Текст книги "Ужасный (ЛП)"
Автор книги: Грир Риверс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 24 страниц)
Акт 1
Сцена 1
САДОВНИК
Талия
Сегодняшний день.
Дворецкий. Горничные. Садовник. Водитель. Капо. Священник. Судья. Крестная мать. Крестный отец...
Грязь витает в воздухе, прерывая мою мантру. Предательские маленькие частички щекочут мой нос, угрожая заставить чихнуть. Я держу рот закрытым и прищуриваюсь, не позволяя резкому запаху выдать мое местоположение. Как только чихание проходит, я возвращаюсь к похлопыванию по холмику холодной земли перед моими коленями.
Меня не будет рядом, чтобы увидеть, как луковицы пробиваются к поверхности. Сейчас поздний сезон для их посадки, но прошлая осень выдалась не по сезону теплой. Сегодня я надела свою куртку только потому, что ее громоздкость дает мне чувство безопасности.
Работа в саду обычно успокаивает меня. По крайней мере, так бывает, когда я ухаживаю за комнатными растениями дома. Но прямо сейчас мое сердце громыхает в груди и заглушает пение в моей голове.
Давненько я не была в саду Винчелли. До колледжа я была слишком напугана, чтобы приближаться к этому месту, а последние четыре года я была слишком занята учебой, чтобы сохранить свою стипендию. У меня было искушение начать этот проект много лет назад, но я выжидала, пока не получу диплом, прежде чем привести свои планы в действие. Сегодня у меня будет самая большая задача.
Благодаря семье Винчелли я разработала костюмы для работы горничной, помощницей в химчистке и механиком. Сегодня я буду садовником, одетой в том же викторианском стиле, который жена босса так любит, чтобы носили ее сотрудники. Даже если бы я не была принаряжена, сомневаюсь, что кто-нибудь обратил бы на меня внимание. Винчелли устраивают вечеринку на свадьбе в Вегасе, и в особняке осталось всего несколько человек. Только те немногие, кто живет на этой территории, все еще здесь.
Как садовник.
Рядом со мной на лезвиях садовых ножниц блестит роса. Я расположила их точно так же, как пятнадцать лет назад, но я не облажаюсь, как в прошлый раз.
Не думай так. Это только раззадорит тебя.
Я сжимаю руки в кулаки, чтобы унять их тревожное дрожание. Это имя в моем списке стояло долго, и я не могу позволить дрожащим пальцам остановить меня. Я усердно работала ради этого. В колледже я посещала все факультативы по координации боя на съемочной площадке, самообороне и актерскому мастерству каскадеров, которые предлагала школа. Они придали уверенности, но мне никогда не приходилось на самом деле использовать свои навыки для самообороны. Я собираюсь подвергнуть испытанию неэффективные аспекты моих тренировок и молюсь, чтобы мои нервы не взяли надо мной верх.
Прежде чем продолжить закапывать тюльпан, я делаю глубокий, сосредоточенный вдох. Он вырывается из моей груди облаком теплого воздуха, который смешивается с осенней утренней прохладой. Слава богу, мои nonni (с итал. дедушки), Джио и Тони, научили меня вставать рано. Я уже много лет встаю ни свет ни заря, чтобы помочь им в пекарне. Сделав это позже в тот же день, я могла бы потерять мужество, а сейчас я не могу сбиться с пути.
Если я пройдусь по своему списку слишком быстро, моя мотивация станет очевидной. Но если я не буду действовать достаточно быстро, я не смогу записать все имена до того, как меня поймают. Мне нужно, чтобы они думали, что накручивают сами себя, прежде чем обвинять кого-то постороннего.
По дорожке ко мне приближаются неровные шаги, и я смотрю на часы.
Как раз вовремя.
– Эй! Кто ты?
Я не поднимаю головы на грубый вопрос мужчины. Вместо этого я выглядываю из-за кустарника передо мной. Знакомые поношенные ботинки хрустят по гравийной дорожке, прежде чем остановиться прямо рядом со мной.
– Эй, я задал тебе вопрос. Ты что, глухая...
Я взмахиваю рукой вверх, и дикая улыбка растягивает мои губы. Маленький инструмент с когтями подходит так идеально, как я и предполагала, обхватывая его яйца зазубренными зубцами. Если он сделает одно неверное движение, заостренные грабли могут легко проткнуть его брюки цвета хаки и кастрировать его.
Когда я встречаюсь с его широко раскрытыми карими глазами, я поднимаю подбородок, чтобы он увидел шрам, который я отказалась прикрыть этим утром. Замешательство и узнавание смешиваются с явным ужасом, и он замирает, как камень.
– Ты...Я думал… Антонелла сказала, что ты мертва!
– Мне стало лучше. – Мой голос звучит так низко и неровно от гнева, что я с трудом узнаю его. Я тяну его вперед за яйца и наслаждаюсь его визгом. – Ах, ах, ах. Не кричи, или это может закончиться для тебя очень плохо.
Он морщится и стоит прямо, как палка, не шевеля ни единым мускулом. Его румяное лицо побледнело от страха, но в остальном время не сильно изменило его внешне. Осознание этого только злит меня еще больше. Насильники не должны оставаться прежними, в то время как выжившие вынуждены меняться навсегда.
– Я никогда не забуду твое лицо, но, думаю, тонированное стекло скрыло все уродство.
– Ст... стекло? Я понятия не имею, о чем ты говоришь.
Я усмехаюсь.
– Меня сбивает с толку, что никто не поинтересовался, почему раненый садовник бродил по дому той ночью и как он так быстро узнал, что я встала с постели. Но что меня интересует, так это то, видел ли ты, что я сделала с тем человеком той ночью? Или ты был слишком занят, кончая своими грязными руками при виде того, что он сделал со мной? Не пытайся разыгрывать это, я видела тебя из своего окна каждый раз, когда он был там!
– Я... – Он качает головой. Капли пота стекают по его морщинистому лицу. – Я не лезу не в свое дело. Я никогда ничего не видел. М-может, ты приняла меня за другого. Меня зовут...
– У тебя нет имени, – шиплю я. – Такие люди, как ты, не заслуживают такой привилегии. Меня звали Кьяра, но ты относился к той девушке как к безымянному существу. И вот кем ты стал для меня.
– Но это сделал он. Не я! Я... меня там даже не было!
Я засовываю грабли глубже, пока он не начинает хныкать.
– Думаешь, я не понимала, что ты был любителем подглядывать все эти годы? Тебе понравилось то, что он сделал со мной, гребаный извращенец.
Его лицо бледнеет.
– Нет. Нет. Только не я.
– Даже когда твои яйца в моей власти, ты все еще не признаешься в том, что сделал. Чертовски неправдоподобно. – Я тяну грабли, осторожно, чтобы не проткнуть его брюки цвета хаки. – Это последний раз, когда ты можешь притворяться невиновным. Я отказываюсь быть единственной, кто страдает от того, что случилось со мной.
Его колени стукаются друг о друга, и он опускает руку, чтобы обхватить промежность, как будто это защитит его.
Я позволяю металлическим зубцам, наконец, проткнуть ткань его штанов. Слезы смешиваются с потом, стекающим по его щекам. Все остальное его тело замирает, когда грабли цепляются за кожу.
– Я просто смотрел, ладно? Не то чтобы я был тем, кто причинил тебе боль. Просто отпусти меня. Я никому об этом не расскажу. Я никому даже не скажу, что ты жива.
– Хм, не думаю, что я услышала там извинения.
– Прости! Прости, прости, прости!
Ну, по крайней мере, это уже что-то.
Мой терапевт гордился бы тем, что я противостою своим демонам и получаю результаты. По ее словам, люди редко успокаиваются в таких ситуациях. Конечно, она понятия не имеет, какой способ успокоения я имею в виду.
– А за что именно ты извиняешься?
– З-за... за то, что наблюдал за тобой? – вопрос в конце его признания впрыскивает яд в мои вены.
Я вгрызаюсь в его кожу, пока он не закричит.
– Если ты закричишь, я без раздумий отрублю тебе яйца.
Его подбородок дрожит, когда он прикусывает губу, но он подчиняется.
Я держу оружие под его яичками и отскакиваю назад. Это движение вынуждает его пойти со мной за кусты. Когда я ослабляю давление грабель, он заметно расслабляется. Смех вырывается из моей груди, возвращая восхитительный страх в его глаза.
– Ч-что тут смешного?
– Все мужчины одинаковы. Ты так беспокоишься о состоянии своих фамильных драгоценностей, когда они должны волновать тебя меньше всего.
Я выворачиваю грабли под таким углом, что он теряет равновесие. Он приземляется на землю именно там, где мне нужно, полностью скрытый кустами и в футе от сверкающих ножниц. Я обхватываю его талию и хватаюсь за рукоятку, прежде чем вонзить нож ему в грудь. Лезвия легко проскальзывают внутрь, на один неверный вдох от его сердца, именно так, как я и хотела.
Он ахает и потрясенно моргает. Часть моих каштановых волос выбивается из косы вьющимися локонами, создавая плотную завесу вокруг нас. Все, что он может видеть, – это ужасный шрам, уродующий мое лицо, и ликование, сверкающее в моих глазах.
Я не могла спланировать это лучше. Конечно, у меня было пятнадцать лет, чтобы сделать это идеальным. Тревога, которую я испытывала все это время, ослабевает все больше и больше с каждым дюймом металла, который впивается в его грудь.
С тихим бульканьем кровь вытекает у него изо рта и стекает по щекам, напоминая ужасную улыбку. Он пытается закричать, но жидкость, наполняющая его легкие, только заставляет его задыхаться сильнее. Его жизнь в моих руках, и я наслаждаюсь этим мощным порывом.
Кратковременное облегчение всегда следует за моей местью, но на этот раз мне нужно, чтобы оно длилось как можно дольше. Назвать следующие несколько имен будет нелегко, и я не знаю, когда доберусь до них. Я должна наслаждаться этим чувством покоя, пока могу.
– Однажды я уже пыталась расставить тебе ловушку, – напоминаю я ему. – Все, что ты сделал, это повредил ногу. – Понимание загорается в его глазах, и я продолжаю. – Я была довольна таким исходом... пока не поняла, что даже почти оторванный палец на ноге не помешает тебе пялиться в мое окно.
– Я не...
– И знаешь что? Я могла бы простить тебя, если бы ты позволил мне сбежать. Но ты был первым, кто убедился, что я никогда не смогу освободиться. Единственное, что мешало тебе занять более высокое место в моем списке, это то, что не ты был тем, кто привел меня сюда. Ты только получал выгоду. Что ж, ты пожинаешь то, что посеял, ублюдок.
– Я... я сожалею, – хрипло произносит он и тянется за ножницами. Я позволяю ему немного вытащить их. Это вселяет в него ту же надежду, что и у меня. Один краткий миг, когда он думает, что переживет это и вернется к жизни, какой он ее знал.
Когда лезвие все еще на дюйм вонзается в его грудь, я сжимаю свои руки вокруг его. Безнадежность наполняет его тусклые глаза, когда я снова вонзаю ножницы, и он понимает, что у него никогда не было шанса.
– Пожалуйста... помоги мне.
Я качаю головой.
– Ты наблюдал. Теперь я тоже буду наблюдать.
Он пытается закричать, но изо рта вырывается только трусливый всхлип.
До сегодняшнего дня я боялась, что убийство будет для меня непосильным испытанием. Что я струшу из-за садовника и не смогу завершить оставшуюся часть своего списка.
Но его последние вздохи – увертюра. Начало мюзикла с прекрасной, волнующей симфонией, полной обещаний. Я бы слушала весь день, если бы могла.
Как только свет в его глазах наконец гаснет, я спотыкаюсь и падаю с него на землю. Кровь пропитывает его промежность, и грязь вокруг него блестит багровым. Я смотрю на его грудь, чтобы увидеть, поднимается ли она и опускается ли при дыхании. Этого не происходит.
Он мертв.
Звуки города снова проникают в мои уши. Все просыпаются и готовятся к своему дню, не зная, что садовник по соседству несколько минут назад испустил дух. Бикон-Хилл тихий город по сравнению с остальным Бостоном, но автомобильная сигнализация возвращает меня к жизни. Все это со свистом всплывает у меня в голове, и я сглатываю.
Он мертв, и мне пора уходить к чертовой матери.
Я оставляю оружие и собираю свои вещи. Требуется всего минута, чтобы стереть все следы моего присутствия в саду.
Много лет назад я не смогла сбежать от Винчелли, чтобы спасти свою жизнь, отчасти благодаря садовнику. Теперь, одетая как его помощник, я выхожу прямо из их парадных ворот незамеченной.
Впервые за несколько недель мой разум спокоен, но я жажду наказаний. Я возвращаюсь в пекарню долгим путем, и когда иду по противоположному концу Флит-стрит, мое облегчение испаряется, как роса на ножницах, которые я оставила. На смену ему приходит ярость, и я мысленно отмечаю имена, чтобы почувствовать себя лучше.
Дворецкий.Горничные.Садовник. Водитель. Капо. Священник. Судья. Крестная мать. Крестный отец...
А еще есть тот, которого я добавила последним. Когда он будет на расстоянии удара, карма поприветствует и его, и моя месть, наконец, свершится.
Дворецкий.Горничные.Садовник. Водитель. Капо. Священник. Судья. Крестная мать. Крестный отец...
...мальчик.
Сцена 2
ЖЖЕНАЯ КАРАМЕЛЬ
Талия
M
ои пальцы все еще дрожат, когда я хватаюсь за альбом для рисования, который держу на коленях. Растушевывать рисунок было бы проще, если бы я не взяла в другую руку сахарное печенье с фиолетовой глазурью. Опять же, мои приоритеты никогда не отличались логикой.
Я разминаю пальцы и выглядываю из-за своей поношенной черной толстовки с капюшоном, чтобы проверить, есть ли в «Милой Тэлли» посетители. Толстовка вдвое больше моего размера и была частью стиля гранж, из которого я выросла. Однако после сегодняшнего утра мне пришлось вернуться в свою зону комфорта. Дополнительная ткань мягкая, и я жажду ощущения защиты, которое дает мне ее громоздкость. Тепло сегодня также приветствуется, поскольку холодный дождь поздней осени начал моросить сразу после того, как я покинула Винчелли.
Пока я сворачиваюсь калачиком, положив ноги на сиденье, в высоком огромном кресле как раз хватает места для всего моего тела. В течение многих лет я натягивала толстовку на колени и использовала бедра в качестве стола для рисования. Эту должность стало труднее выполнять, как только я начала стремительно расти, но это ни о чем, если я не полна решимости.
Устроившись в своем углу, я могу следить за всем, что происходит внутри магазина. Касса и стеклянная витрина расположены по центру в задней части зала, так что я могу обойти стойку с обеих сторон и при необходимости обслуживать сидящих клиентов. Но все, что я вижу сейчас, – это пустые стулья пастельных тонов и кремовые столики в магазине. Единственное движение – тихий дождь, барабанящий по тонированному стеклу. Я одна.
Grazie a Dio (с итал. Слава Богу).
Обычно в это время так не бывает. Больше всего денег приносит самовывоз. Клиенты выстраиваются в очередь за дверью, прежде чем идти на работу, чтобы убедиться, что они пришли за ценными фисташковыми канноли, приготовленными одним из моих дедушек. Я испекла сахарное печенье в форме тюльпана на случай, если у нас закончатся. Но сегодня мы готовили медленно, и у нас еще осталось немного канноли.
Моим nonni (с итал. Дедушки) нужна любая помощь, которую они могут получить, благодаря Винчелли. Хотя я ненавижу своих дедушек за то, что бизнес в данный момент не процветает, я благодарна, что у меня есть немного времени, чтобы расслабиться. Мне нужна передышка перед назначенной встречей, а вечером я иду на работу в театр «Ривер».
Довольная тишиной, я откидываюсь на спинку стула. Скрючившись, я чувствую знакомый аромат пекарни, и это обычно расслабляет меня настолько, что я могу сосредоточиться на своих набросках, но я по-прежнему полна энергии. Прозрачная капля с моего дрожащего сахарного печенья падает на страницу, и я впиваюсь в нее взглядом. Даже десерт в форме цветка не может меня успокоить.
Это утро похоже на лихорадочный сон. Моя реальность снова раскололась, как будто моя жизнь превратилась в три действия в пьесе.
Акт I: До того, как были убиты мои родители.
Акт II: Жизнь с моими nonni.
Акт III: После моего первого... убийства.
Но это не мюзикл. В конце концов, у меня не будет счастливой жизни после, особенно после того, что я сделала. Но прямо сейчас я предпочту быть счастливой.
Мои губы растягиваются в улыбке. Есть красота в том, чтобы наконец стать тем, кем тебе предназначено быть... даже если это человек-убийца.
Я годами была одержима именами в своем списке. Только в последние несколько месяцев я смогла отметить их одно за другим. До сегодняшнего утра я еще никого не убивала. Теперь остались только серьезные задания.
Дворецкий был моим первым успехом. Когда я была заперта в подвале Винчелли, именно он не накормил меня, когда я проявляла непокорность. Теперь я знаю, что он делал это только потому, что так приказывал его босс. Винчелли, возможно, тогда был всего лишь заместителем в команде, но он всегда держал своих людей на коротком поводке. У дворецкого была своя жизнь, о которой стоило беспокоиться. Впрочем, я всегда была за справедливость, и мне было достаточно того, что его уволили.
Винчелли – человек привычки, и дворецкий забирал вещи из химчистки каждую субботу, пока он ходил на исповедь к отцу Лукасу. Персонал химчистки носил вызывающие зуд красные поло, которые было легко скопировать. Руководство почти никогда там не работало, поэтому проскользнуть незамеченной было легко. Вести себя так, будто ты свой, – это половина успеха, когда пытаешься вписаться. Все, что мне нужно было сделать, это сменить одежду и передать ее дворецкому.
Новости мафии быстро распространяются по Норт-Энду, и мои nonni все слышат. Что-то в их добрых морщинистых улыбках заставляет людей рассыпать сплетни, как сахарную пудру. Из-за этих слухов я узнала, что дворецкого уволили. Я была немного шокирована, что одной жалкой путаницы оказалось достаточно, учитывая, что мафия редко позволяет людям уходить, даже персоналу. Вот почему мои цели все еще существуют для меня после всех этих лет. Но я приняла удачу такой, какой она была, за знак того, что я должна продолжать идти вперед.
Однако первые несколько имен в моем списке были сущим пустяком по сравнению с тем, какими будут остальные. Я боялась, что откажусь от большой работы или убью садовника, а потом никогда не захочу браться за остальное, но все как раз наоборот. Вычеркивание имен из моего списка приносит покой в разум, который был растерзан кошмарами, мрачными мыслями и ненавистью. Когда я играю свою роль кармического возмездия, я спокойна, хладнокровна и собрана. Но шепот о том, что у меня заканчивается время, уже возвращается.
С моими трепещущими нервами я не знаю, как переживу сегодняшнюю работу. Мне нравится быть художником по костюмам, и большая часть актерского состава великолепна. Но если Перси во время генеральной репетиции снова решит разыграть придурка, я, возможно, не так уж случайно пущу кровь швейной иглой.
На кухне с грохотом падает на пол сковорода, и я чуть не выпрыгиваю из собственной кожи.
– Mi dispiace (с итал. Мне жаль), Тэлли! – извиняется мой дедушка Тони из-за вращающейся двери.
– Non preoccuparti, nonno. – Я отвечаю «не беспокойся», хотя моя кожа гудит так, словно меня ударило током.
Несмотря на попытки отмахнуться от этого, мои nonni всегда могут определить, когда я лгу. Высокая фигура Тони высовывается из-за двери. Его пряди волос кажутся совершенно белыми на фоне оливковой кожи, и когда он сразу же находит меня, то вздрагивает при виде меня.
– О, dolce nipotina. Ты в порядке? Мы с Джованни постараемся не быть такими... – Он делает движения руками, чтобы заполнить пропущенное слово.
Прозвище моего nonni – «милая внучка» – умиротворяет меня, и я могу ответить честно на этот раз.
– Правда, я в порядке, дедушка. Я обещаю. Я просто рада, что мне не нужно работать над этим свадебным тортом.
Он хихикает и разглаживает свой накрахмаленный белый фартук.
– Джио сегодня очень мил. Это весело.
– Весело? Антонио, это не весело, – усмехается Джио за спиной Тони, прежде чем выпустить серию итальянских ругательств.
– Это лучше, чем военно-морской флот. – Тони усмехается, прежде чем проскользнуть обратно на кухню.
– Конечно, это лучше, чем военно-морской флот, – ворчит Джио достаточно громко, чтобы я услышала его за стеной.
Я фыркаю и надеваю наушники, чтобы заглушить их игривую перебранку. Если бы я получала доллар за каждый раз, когда слышала, как они жалуются на свой военный опыт, они бы уже были на пенсии в Италии.
Джио и Тони оба были шеф-поварами итальянского военно-морского флота, где втайне влюбились друг в друга по уши. Когда они уехали в Америку, чтобы наконец-то насладиться совместной жизнью и открыть собственную пекарню, это высказывание стало их любимой фразой. Тот факт, что для Джио работа над свадебными тортами соперничает со службой в армии, просто показывает, как сильно он их по-настоящему ненавидит.
Множество ярусов, замысловатый дизайн и его желание угодить заказчице заставляют его самого перевоплотиться в невесту. Мне нравилось печь с ними с семи лет, и я до сих пор предпочла бы провести тысячу напряженных утренних часов, управляя кассой, а не лепя съедобных жениха и невесту рядом с Джио.
– Тэлли!
Я поднимаю глаза и вижу его невысокую округлую фигуру, заполняющую дверь. Его светло-коричневая кожа блестит от пота, а кустистые седые брови образуют одну-единственную расстроенную линию. Он хмуро смотрит на меня, но, как бы он ни старался, мой милый маленький дедушка никогда не сможет быть пугающим. На его лице слишком много морщинок от улыбок и смеха, чтобы кто-то воспринимал его всерьез, но он определенно делает это чертовски хорошо.
Я оттягиваю наушник от уха, чтобы услышать, как он кричит по-итальянски. Мука и глазурь уже покрывают его фартук, и маленькие облака пыли поднимаются в воздух при резких движениях его рук.
Бедняжка. Он действительно так волнуется в дни свадебного торта.
– Тэлли! Я звал тебя.
– Mi dispiace (с итал. Мне жаль). Что тебе нужно?
– Нужно ли наполнять витрину с десертом?
Я бросаю взгляд на стеклянный витринный холодильник, который я пополнила прямо перед ним менее тридцати минут назад. Здесь по-прежнему полно великолепных тортов, пирогов, канноли и печенья.
– Похоже, у нас все готово, Джио. Больше никаких оттягиваний.
– Я не оттягиваю! – фыркает он по-итальянски. – Это был очень важный вопрос! Мы с Тони обвяжем четыре яруса сахарной пудрой, и нас нельзя отвлекать. Никаких наушников и носа в альбом для рисования.
– Amore mio (с итал. Любовь моя), будь милым, – упрекает Тони по-итальянски из кухни.
– Все в порядке, я знаю, каким бывает Джио, – кричу я в ответ и ухмыляюсь.
Джио хмыкает.
– Знаешь, я сегодня резал фрукты и понял, что ты снова украла хороший нож.
Я закатываю глаза.
– Джио, это мой нож. Вы с Тони подарили его мне, когда я окончила колледж.
– Но это хороший нож! Ты должна говорить мне, если собираешься его взять.
– Пф, ладно, он там. – Я киваю на холщовую сумку, спрятанную под прилавком.
Джио что-то бормочет, подбегая к моей сумке, словно спасая лезвие от опасности.
– Ты хранишь трехсотдолларовый нож с великолепной перламутровой ручкой в этом? Это тот же карман, который ты используешь для бутылки с водой! Теперь я знаю, что мне нужно его постирать.
– Это мой нож, Джио, – отвечаю я певучим голосом, прежде чем демонстративно вставляю наушник обратно в ухо.
– Когда ты вообще им пользовалась в последний раз, а? Для чего ты кладешь его в свою сумку?
Я пожимаю плечами.
– Пока незачем. Мне просто нравится иметь это при себе. Ну, знаешь, для сохранности.
Он ворчит на мою ухмылку и машет мне, выходя через вращающуюся дверь. Я делаю музыку погромче, но все равно слышу, как он выкрикивает несколько отборных итальянских ругательств. Он на сто процентов передал мне свое отношение.
Они с Тони безоговорочно любили меня с того момента, как Антонелла высадила меня у их порога, едва живую. Согласно официальным записям, Кьяра погибла в той же «автомобильной аварии», в которой погибли ее родители. Никто не знал, что я жива, поэтому никого не волновало, когда я чуть не погибла. Никого, кроме Антонеллы, Джио и Тони.
Мои nonni неофициально удочерили ребенка, который должен был оставаться мертвым для общественности. Они держали меня в безопасности, дав мне новое имя и обучая на дому, пока мои шрамы не заживут. Как только я была готова, они отдали меня в государственную школу, подальше от церкви Святой Екатерины, куда ходят все дети malavitosi (с итал. преступников), состоявшиеся мужчины в семье. К тому времени, как я уехала в колледж на юг, все забыли о бедняжке Кьяре. Но только когда я закончу со своим списком, она сможет наконец вздохнуть спокойно.
Я включаю музыку на своем телефоне, приглашая Florence + The Machine напевать мне в душу. Устроившись на своем месте, я откусываю еще кусочек печенья и возвращаюсь к наброску.
У этого костюма нет дедлайна, но после всего, что произошло этим утром, желание создать его горит в моих венах. Это должно быть довольно просто, и у меня уже есть вся ткань наверху, в моей квартире.
У Джио и Тони есть однокомнатная квартира и квартира-студия на втором этаже. До того, как я пришла в себя, они сдавали студию в аренду, но как только я достигла своего непослушного подросткового возраста, они отдали ее мне. Это небольшие помещения, но они работают на нас. Кроме того, моя новая работа теперь позволяет мне облегчить бремя их ипотеки, оплачивая свою арендную плату.
Учитывая успех пекарни, они должны были окупить строительство много лет назад. На самом деле, они должны быть на пенсии и проводить свою лучшую жизнь, отдыхая в Тоскане. Они были бы такими, если бы Винчелли и его головорезы не защищали эту часть района изо всех сил.
Мафия десятилетиями трясла моих nonni, но до Клаудио у босса и близко не было такой высокой ставки. Цена была выше, чем когда-либо с тех пор, как я вернулась из колледжа. Не могу дождаться, когда вычеркну этого ублюдка Винчелли из своего списка.
– Arrogant figlio di puttana (с итал. Высокомерный ублюдок), – бормочу я себе под нос.
– Прошу прощения?
Я так сильно вздрагиваю при звуке мужского голоса, что падаю со своего места. Мой альбом для рисования падает на землю, но сильные руки обхватывают меня за талию, прежде чем я приземляюсь с ним.
Мир закружился в головокружительном вихре, когда меня снова поставили на ноги. Я хватаюсь за широкую грудь мужчины передо мной, вцепляясь в его мягкую черную хлопчатобумажную рубашку, чтобы не упасть. Его крепкие объятия легко обволакивают мое тело ростом пять футов девять дюймов, а в черной кожаной куртке он выглядит еще крупнее, чем есть на самом деле. Мне приходится откинуться назад, чтобы встретиться с ним взглядом, чтобы я могла наорать на него за то, что он застал меня врасплох и грубо со мной обошелся. В последний раз я обнимала кого-то, кроме моих nonni, пятнадцать лет назад.
Но шок заставляет меня подавиться гневным ответом.
Его волнистые черные волосы зачесаны назад, хотя выбился короткий локон. Они падают на глаза того же оттенка, что и жженая карамель, и в них столько же тепла. Я проглатываю свои возражения, когда он открывает рот.
– Ты в порядке, Тэлли?
