошо, значит, у нас вянет салат. Ну и что? Как это поможет вам завоевать Землю?

– Дезорганизация, – многозначительно ответил Эггзаборг, зловеще указывая пальцем на Генри. – Дезорганизация и деморализация! Подрывает ваши позиции! Заставляет вас колебаться, выводит из равновесия, заставляет сомневаться в фундаментальной структуре вещей: гравитации, энтропии, времени приготовления. Наносит удар по самим основам вашей безопасности! Хе-хе! – Он усмехнулся еще несколько раз и сложил руки на груди. Так он повторил много раз: усмехнется, разведет руки и вновь сложит их на груди.

Генри начал понимать, насколько чуждыми на самом деле были мыслительные процессы этого пришельца. Хотя Генри и не осознавал психологического значения увядшего салата, для чужака это, очевидно, имело большое значение. Очень большое. Это надо иметь ввиду. Хотя ясности это не прибавляло. Нужно попробовать другой метод. Может если его слегка разозлить, он скажет что-нибудь более существенное?

 – Деморализация, гравитация, энтропия, что за ерунда, не понимаю. Ты просто сумасшедший фокусник или… или что-то в этом роде. Ты совсем не тот, за кого себя выдаешь. Кстати, – ехидно добавил Генри, – кто ты такой, черт возьми?

Эггзаборг подпрыгнул от возмущения в воздухе, ударившись остроконечной головой о потолок. Посыпалась штукатурка:

– Пламмис! – выругался он, массируя череп. Его усики начали заметно увядать, словно листья салата. Он был в ярости:

– Ты смеешь подвергать сомнению мотивы, махинации, методологию и… и… – он подыскивал подходящее слово, – мощь Эггзаборга? – Его лицо, голубоватого, приятного небесного оттенка, становилось зеленым прямо на лазах. – Дурак, тупица, слабоумный, глекбунд, неотесанный болван, придурок! – Слова срывались с языка и обжигали лицо Генри. Он съежился и подумал, что это, возможно, был не самый умный подход.