Текст книги "Ужасный (ЛП)"
Автор книги: Грир Риверс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 24 страниц)
Сцена 3
МИЛАЯ ТЭЛЛИ
Талия
Он отрывает от меня взгляд, чтобы окинуть взглядом, как будто ему нужно изучить меня, прежде чем отпустить. Мой желудок переворачивается, когда его пальцы сжимают мою мягкую талию, и я не могу перестать смотреть на греческого богоподобного мужчину передо мной.
Теплые оттенки его кожи оливкового цвета придают золотистый оттенок его темным глазам. Его короткая черная борода идеально подстрижена, как будто он только недавно побрился. Аромат лосьона после бритья с сандаловым деревом наполняет мои чувства, и желание понежиться в нем покалывает в груди. Но когда его руки сжимаются на моих бедрах, меня охватывает паника. Я машинально отталкиваю его, и он отшатывается назад.
Его правая нога неуклюже скользит, но он хватается за стол, чтобы не упасть. Я оставляю его на произвол судьбы и хватаю свой альбом для рисования, прежде чем скрыться за прилавком. Скудные несколько футов все еще оставляют между нами столь необходимое пространство.
– Откуда вы знаете мое имя? – я шиплю.
– Успокойся, vipera (с итал. Гадюка). Твое имя вот написано здесь. – Он теребит бейдж с именем чуть выше моей груди. Мои соски напрягаются в ответ. Прежде чем я успеваю притвориться, что мне это не нравится, и оттолкнуть его руку, он указывает большим пальцем на фасад пекарни. – Не говоря уже о том, что это также написано на вывеске.
– О...точно.
Он качает головой и фыркает.
– Полагаю, нет никакой благодарности незнакомцу, который спас тебя от столкновения лицом к лицу с землей?
– Спасибо, – машинально бормочу я. Меню немного перекошено, и я исправляю это с предельной осторожностью. – Итак, чем я могу...
– Что это? – его голос глубокий и маслянисто-гладкий, посылающий дразнящую-раздражающую-рябь удовольствия по моей коже. Но только после того, как вокруг зашуршали бумаги, я поднимаю взгляд.
Мои глаза расширяются, когда он роется в моем альбоме для рисования. Страницы в основном заполнены работами, но есть несколько листов, к которым я отношусь скорее как к журналу, чем к дизайнерским работам.
– Это личное. – Я перегибаюсь через столешницу, чтобы взять альбом.
Он спокойно отступает за пределы досягаемости, продолжая смотреть.
– Как клиент, который пытался привлечь твое внимание, я думаю, что заслуживаю знать, что так долго держало тебя в плену.
Я могла бы обогнуть стойку и попытаться вырвать у него это, но не хочу рисковать и прикасаться к нему снова. Кроме того, самые ужасные записи в моей коллекции наверху. Я использовала эти альбомы для рисования, чтобы успокоиться в колледже, когда не могла вернуться в Бостон и сделать это сама. Я напрягаю мозги, пытаясь вспомнить, стоит ли что-нибудь внутри того, чтобы справиться с этим огромным шестифутовым монстром.
– Черт возьми, ты талантлива. – Я краснею от его слов, гадая, на какой костюм он смотрит. – Немного жутковата. Но талантлива.
Он кладет альбом на стойку, и я на мгновение отвлекаюсь на то, какая у него большая рука... пока не понимаю, что она наполовину прикрывает одну из немногих работ, не связанных с работой. Это карандашный набросок церковного кладбища с открытой ямой, готовой для могилы.
Черт.
Он хмурит брови.
– Это место кажется знакомым...
Я хватаю альбом для рисования и швыряю его на стул.
– Чем я могу быть вам полезна, сэр?
Его глаза вспыхивают от вопроса, прежде чем он кивает на мою руку.
– Рад, что у тебя с печеньем все в порядке, – отвечает он, явно не обеспокоенный моим отношением.
– Печенье... – Я в замешательстве замолкаю, прежде чем проследить за его взглядом на своей руке.
Жар разливается по моим щекам от смущения при виде сахарного печенья, которое все еще прилипло к моим пальцам. Я упала в объятия мужчины, уронила свой альбом для рисования и рисковала получить телесные повреждения, но, очевидно, все это не имеет значения для моего подсознания, потому что, по крайней мере, я сохранила свой десерт.
Иисус.
– О, да... – Я пытаюсь рассмеяться. – Думаю, ты видишь, какие у меня приоритеты.
Я откусываю еще кусочек, прежде чем отложить его на лист пергаментной бумаги.
– Итак... вы хотите десерт? Или вы так и собираетесь весь день стоять здесь и смотреть, как я выставляю себя дурочкой?
Его губы приоткрываются, и неприкрытое желание темнеет в его глазах. Я наблюдаю в замедленной съемке, как его большой палец нежно проводит по моей нижней губе. Мой желудок опускается, переворачивается и трепещет одновременно, и я, блядь, прижимаюсь к его руке.
Мама миа, что со мной не так?
Этим утром я буквально хладнокровно убила человека. Но когда этот мужчина стоит прямо передо мной, я так взвинчена, что не могу сосредоточиться.
Его раскаленный, как магма, взгляд не отрывается от моего, когда кончик его пальца покидает мой рот. Он берет его в свой, и я в полном восторге наблюдаю, как он слизывает с пальца фиолетовую глазурь.
– Восхитительно.
Когда я наконец обретаю свой голос, он выходит хриплым.
– Вы, эм, тогда хотите что-нибудь из этого?
Его улыбка греховна, когда он кивает.
– Определенно.
– Тэлли! Cosa fai (с итал. Чем ты занимаешься)? – голос Джио выводит меня из транса, когда он выходит из пекарни. – Ты обратила внимание? Я слышал, как покупатель звал тебя!
Я переключаюсь на итальянский и прислушиваюсь к его голосу.
– Я не сплю и обслуживаю его, не так ли?
– Fai la brava (с итал. Веди себя хорошо), Тэлли. – Тони появляется позади Джио, возвышаясь над ним. – У нас гость.
Его мягкий голос мгновенно сглаживает нашу перепалку. Джио включает свое харизматичное обаяние, как выключатель.
– Oh, mio Dio, mi dispiace signore (с итал. Боже мой, прости, господи). Мне очень жаль, сэр. Я бы пришел помочь раньше, но был занят тортом. – В извинениях Джио все еще слышен итальянский акцент. Он говорит так же громко, как и раньше, но эта громкость установлена им по умолчанию. – Пожалуйста, синьор. Печенье. За счет заведения. Наша Тэлли сама испекла их сегодня рано утром.
– Ты их испекла? – спрашивает он. Тень усмешки пробегает по его лицу. – Почему я не удивлен?
Джио оглядывает новоприбывшего с ног до головы, пока в его карих глазах не загорается искорка.
Merda (с итал. Дерьмо), я знаю этот огонек. Он был проклятием моего существования с тех пор, как мне исполнилось восемнадцать. Именно тогда моим nonni взбрело в головы, что мне нужно как можно скорее выйти замуж, иначе я умру ворчливой старой девой. Черт возьми, мы все знаем, что я уже на полпути к цели.
Джио хватает меня за руку, прежде чем я успеваю его остановить, и тащит за собой вокруг десертов на витринах.
– Дедушка! Что ты...
С силой, которую никто не ожидал от него в его возрасте, он подталкивает меня к клиенту. Мне требуются все силы, чтобы снова не упасть в объятия этого парня.
– Наша внучка – отличный пекарь, отличный повар, только что вернулась из университета...
– И одинока, – вмешивается Тони, переходя к сути.
– И сейчас она свободна? – парень издевается надо мной с ухмылкой, и, клянусь, я бы заползла в духовку и испекла себя, чтобы избежать этого разговора, если бы могла. Единственное, что меня останавливает, – это хватка дедушки на моей руке.
– Боже мой, Тони, Джио... – Я качаю головой и зажимаю нос, жалуясь по-итальянски. – Пожалуйста, прекратите уже нести всю эту чушь.
– Это не чушь! – Джио огрызается на меня и снова переходит на итальянский. – Ты умная, у тебя есть работа в театре, и ты готовишь. За что тебя не любить? Ты всегда была такой злой и упрямой. Иди куда-нибудь и повеселись. Ты заслуживаешь этого после всего, через что тебе пришлось пройти. Тебе никогда не нравятся мальчики, которых мы выбираем для тебя, но этот хорошо одевается, и у него красивые глаза. Пригласи его на свое шоу в эти выходные. Он идеален...
– Нет, – рычу я. Хотя я безмерно благодарна, что эта маленькая речь была на итальянском, мне нужно прекратить это, пока он не решил использовать мой трехсотдолларовый нож в качестве приданого.
Я пожимаю его руку, прежде чем прогнать их к двери пекарни.
– Просто возвращайтесь обратно, вы оба. Я позабочусь о клиенте.
– Спроси его имя! – Джио орет по-итальянски. – Если оно хорошее, я испеку еще один свадебный торт!
– Basta! (с итал. Хватит!) – рявкаю я. – Достаточно!
Тони разражается смехом, когда Джио ругается по поводу того, что ему не пришлось бы вмешиваться, если бы я время от времени ходила на свидания.
– Господи. – Я вздрагиваю. Жгучее чувство стыда обжигает мне затылок, когда я медленно поворачиваюсь лицом к нашей слишком захваченной публике. – Пожалуйста, скажите мне, что вы плохо говорите по-итальянски.
Он продолжает рассматривать фотографии десертов на стенах и пожимает плечами.
– Боюсь, я проспал итальянский в начальной школе.
– Ох! Неважно! – Джио стонет по-итальянски через щель в двери. – Только хороший итальянский мальчик для нашей внучки, или вообще никто!
– Smettila! Per favore! (с итал. Прекрати! Пожалуйста!) – Кричу я со смехом, но не отрываю глаз от мужчины передо мной.
Когда он снова встречается со мной взглядом, его лицо спокойное, лишенное эмоций. Я не могу понять, говорит ли он правду. В этом районе многие из поколения nonni, но не их дети, свободно владеют языком. Мои родители такими не были, но они все равно знали достаточно, чтобы разговаривать с пожилыми покупателями в своем магазине. Даже если этот парень не знает язык в совершенстве, он может знать основы.
Я отбрасываю унизительную мысль в сторону и ничего не выражаю.
– Печенье, да? Что-нибудь еще?
На автопилоте я открываю стеклянную витрину и достаю одну из сладостей, прежде чем положить ее в маленький пергаментный пакетик.
– Э-э, я просил дюжину шоколадно-малиновых кексов и... четыре фисташковых канноли.
Я повторяю ему заказ и кладу десерты в коробку.
– Вам повезло. Обычно к этому времени их уже нет.
– Я наслышан. – Он хихикает. – Мой кузен не умолкает по поводу этого места. Но если глазурь на этом печенье хоть как-то указывает на это, я понимаю почему.
Я молюсь, чтобы мы оба не обращали внимания на жар, ползущий по моим щекам, когда я беру канноли щипцами.
– Подожди. – Он перегибается через стойку, чтобы слегка коснуться моей руки, прежде чем виновато поморщиться. – Ты знаешь, кто приготовил канноли?
Осознание того, что я не вздрогнула от его прикосновения, на секунду ошеломляет меня. Но затем до меня доходит смысл его вопроса, и я разражаюсь смехом.
– Вас прислал Орацио, не так ли? Это тот кузен, который никак не заткнется насчет магазина?
Брови клиента хмурятся, и он отдергивает руку, как будто я обожгла его.
– Да, Рейз – тот, кто попросил меня зайти. Ты его знаешь?
Я качаю головой.
– Нет, не совсем. Конечно, он приходит все время. Этот парень еще больший сладкоежка, чем я, а меня трудно победить. Он помешан на фисташковых канноли, но всегда просит моих nonni приготовить их. Можете сказать ему, чтобы он не волновался. Я не притрагивалась к этой порции. Хотя все печенье мое, так что удачи. Они съедобны, но я не могу обещать, насколько хороши они на вкус.
Его улыбка возвращается.
– Мне уже нравится вкус.
Я отказываюсь удостаивать это ответом. Разложив десерты по двум коробкам, я ставлю их на стойку и обращаюсь к нему.
– Ну вот.
От того, как пристально этот ублюдок изучает меня, у меня по спине пробегает пот. Я откидываю капюшон, чтобы поднять локоны вверх и прикрыть вырез, позволяя воздуху кондиционера охладить мой затылок. Когда я поднимаю глаза, чтобы назвать ему цену, я замечаю, что его взгляд задерживается на линии моего подбородка. Предчувствие прогоняет мою улыбку, и я быстро убираю волосы с уха.
Этим утром у меня едва хватило времени принять душ, и все, что я смогла сделать, это нанести корректирующий цвет макияж, чтобы скрыть следы на подбородке и шее. Мои волосы в основном прикрывают шрам, но пока я его прячу, рукав сползает по локтю, почти обнажая татуировку. Я опускаю его, прежде чем он может увидеть.
– Что это было?
– Татуировка, – огрызаюсь я. – Никогда не видели такую раньше или что-то в этом роде?
Люди всегда так интересуются татуировками. Даже совершенно незнакомые люди обижаются, если вы не хотите объяснять их значение. Татуировки, как и большинство вещей, на которые люди считают себя вправе. Чернила на твоем теле, так что ты, должно быть, хотела, чтобы они спросили, верно? Они не могут понять, что ты сделала выбор в отношении своего тела, не подумав о них.
На протяжении многих лет я придумывала всякую чушь просто ради забавы, чтобы преподать им урок. Хотя я не знаю, как я объясню дизайн этому парню.
Та часть меня, которая все еще полна ярости после сегодняшнего утра, хочет показать это ему и выложить все, не упуская ни одной ужасной детали. Шок на его лице того стоил.
Он остается спокойным, и почти ностальгический взгляд смягчает его резкость.
– Это были тюльпаны? – он шепчет.
– Вы разбираетесь в цветах? – мое сердце бешено колотится. Он, очевидно, не видел всего остального, но я удивлена, что он смог опознать фиолетовые лепестки.
Он качает головой.
– Моя мама любит работать в саду. Наперстянки – ее любимые, но эти... они всегда были моими любимыми.
Напоминающая улыбка заставляет мое сердце трепетать, и я изо всех сил пытаюсь, наконец, придумать ответ.
– Тогда, эм, хорошо, что у вас есть печенье с тюльпанами.
– Это и вкус – вот почему я их захотела. И, конечно, потому, что ты их приготовила.
Мой разум игнорирует его дерзкую улыбку, пытаясь осмыслить то, что он только что сказал.
Он купил десерт в форме тюльпана, потому что любит цветы. Он смеется над моим саркастичным, сухим юмором. И он потакает своему нахальству, из-за которого у меня всегда были проблемы в детстве.
Я неправильно поняла этого парня? Обычно я хорошо разбираюсь в людях. Однако, на первый взгляд, я бы никогда не ожидала, что этот парень окажется джентльменом. Самоуверенный figlio di puttana (с итал. сукин сын), который, конечно, работает с безжалостными мафиози Винчелли. Он пугающий и как раз из тех, с кем приходилось иметь дело моему отцу. Теперь моим nonni приходится делать то же самое. Я бы предположила, что меня раскусили, если бы он буквально не застал меня врасплох.
– Твой дедушка сказал, что ты работаешь в театре? – спрашивает он, отрывая меня от моих мыслей. Что-то в этом вопросе щекочет мой разум, но я отвечаю, несмотря на свои чувства.
– Ага.
– Это «Ривер»? Что ты там делаешь?
– Я художник по костюмам. – Я называю сумму и выдвигаю коробку на прилавок.
Он достает визитку из бумажника, и я протягиваю руку, чтобы взять ее. Вопрос, который я задаю всем, слетает у меня с языка.
– У вас есть фирменная карта лояльности клиента? Я могла бы использовать карту Орацио, если хотите. Думаю, я знаю его номер наизусть.
Его пальцы сжимают визитку, а брови хмурятся.
– У тебя есть номер телефона Рейза?
– Нет... Номер клиента. – Я протягиваю карточку, но он выхватывает ее. – Мне нужен номер клиента или имя для ввода, если вы хотите получить бонусы.
– А моего ты не знаешь?
Язвительный вопрос застает меня врасплох. Я поднимаю бровь, чтобы подчеркнуть, насколько самодовольно это звучит, и он качает головой.
– Если подумать, я воспользуюсь наличными.
– Поступайте как знаете.
Он протягивает мне купюры, и я бросаю сдачу ему в руку. Его пальцы обхватывают мои и сжимают.
– Меня зовут Сев.
– Сев? – Интересно. – Это прозвище?
Он пожимает плечами.
– Это то, чем я руководствуюсь.
– Тогда ладно. У вас есть карта лояльности, Сев?
– Нет... – Он улыбается, и, клянусь, мое сердце замирает. – Я просто хотел, чтобы знаменитая милая Тэлли узнала мое имя.
– О... – С такой скоростью Джио и Тони могли бы расплавить свой сахар прямо у меня на лице. – Ну, я явно не такая милая, как это рекламируется.
– Ну, я бы так не сказал.
У меня отвисает челюсть, и он ухмыляется, поворачиваясь, чтобы уйти. Я смотрю на его отработанную походку, пока он не прижимается спиной к стеклу и не наклоняет голову.
– Могу я задать тебе вопрос?
– Похоже, вы собираетесь это сделать, так почему бы и нет?
Он продолжает, несмотря на мое угрюмое отношение.
– Почему театр? Ты отличный артист. Кажется, ты могла бы играть.
Я почти лгу, как сделала бы, если бы он спросил меня о моей татуировке. Но вместо этого выходит правда.
– Иногда мне нравится помогать людям притвориться кем-то другим на ночь.
– А в другое время?
– В другое время... – Я издаю тихий смешок. – Я не знаю.
– Продолжай думать об этом.
– Почему?
– Потому что я хочу знать ответ. – Он кивает мне и толкает дверь. – Будь милой, Тэлли.
Мое сердце трепещет, и как только он выходит под дождь и проходит мимо панорамного окна, все громкие мысли в моей голове с ревом возвращаются. Они вели себя относительно тихо рядом с ним, но вернулись в полную силу, пока я размышляла обо всем этом взаимодействии. Мой разум разбирает каждое слово и предложение, подвергая их тщательному анализу, как будто я смотрю, как это снова и снова повторяется на экране.
Пока мой разум обдумывает все, он, наконец, улавливает небольшие фрагменты, которые не давали мне покоя во время разговора. Я дергаю за нитки, как будто распутываю плохую строчку, пока, наконец, не нахожу проблему.
«Твой дедушка сказал, что ты работаешь в театре?»
Джио действительно сказал, что я работаю в театре... Но он сказал это по-итальянски. А как Сев назвал меня, когда пришел в первый раз?
Vipera... гадюка. По-итальянски.
«Будь милой, Тэлли.»
Тони говорил мне «fai la brava» с тех пор, как я была ребенком, и он сказал это сегодня перед Севом...
Сев все понял, а это значит, что он знает слишком много. Теперь, когда я продвинулась дальше в своем списке, как никогда важно оставаться незамеченной.
Если я не буду осторожна, Сев может разрушить весь мой мир.
Сцена 4
ПРЕСЛЕДОВАНИЕ
Север
T
ротуар скользкий из-за небольшого дождя, который позже подморозит вечерняя прохлада. Это заставляет меня еще более остерегаться трещин, чем обычно, когда я набираю текст на ходу. Пекарня «Милая Тэлли» находится не слишком далеко от «Парикмахерской Лучиано» на Флит-стрит, но мне следовало поехать за рулем. Путешествие было бы прекрасным, если бы я не бросился ловить внучку пекарей.
Не знаю, зачем я это сделал. Такие спонтанные поступки всегда чреваты тем, что можно подвернуть лодыжку. Но когда я увидел, как она падает, я ни о чём не думал – просто бросился вперёд.
Каждое моё решение взвешено и обдуманно, оно помогает мне избегать любой боли. Но всё, что произошло тогда в пекарне, застало меня врасплох. И конечно, совсем не помогло то, что потом она слегка толкнула меня в ответ.
Несмотря на боль в ноге, я улыбаюсь при воспоминании о том, как идеально она лежала в моих объятиях. Ее полная фигура была скрыта под мешковатой толстовкой с капюшоном, но я чувствовал каждый ее изгиб под своими руками. Инстинктивно я прижал ее к себе еще крепче, и это потрясло меня до глубины души, когда она оттолкнула меня.
Позже, когда она сняла капюшон, теплое приглушенное освещение придало ее каштановым кудрям красновато-золотистый оттенок, как будто в каждой пряди горел огонь. Кудри целовали ее светло-оливковую кожу, заигрывая с ямочками на щеках. На линии подбородка виднелась легкая краснота, возможно, родинка, которую скрывал макияж. Я был загипнотизирован ею, в то время как она стеснялась. Если бы только она могла знать, что я бы отдал один из своих особняков в Бэк-Бэй только за то, чтобы поцеловать край этой отметины.
– Талия, – шепчу я, выдыхая облако теплого воздуха в ледяной дождь. Ее имя приятно ощущается у меня на языке, может быть, даже лучше, чем ее сахарное печенье.
Несмотря на то, что она была пугливой и неуклюжей, в ее золотисто-зеленых карих глазах кипел бунт. Каждый раз, когда она переставала плеваться в меня ядом, мне хотелось дать ей больше поводов для беспокойства.
Я качаю головой, все еще сбитый с толку жаром в груди и покалыванием по спине. Женщины не вызывают у меня таких чувств. Для меня они всегда были только средством достижения цели, потому что это все, чем я когда-либо был для них.
Именно об этом я пытался напоминать себе на каждом шагу, удаляясь от пекарни. Но мой телефон в руке все еще теплый от только что отправленного сообщения, и мне требуется вся сила воли, чтобы не посмотреть, пришло ли мне ответное сообщение.
К тому времени, когда я наконец добираюсь до парикмахерской, в моей голове уже формируется план, но сначала мне нужно поработать.
Часы на окне предупреждают, что у меня очень мало времени, чтобы покончить с этим дерьмом, прежде чем люди начнут приходить постричься. Я слишком долго находился в пекарне, но мне не хотелось оставлять эту маленькую лисичку.
Открыв дверь, я захожу в помещение моего отца. Он записан на мое имя уже несколько месяцев, но всегда будет принадлежать ему. Напор воздуха захлопывает за мной дверь, атакуя мои чувства запахом его лосьона после бритья и сигарет. Грозному Лето Лучиано было наплевать на законы о запрете курения в Бостоне. Я перестал допускать эту привычку после его смерти, но запах все еще витает в этом месте.
Даже сейчас обрывки воспоминаний мелькают у меня перед глазами. Одной рукой он бреет клиента, а другой стряхивает окурок в пепельницу. Выражение презрения на его загорелом и обветренном лице, когда он оценивает меня, так же очевидно, как и тогда.
Я пытаюсь отогнать этот образ, чтобы освободиться от него, но это никогда не бывает просто.
Мой отец любил ровно три вещи: свой бизнес, свое вино и семью. Но не его семью.
Он любил эту семью.
Перед смертью он был боссом, лидером преступной семьи Винчелли-Лучиано в бостонской мафии. В детстве все, чего я хотел, – это работать в его магазине и идти по его стопам, когда он уйдет в отставку. Но в его глазах я был слишком похож на свою мать, чтобы занять его место, слишком эмоционален, чтобы быть логичным, и недостаточно мужественен, чтобы возглавить семью. Мягкий. Слабый.
Я мог бы прожить всю свою жизнь, веря ему, если бы мой дядя тогда не похитил меня и не показал истинное лицо отца. Клаудио украл меня прямо из-под носа босса, используя людей, которым, как думал мой отец, он мог доверять.
После того, как я сбежал, мой отец заявил, что все это было тестом, который я провалил. По его словам, быть побежденным взрослым – это то, за что десятилетнему ребенку должно быть стыдно.
Уже тогда я знал, что он полон дерьма, но слишком поздно понял, что похищение было началом длинной серии продуманных шагов, которые предпринял мой дядя, чтобы украсть трон отца.
Мой трон. Не то чтобы меня это волновало. У меня есть более важные цели.
Мое похищение не предназначалось для того, чтобы доказать отцу, насколько я силен – или не был таковым. Это должно было доказать всем, насколько он слабее своего младшего сводного брата и насколько больше власти, денег и влияния у младшего босса, чем у самого босса и его наследника.
Скоро я изменю это восприятие. Я ждал, когда все части встанут на свои места, чтобы можно было сделать ход. Сегодня я сделаю первый из моих собственных просчитанных шагов, чтобы дать Клаудио все, чего он заслуживает, в тысячекратном размере.
Я пытаюсь не обращать внимания на боль в лодыжке, направляясь к задней двери. Без посторонних глаз публики боль приходит с удвоенной силой, вонзаясь в мою голень, как сука. Как только я оказываюсь у выхода, который выполнен в виде офисной двери, я перекладываю коробки, которые держу в руках. Они закрывают зеркало на двери, помогая мне избежать призрака, которого, я знаю, увижу в отражении.
Как только коробки расставлены, я открываю дверь, чтобы увидеть установленный мной лифт в старинном стиле. Все договоры аренды жилых помещений в этом здании истекли. Если я когда-нибудь снова сдам его в аренду, по другую сторону этой стены есть еще один современный лифт, которым могут пользоваться жильцы. Он доставил бы их от парковочных мест в переулке до их квартир, но не в подвал или парикмахерскую. Вот тут-то и пригодится он, только для меня и моих целей.
Внутри него моя темно-пурпурная трость все еще лежит в углу, где я ее оставил, и я беру ее в руки. Перенеся все на одну сторону, я закрываю деревянную дверь, а затем задвигаю медную створку лифта. Прорези в форме ромба позволяют мне смотреть сквозь одностороннее зеркало на двери парикмахерской. Все так, как и должно быть, никаких навязчивых мыслей, и я знаю, что мои планы на верном пути. Я киваю сам себе и нажимаю кнопку, которая спускает меня в подвал, где лифт останавливается перед старым помещением для выдержки мяса.
Офисные этажи в этом здании не были мясной лавкой с тех пор, как много лет назад здесь появился мой отец. Встроенный холодильник и оставленные инструменты идеально подходили для семейных нужд, поэтому он сохранил все необходимое. То, что мы здесь делаем, – одна из причин, почему я до сих пор не сдал квартиры наверху, и главная причина, по которой я, вероятно, никогда этого не сделаю.
В то время как мой отец сосредоточился на магазине, уличных сделках и вымогательствах, я сосредоточился на акциях и недвижимости. Мне было всего семнадцать, когда я выкупил у владельцев это здание и сдал его в аренду моему отцу и жильцам над парикмахерской. Его бесило, что он, по сути, работал на меня. Я только добавил оскорбление к оскорблению, когда снял квартиру на верхнем этаже, просто чтобы этот ублюдок мог чувствовать, что я постоянно наблюдаю за ним.
Никто не знает размеров моего богатства. В наши планы входило держать это в секрете от семьи, но мне доставляло огромное удовольствие тыкать ему этим в лицо при любой возможности. По крайней мере, так было до тех пор, пока шесть месяцев назад он не умер от «сердечного приступа» во сне.
Мой дядя Клаудио в то время был младшим боссом и немедленно попытался меня убить. Когда моя мать узнала о его планах, она предложила себя в качестве разменной монеты для заключения перемирия. Первая жена Клаудио, моя тетя Антонелла, умерла от инсульта более десяти лет назад, и мой дядя без проблем женился на вдове своего сводного брата до того, как тот остыл в земле. Несмотря на то, что мой отец в какой-то момент их жизни по-настоящему любил мою мать, ее, похоже, тоже не беспокоило, что она вышла замуж за его сводного брата.
Клаудио думает, что нажил себе врага во мне, когда отнял у меня законное место в семье. Но все мои враги были нажиты давным-давно убитым горем мальчиком и мертвой девчонкой, которая спасла его. После смерти отца я думал, что у меня появился шанс отомстить. К сожалению, отсутствие доказательств и брак моей матери с Клаудио сделали для меня невозможным дать отпор без кровавого переворота.
Мой отец назначил меня стражем порядка, чтобы я исполнял его наказания. Но с приходом Клаудио меня разжаловали до солдата. С тех пор ему нравится командовать мной, как одним из своих итальянских мастифов. Мой план зашел в тупик, пока в прошлом месяце идиот не открыл мне дверь, в которой я нуждался.
Я ждал подходящего момента для нанесения удара. Но у меня также есть империя недвижимости, которой я должен управлять прямо под носом у Клаудио. Если этот человек узнает, что я скупаю Бостон по одному объекту недвижимости за раз, я буду купаться в реке Чарльз в цементных ботинках.
Я попросил Орацио взять на себя управление парикмахерской, пока буду заниматься своими собственными делами и продолжу менее законные дела моего отца. Как дети преступников, мы с Рейзом выросли вместе, и он для меня лучший брат, чем когда-либо были друг для друга мой отец и дядя. Я доверяю ему свою жизнь, поэтому знал, что могу доверить ему гордость и радость отца. Он мой первый и единственный кандидат в качестве заместителя, когда придет время.
Рейз обычно выполняет свою работу без жалоб, но на этот раз ему потребовался сладкий утешительный приз. Он по праву раздражен тем, что ему пришлось выполнять за меня грязную работу, пока я был на свадьбе в Вегасе. Я ушел пораньше, чтобы уладить дела здесь, но он слишком долго присматривал за свиньей в нашем мясном погребе. Канноли помогут ему поднять настроение.
Внутри холодильника жужжащие вентиляторы швыряют мне в лицо порывы морозного воздуха, а с потолка мягко свисают цепи. Рейз сидит в дальнем углу, откинувшись на спинку стула, его ноги покоятся на неиспользуемом низко висящем крюке для мяса.
Он один из моих двоюродных братьев по линии Лучиано в семье, но из-за наших схожих черт он больше похож на моего брата, чем на своего собственного. Больше всего мы отличаемся от него светлыми глазами, и прямо сейчас они почти остекленели от скуки, когда он лениво листал свой телефон. Наша жертва уже закована в цепи и без сознания, как я и просил.
Дверь со скрипом закрывается, и я запираю ее за собой. Если мы когда-нибудь продадим это заведение, новым владельцам придется потрудиться, пытаясь ответить, почему здесь так много проклятых замков, не говоря уже о замках снаружи и внутри мясного склада.
Рейз поднимает голову, и в его глазах загорается возбуждение.
– Черт возьми, да. Давай их сюда.
– Только не говори, что я тебе ничего никогда не дарил, scansafatiche (с итал. бездельник).
Я бросаю ему обе коробки, и он выпрямляется на своем сиденье, чтобы они не упали с его колен.
– Cazzo (с итал. Блядь)! – он рывком открывает крышку одной коробки и стонет. – Ну же, Север, ты не можешь обращаться с товаром так неуважительно. Теперь вся глазурь для кексов испорчена.
Я закатываю глаза.
– Что ты вообще собираешься делать с дюжиной кексов? О, и оставь печенье. Это мое.
Он, надув губы, разглядывает коробки.
– Я собирался заглянуть в магазин Романа и Ти после этого за новыми чернилами. У них всё занято, но я хотел убедить их втиснуть меня в график с этими эскизами. Но теперь они испорчены.
Мои мысли возвращаются к татуировкам Тэлли в виде тюльпанов на ее предплечье. Я отгоняю эту мысль, чтобы остаться в настоящем.
– Ты же знаешь, у тебя скоро выпадут зубы.
– Да, потому что они выпрыгнут у меня из головы, если мы в ближайшее время не покинем это помещение. Давай покончим с этим. Ты обещал, что, если я поймаю его сегодня рано утром, мы покончим с ним до того, как он нагадит повсюду.
– Не волнуйся. Ты знаешь, я сдерживаю свои обещания. – Я изучаю мужчину без сознания, лежащего на полированном бетонном полу. – И это дело будет приятно довести до конца.
Мой дядя не думает о том, что ему нужен официальный советник. Он был заместителем моего отца, и я подозреваю его падение, поэтому понимаю, почему Клаудио был бы осторожен. Его капо, Винни Флорес, ближе всего к его заместителю... И сейчас он прикован цепью в моем подвале.
Как только Клаудио узнает, я официально начну войну. Но я готов, и информация, которую этот ублюдок хранит в своей толстой черепушке, поможет мне победить, перетянув семью на свою сторону.
