Текст книги "Парус и буря"

Автор книги: Ханна Мина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 21 страниц)

– Лучше Абу Хамида, пожалуй, никто не сумеет разнюхать, где что происходит.

– Оставьте вы его в покое! – засмеялся Исмаил Куса. – У него своих забот много. Никак не может успокоиться, что Германия потерпела поражение. Сидит в кофейне мрачный и молчит или же ругает правительственный блок на чем свет стоит.

– Нам нет дела до его чувств к правительственному блоку, – сказал Кямиль. – А со счетов сбрасывать его не стоит. Разве Абу Хамид меньше нас любит родину? Или он не патриот? Он так же, как все мы, ненавидит французских и английских колонизаторов. И на Германию надеялся только как на освободительницу от них. И если человек заблуждался, это не значит, что мы должны от него отворачиваться. Пусть Надим с ним поговорит и выяснит, чем он сейчас дышит. Тем более что Надим с ним связан деловыми отношениями.

– Что же, я готов, – отозвался Надим, – но только вместе с тобой, Кямиль.

– Пожалуйста, я не отказываюсь.

– Желаю вам успеха!

– И вам тоже!

– До встречи!

– До встречи с победой!

– Благослови вас аллах, и пусть успех сопутствует вам! – промолвил служитель мечети Мустафа.

За весь вечер Мустафа не издал ни единого звука, это были его первые слова.

ГЛАВА 6

Выйдя из дома Каабура, Таруси вместе с Кямилем направились в сторону моря, прошли мимо государственной больницы и свернули к порту.

– Скажи, Абу Зухди, как это ты очутился на этом собрании? – спросил Кямиль.

– Наверное, так же, как и ты, – ответил Таруси.

– Для меня это дело привычное. А ты ведь сейчас занят по горло подготовкой к плаванию. К тому же я знаю, что ты терпеть не можешь всяких собраний.

– Это верно, я их не люблю. По-моему, дело всегда лучше слов. Но сейчас понял, что, прежде чем приняться за дело, его надо хорошенько обсудить. С кем поведешься, от того и наберешься. Я за эти годы кое-чему научился у вас. Если хочешь, я готов признаться, что прежде был не прав.

– Тут виноват не ты, а те, кто видел в Гитлере нашего избавителя. Сами верили и других пытались обратить в свою веру.

– Нет, меня-то обратили в другую веру!

– Кто же это толкнул тебя на такое богоотступничество?

– Мир не без добрых людей. Умные люди вроде тебя. Без вас я ходил бы слепым до сих пор. Вот Абу Хамид и сейчас все еще обвиняет бывших своих единомышленников в предательстве. И меня тоже. Костит нас на чем свет стоит. Говорит, что мы изменники.

– Ну а ты в свое оправдание что говоришь?

– А ничего… Гитлеру я никогда не симпатизировал. Тем более я не мог в него верить. Ведь Гитлер и Муссолини – одного поля ягода. Кто убил Омара Мухтара? Муссолини! С Абу Хамидом я был в компании, пока не появился ты.

– Значит, Абу Хамид прав. Конечно, ты не изменник, но взгляды-то свои ты изменил.

– А сам Абу Хамид, думаешь, не переменился? Он больше не ругает русских и немцами не восхищается. Недавно в разговоре все хвалил тебя. Кямиль, говорит, светлая голова, раньше всех сказал, что Гитлера разобьют.

Кямиль улыбнулся.

– Таким, как Абу Хамид, нужно только вовремя открыть глаза. Он честный человек и просто заблуждался. Он рассуждал так: Франция и Англия наши враги. Раз Германия воюет с ними, значит, она наш союзник, а Гитлер – наш друг. Ведь из Берлина по радио все время твердили, что Гитлер друг арабов. А на деле он не друг, а самый заклятый враг всех народов, в том числе и арабов. Диктатор. А наш народ не любит диктаторов. Время их прошло. Мир изменился. Да и люди стали теперь другими…

– Я вижу, куда ты клонишь, – прервал его Таруси. – Хочешь, чтобы и я прозрел до конца. Но ведь я никогда, наверное, не стану философом, – усмехнулся Таруси. – Ты говорил правильные вещи. Однако твои слова не столько остаются у меня в голове, сколько западают в сердце. Я люблю свою родину – вот и вся моя философия. Готов за нее бороться, не вдаваясь в рассуждения. И бороться самоотверженно, не жалея своих сил и жизни.

– Вот за эту твою искренность я тебя и люблю.

– Я искренен, потому что и ты всегда откровенен со мной. Говоришь прямо, что думаешь. Этим и подкупаешь людей. Мне Касем Джаро сам рассказывал, как ему поручили избить тебя. А ты пришел в кофейню и, увидев Касема с приятелями, вместо того, чтобы скрыться, подсел к их столику. Поговорил с ними, и Касему стало вдруг стыдно. После этого он никому не позволяет сказать хоть одно слово против тебя.

Этот случай был хорошо памятен Кямилю, хотя с тех пор прошло уже много времени.

– Меня всегда поражает твоя убежденность и выдержка, – признался Таруси. – Ты никогда не теряешь самообладания, даже когда тебе одному приходилось держать бой с приятелями Абу Хамида. У тебя хватает терпения целыми часами объяснять что-то неграмотным рыбакам и рабочим порта.

«Значит, тебя привлекают не идеи, которые я отстаиваю, а мои личные качества, – подумал Кямиль, – мое отношение к людям… Впрочем, какая разница? Разве идеи существуют сами по себе? Они должны воплощаться в поступках человека. В отношениях между людьми…»

На перекрестке, у губернаторского дворца, они распрощались. Учитель пошел в сторону крепости, а Таруси зашагал вниз, к морю, к себе в кофейню.

Хотя было уже за полночь, в кофейне все еще сидели посетители. В основном это были рыбаки, которые по своему обыкновению собрались в углу около Халиля Арьяна. Один из них рассказывал о своем сегодняшнем улове, утверждая, что нет лучше рыбы, чем морской окунь. С ним не соглашались. Халиль, стараясь перекричать всех, расхваливал султанку.

– Султанка потому и называется султанкой, – кричал он, – она султан для всех других рыб!

– Э, бросьте вы спорить, братцы! – вставил свое слово пожилой рыбак, который занимался ловлей в реке. – В море – это не рыба. Вот форель – это рыба.

– В пресной воде разве рыба, – перебил его другой рыбак. – По мне, нет ничего вкуснее угря. Он слаще молодого барашка!

– Тьфу на твоего угря!

Мнения разделились. Одни отдавали предпочтение морской, другие – речной рыбе. Спор затягивался. Его могли не кончить и до утра. Таруси вышел на улицу, хотя подобные споры никогда его не тяготили.

«Вот их, наверное, не мучают сомнения, – подумал он. – Они любят свой промысел. Находят в нем счастье. Да и я сам не знал никаких мук и был счастлив, когда ходил в море, как они. А сейчас у меня появились какие-то новые заботы. Отчего? Ведь раньше меня нисколько не интересовало, что происходит в мире. Это меня не касалось. Что мешает мне теперь бросить все и отправиться в плавание? Что?..»

Таруси подошел к обрыву. Сел на свой излюбленный камень. Закурил. Мысли его невольно возвращались к тому, что он слышал сегодня вечером в доме Каабура. Вот-вот в городе могут начаться события. И неизвестно, как они будут развиваться, чем кончатся.

С Рахмуни они договорились, что Таруси пойдет в рейс сразу же после его возвращения из Александрии. Но сейчас появились новые, непредвиденные обстоятельства, связанные с возможным выступлением Муршида. Со дня на день можно ожидать решительной битвы с французами. Разве можно покидать город в такое неспокойное время? Купит ли кто кофейню – до нее ли теперь людям? Но даже если и удастся ее продать, он все равно не сможет уехать, пока не доставит в город оружие. Ведь он сам вызвался это сделать. Никто его за язык не тянул. А теперь, если он уклонится от этого, его назовут болтуном, подумают, что струсил. Скажут: «Улизнул Таруси, испугался. Он герой на море, а на берегу только в своей кофейне может воевать!» Тогда любой из его недоброжелателей постарается очернить его, как сможет. Для них это отличный повод.

«Нет! – твердо решил Таруси. – Сейчас уезжать мне нельзя. Я должен остаться по крайней мере до тех пор, пока не прояснится обстановка. Закончу все свои дела. Выполню свой долг. Внесу свою лепту в общее дело. Буду биться вместе со всеми до конца, сколько бы эта битва ни продолжалась…».

Море дышало глубоко и ровно, точно во сне. Волны тихо роптали, будто жалуясь берегу на свою судьбу, и, не найдя у него сочувствия, со вздохом откатывались назад. Таруси казалось, что они звали и его с собой туда, в море. «Зовут в море, а сами тянутся к берегу», – грустно улыбнувшись, подумал Таруси.

Ночь спешила на свидание с утром и в преддверии радостной встречи становилась все светлее и прозрачней. Рыбаки уже покинули кофейню, так, очевидно, и не закончив свой нескончаемый спор. Да и так ли уж нужно подводить черту? Они вернутся еще к этому разговору и завтра и послезавтра. Много, много раз. Ведь они ловят рыбу каждый день. И каждый день случается что-то. Новый улов – новое приключение, новая удача – новые невзгоды. Рассказывая об этом, они опять будут ссориться, спорить, доказывать, разубеждать. Потом придет новый день. С новыми надеждами, с новыми разочарованиями. И так до конца жизни. Таруси любит эту жизнь и дорожит ею, и она стоит того, эта жизнь, несмотря на все тяготы, беды, волнения и невзгоды.

ГЛАВА 7

Абу Хамид сосредоточенно бил молотом по раскаленному куску железа, будто наказывая его за излишнее упрямство. Брусок был красным, как угли, из которых его только что вытащили клещами. Абу Хамид, по пояс голый, вспотевший, настолько был увлечен работой, что не замечал ни жары, ни резкого запаха жарящегося где-то рядом мяса, ни беспорядка, царившего у него в кузнице, ни базарного многоголосого шума, ни пронзительных криков Абу Самиры. Не сразу заметил он и вошедших в кузницу Надима Мазхара и учителя Кямиля. Но, увидев их, засуетился, захлопотал, усадил на лучшие места, какие только можно было найти в кузнице, а сам устроился перед ними на полу. На лице Абу Хамида светилась счастливая улыбка, вызванная нежданным приходом таких уважаемых и, надо сказать прямо, редких для него гостей.

– Добро пожаловать! Добро пожаловать! – повторял взволнованный Абу Хамид. – Милости просим! Рад, очень рад таким дорогим гостям. Какой счастливый случай привел вас сюда? Чем могу быть вам полезен?

– Да, Абу Хамид, нам нужна твоя помощь, – ответил Надим.

– Сейчас нам тебя не хватает, как луны в темную ночь, – добавил Кямиль, щуря в усмешке глаза.

– Слуга ваш покорный, располагайте мною. Ваш визит для меня, как солнце в ненастный день. Один аллах ведает, как рад я вам!

Абу Хамид вытер руки о фартук, достал из кармана табакерку и протянул ее Надиму. Взяв щепотку табаку, Надим передал ее учителю. Абу Хамид тем временем вышел на улицу и заказал кофе. Вернувшись, он опять сел, поджав под себя ноги, но тут же вскочил и, подбежав к двери, крикнул:

– Абу Самира! Нельзя ли потише – у меня гости!

– Слушаюсь! Будь спокоен, Абу Хамид, больше моего голоса ты не услышишь!

Однако не успел Абу Хамид усесться поудобней, как за стеной опять послышались громкие заклинания Абу Самиры, сцепившегося с очередной покупательницей:

– Сестрица, я тебе уже сто раз говорил и еще раз повторяю: у меня цены твердые, установленные раз и навсегда. Понятно тебе?

– Нет, не понятно! – еще громче закричала женщина. – Где это видано, такие цены! Совести у тебя нет!

В ответ Абу Самира разразился драматическим хохотом. Абу Хамид, не выдержав, опять подскочил к двери.

– Я же тебя просил, Абу Самира, не шуметь. У меня гости. Дай нам поговорить спокойно!

– Ради аллаха, Абу Хамид, клянусь своими усами и жизнью твоих дорогих гостей, что больше ты меня не услышишь. И пусть отсохнет мой язык, если я издам хоть звук!

– Да оставь ты его в покое, – вмешался Надим, – Пусть кричит, ведь он голосом зарабатывает себе на хлеб. А и замолчит он, шуму на базаре все равно не убавится.

Принесли кофе. Только после того, как чашки опустели, Надим наконец перешел к делу.

– Слышал, Абу Хамид, Муршид опять зашевелился. Не сегодня завтра придется давать ему бой.

– И ему и французам, – вставил Кямиль, – Вот мы и решили объединиться, чтобы действовать сообща, плечом к плечу. Каждый будет помогать, чем только сможет. Как ты на это смотришь?

Абу Хамид, скромно потупив глаза, помолчал, потом спросил:

– А чем я могу помочь? Кто я сейчас такой? Мое мнение никого теперь не интересует. Какой от меня вам будет толк?

– Не наговаривай на себя, Абу Хамид, – возразил Надим. – Все это вздор. Люди к тебе всегда прислушивались. И сейчас они помнят тебя. Вчера все в один голос хвалили тебя, говорили о тебе только хорошее…

– Даже Исмаил Куса?..

Надим заговорщически подмигнул Кямилю, дескать, вступай теперь ты, пока не поздно, не то хозяин оседлает своего любимого конька, а уж тогда его не остановишь.

– А что Исмаил? – простодушно спросил Кямиль. – Разве он не такой патриот, как ты? Ему тоже родина дорога. Нам всем очень скоро придется защищать ее от французов или Муршида. Для этого нам надо быть всем заодно. Помогать друг другу. Иначе с нами расправятся поодиночке.

Кямиль рассказал Абу Хамиду о вчерашнем совещании. Объяснил ему, что люди разных политических взглядов могут и должны объединиться для борьбы против общего врага. Рассказал о всеобщей забастовке в Дамаске.

– Почему забастовка увенчалась успехом? Потому что выступили все сообща, под одним лозунгом, с едиными требованиями. Различие взглядов не помешало людям объединиться, и они одержали победу. Нам тоже нужно объединиться, ибо предстоит сражение сразу с двумя противниками: и с французами, и с Муршидом.

– А про англичан ты забыл?

– Нет. Их, разумеется, тоже надо учитывать. Они только делают вид, будто их ничего не касается. Но верить им нельзя. Их лицемерие и коварство нам хорошо известны. Они только ждут удобного случая, чтобы занять место французов. Так что, воюя с французами, мы не должны забывать и об англичанах, но это как бы второй эшелон.

– Ну а как правительство?

– Говорят, будто бы и оно так думает.

– И вы верите этим лгунам, этим прихвостням, которые цепляются за власть?

Надим, пряча улыбку, снова подмигнул Кямилю: все-таки Абу Хамиду удалось вспрыгнуть на своего любимого конька!

– Сейчас, как никогда, важно объединение, – говорил Кямиль. – Это понимают все. Тот, кто останется в стороне, – предатель общенациональных интересов. Предстоящая борьба – это лучший экзамен, где будет проверяться патриотизм!

– Ну а что я должен буду делать? Какой помощи вы ждете от меня?

– Мы полагаем, что ты сумеешь кое-что разузнать о Муршиде. И чем больше узнаешь, тем лучше. Нам очень важно быть в курсе его планов.

– Это я могу! Завтра же закрою свою кузницу и отправлюсь собирать сведения.

– Молодец, Абу Хамид! – воскликнул Надим, – Мы верили в тебя. Прав Кямиль: ты золотой человек!

– Наш народ вообще золото! – возбужденно произнес учитель.

– Это верно, – согласился Надим. – Большинство людей – искренние патриоты. Но не хватает у многих решительности. Надо их раскачать, подтолкнуть…

– Нет, просто наши люди очень эмоциональны и в то же время простодушны, доверчивы. Но долго их обманывать нельзя. Они сердцем чуют, где правда, а где ложь…

За стеной снова раздались вопли Абу Самиры. Абу Хамид подскочил как ужаленный и, распахнув дверь, закричал:

– Да заткнись же ты наконец, Абу Самира. Я оглох от твоего крика!

Абу Самира, сделав испуганные глаза, нырнул головой в один из многочисленных сундуков с овощами, затем, выпрямившись, приложил ладонь ко рту, как бы давая молчаливую клятву, что отныне будет нем как рыба. Абу Хамид, конечно, прекрасно знал, что через несколько минут он опять забудет о своей клятве и примется орать пуще прежнего. Но Абу Хамид должен был на него прикрикнуть, хотя бы для того, чтобы показать таким важным гостям, как Надим и Кямиль, что он тоже обладает здесь достаточной властью и авторитетом, необходимым для выполнения любого важного задания и ведения политической работы.

После того как он перестал посещать кофейню Ибн Амина в Шейх Захире, где над ним постоянно посмеивались из-за его «несчастной любви» к Гитлеру, он замкнулся, ушел, как он говорил, в подполье. Свою «партию», однако, сохранил. В ней, правда, состоял теперь только Абу Самира. Все невысказанные обиды, всю накопленную желчь, всю злость и презрение, которые он питал к своим бывшим единомышленникам, предавшим его, Абу Хамид откровенно мог высказать только Абу Самире. И ему очень хотелось, чтобы тот был свидетелем его реабилитации. Чтобы тот услышал, как сам Надим и Кямиль назвали его «золотым человеком». Он радовался своей победе больше, чем в свое время радовался победам Гитлера. К нему пришли за помощью – значит, тем самым признали и его прошлые заслуги как последовательного борца против колонизаторов. Он и сейчас готов доказать свою преданность делу борьбы за независимость. Абу Хамид с воодушевлением заговорил о том, что готов сделать гораздо больше того, о чем его просят. Вынужденное безделье совсем измучило его.

– Вы только скажите, что нужно сделать! Бросить бомбу? Заложить взрывчатку? Поджечь французские казармы? Я на все пойду. Можете на меня положиться. Готов даже жизнью пожертвовать.

– Обожди, обожди, Абу Хамид, – остановил его пылкие излияния Кямиль. – Нам нужны не только взрывы и пожары. Для этого еще не пришло время. Мы должны сначала провести подготовку. А это можно делать исподволь. В первую очередь необходимо выяснить намерения противника. Узнать все, что происходит в Джубе, в лагере Муршида… У тебя есть там клиенты?

– В Джубе нет, но есть в Хиффе – это совсем рядом. Короче говоря, вы мне дали поручение, а уж как его выполнить – мое дело.

– Ладно, мы даем тебе это поручение, но с одним условием, – сказал Кямиль.

– С каким? – испуганно спросил Абу Хамид, подавшись всем телом вперед, будто приготовился к отражению возможного удара.

– О нашем разговоре никому ни слова. Нигде – ни в кофейне, ни дома, ни на улице.

– Можете быть спокойны! Я в кофейни вообще теперь не хожу.

– Ходи – тебе никто не запрещает. Сиди там, сколько душеньке угодно. Только сам помалкивай – больше слушай. Как говорят на базаре, покупай, а сам ничего не продавай.

– А если начнут приставать, спрашивать, что нового?

– Ну тогда расскажи им что-нибудь про Гитлера, – с лукавой улыбкой посоветовал Кямиль.

Надим засмеялся. Абу Хамид, поняв шутку, тоже рассмеялся.

– Намек и совет ваш понял, – сказал он, перестав смеяться. – Больше никаких разъяснений не требуется.

Когда гости ушли, Абу Хамид принялся снова стучать по остывшей за это время железяке. Потом отбросил ее в сторону. Свернул сигарету и, закурив, стал ходить взад-вперед по кузнице. Ему не терпелось поделиться с кем-нибудь радостью, которая переполняла его.

– Абу Самира! Бросай свои арбузы и помидоры, иди сюда. Есть хорошие вести! – крикнул он в открытую дверь. Не дождавшись от него ответа, Абу Хамид раздраженно повторил: – Абу Самира, тебе же говорят: оставь свое гнилье! Есть важное дело!

Но у Абу Самиры был свой взгляд на дела – важнее торговли для него ничего не могло быть. Поэтому он сделал вид, что не слышит Абу Хамида, и продолжал азартно торговаться с покупательницей.

Такое безразличие к таким важным событиям – это уж чересчур! Абу Хамид выглянул в дверь и, разъяренный, набросился на Абу Самиру:

– Ты что, оглох от своего собственного крика? Или для тебя ничего другого в мире не существует, кроме твоих паршивых арбузов? Тебе же говорят: есть важное дело! А ты и ухом не ведешь. Сидишь, как клушка, на арбузах, боишься с места сдвинуться! Для тебя арбуз, наверное, дороже самого аллаха.

Абу Самира, не на шутку испугавшись, сразу засуетился, поспешил навстречу Абу Хамиду.

– Не богохульствуй! Ну зачем гневаться? – подобострастно заглядывая Абу Хамиду в глаза, заговорил он. – Что там у тебя могло стрястись? Дай бой, надеюсь, что-нибудь хорошее?

– Не то слово, Абу Самира! – воскликнул Абу Хамид, заключая его в свои объятия. – Все идет прекрасно! Отлично!.. Запомни, Абу Самира, сегодняшний день! Нашу партию опять признали!..

ГЛАВА 8

Вернувшийся из Александрии Рахмуни был уверен, что Таруси управился со своими делами и сможет теперь заменить его на судне. Но когда Рахмуни заговорил об этом с Таруси, тот ответил уклончиво:

– Понимаешь, еще не все сделал… Придется, видно, задержаться на какое-то время… И кофейню не продал, и другие всякие дела… Поверь, я и сам не дождусь, когда уйду в плавание. Стосковался по морю… Но появились всякие непредвиденные обстоятельства. Сам знаешь, какое сейчас тревожное положение в городе. Того и гляди, Муршид опять о себе напомнит. Во многих городах проходят демонстрации, забастовки. Со дня на день можно ожидать и других событий…

– Это я знаю, – ответил Рахмуни. – Но ты ведь прежде всего моряк.

– Да, моряк… Но ведь мы и по земле ходим. У нас навеса над головой нет. Нас тоже может замочить.

– Да, ты прав, мы ходим и по земле. Но я хотел сказать, что наше место в море. Наши дела связаны прежде всего с морем. И нам нечего долго задерживаться на суше. Но ты не думай, что я тебя отговариваю… Нет! Долг есть долг. Я тоже готов помочь чем могу. От тебя, во всяком случае, не отстану!

Таруси виновато улыбнулся, словно извиняясь перед другом за свою горячность.

– Ты прав, Салим. Нам нечего задерживаться на суше. Наш дом – море. Я вовсе не предлагаю бросить наши дела и судно. Но мы должны, очевидно, чем-то помочь людям. Внести свою лепту… Может, нужно что-то конкретное сделать… А может быть, потребуются деньги…

– Что ж, мы всегда готовы помочь! С радостью! Ты можешь от имени нашей компании внести столько денег, сколько сочтешь нужным.

– Но у меня есть еще одно поручение… Я должен сначала выполнить его и только после этого смогу отправиться в рейс. Как ты на это смотришь?

– О чем тут говорить? Разве тебе нужно мое разрешение?

Растроганный Таруси крепко обнял и расцеловал Рахмуни.

– Я был уверен, что именно так ты ответишь!

Они распрощались. Рахмуни уже вдогонку крикнул Таруси:

– Только береги себя! Обещаешь?

– Обещаю, – ответил Таруси. – Уж не думаешь ли ты, что я прямо отсюда отправляюсь в бой?!

Два дня спустя, рассказывая об этом разговоре Надиму, Таруси сказал шутя:

– Ну, теперь у нас есть и свой флот. Так что можем доставить все что угодно.

– Вот и отлично! – обрадовался Надим, – Мы знали, что ты справишься с этим, поэтому и поручили именно тебе.

Они подробно обсудили, что должен делать Таруси. При их разговоре присутствовал еще один человек, которого до этого Таруси видел только раз, на совещании у Каабура. Но Таруси знал, что он хотя и не здешний, но в курсе всех последних событий. За все время беседы он не проронил ни слова, предоставив Надиму самому договариваться обо всем с Таруси.

Как только гости ушли, Таруси послал Абу Мухаммеда за Ахмадом.

– Скажи, что я буду ждать его в условленном месте.

Выйдя из кофейни, Таруси огляделся по сторонам. Спустился к морю. В заливчике стояла большая лодка, в которой можно выходить в море и под парусом и на веслах. Он внимательно осмотрел ее и, убедившись, что все в полном порядке, заложив руки за спину, пошел по берегу дальше. Таруси думал сейчас о том, как лучше выполнить поручение, чтобы потом не стыдно было смотреть в глаза и Надиму и другим людям, которые верили в него.

Абу Мухаммед чувствовал, что готовится какое-то важное и, может быть, даже опасное дело. Его тревожила атмосфера таинственности, царившая сегодня в кофейне: разговор вполголоса Надима с Таруси, срочный вызов Ахмада, неожиданное исчезновение самого Таруси. Беспокойство Абу Мухаммеда еще более усилилось после того, как какой-то незнакомый моряк зашел в кофейню и, узнав, где Таруси, тут же, ничего не сказав, скрылся. Уже почти в полночь появился Ахмад еще с двумя моряками. Они спустились к морю и сели в лодку. Абу Мухаммед пробовал позвать Ахмада, чтобы тот вернулся и объяснил ему толком, куда и зачем они собираются. Но Ахмад даже ухом не повел. Поднял якорь, оттолкнулся от берега и, развернув лодку, взял курс на север. То ли он на самом деле не услышал настойчивых призывов Абу Мухаммеда, то ли просто сделал вид, но Ахмад тем самым дал понять, что прошло то время, когда он был на побегушках у Абу Мухаммеда, теперь он человек вполне самостоятельный и у него могут быть свои тайны, в которые он не обязан никого посвящать.

Абу Мухаммед вернулся в кофейню хмурый и вконец расстроенный. Поведение Ахмада было последней каплей, переполнившей чашу сомнений и недоумений, преследовавших его сегодня весь день. Он не понимает, что происходит. И, глубоко вздохнув, Абу Мухаммед сел возле мангала и погрузился в размышления.