Текст книги "Антициклон"
Автор книги: Григорий Пятков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)
– Как это могло быть? – И не узнал своего голоса...
А случилось это следующим образом. Вернулись из города Витюня с Климовым. Заступив на вахту и доставив Фомича на баркасе к причалу, Витюня «сгонял» с Климовым пару партий в домино. Но игра шла вяло, без азарта, и они, бросив ее, перебазировались в радиорубку. Здесь Климов «угостил» Витюню модной музыкой, выискав ее в эфире.
К тому времени на сейнере флаг был спущен. Зажжены якорные огни. Рыбаки поужинали и разбрелись по кубрикам. Словом, когда от причала отходил последний пригородный катер с пассажирами, Витюня был на палубе сейнера в полном одиночестве. А одиночество Витюне с детских лет противопоказано – он быстро начинает вянуть, в голове рождаются мысли и желания одно другого несуразнее. Облокотившись о планширь, он долго провожал взглядом удаляющиеся огни катера. И чем дальше уходил катер, тем больше жаждал Витюня общества...
Мозги Витюни начали усиленно работать. И выход был найден! Он спустился в трюм, достал пару вяленых ставридин из своего пая и, спрыгнув в баркас и воодушевленно напевая: «Рыбачка Соня как-то в мае, причалив к берегу баркас», – оттолкнулся от борта сейнера.
Его план был прост, как все гениальные планы. Он хорошо знал, что вяленая ставрида привлечет внимание общественности пляжа, в лице сторожа и дежурного на спасателе. Тогда он вручит одному из них трояк, и тот сбегает за пивом. Потом они будут спокойненько травить масал, потягивая пивцо, пока не покажется на берегу кэпбриг со своей компанией. Казалось бы, все просто и хорошо. Но судьба распорядилась по-своему. И довольно жестоко для Витюни.
Оттолкнувшись от сейнера, Витюня принялся заводить мотор баркаса. Но мотор, видимо, не был солидарен со стремлениями поммеха и упорно молчал. Тут надо было бы, по доброму, Витюне плюнуть на мотор и сесть на весла. Но заговорила профессиональная гордость: он, механик, да будет махать веслами. Ни в жизнь!
Баркас уже порядочно отнесло течением от сейнера, а мотор все не заводился. Выяснить, в чем дело, Витюне мешала темнота. В конце концов поммех сдался: выругавшись, он в последний раз, уже без всякой надежды на успех, зло дернул заводную ручку и тут же, выпрямившись, собрался перейти с кормы к веслам, как вдруг мотор фыркнул, баркас дернулся вперед, а Витюня полетел за борт.
Вгорячах Витюня кинулся в догонку за баркасом, изо всех сил загребая воду. Но разве с техникой потягаешься. К тому же, давали о себе знать тяжелые рыбацкие сапоги и намокшая куртка. Оставалась единственная надежда, что мотор заглохнет. Но тот, как назло, продолжал так чисто работать, словно только что из капитального ремонта, унося баркас все дальше и дальше в открытое море.
И вот тут-то Витюня впервые ощутил весь ужас случившегося. Он даже взвыл от бессилия и злобы на самого себя.
«Утоплюсь к чертовой матери», – твердо решил Витюня. Но вместо этого начал грести в сторону берега.
Каким бы ни был прекрасным пловцом Витюня, но сапоги, полные воды, и мокрая одежда начинали тянуть его вниз. А вскоре он уже доподлинно знал, что до берега не дотянет. По крайней мере, пока на нем сапоги и одежда. Витюня попытался отделаться от них, но безрезультатно: намокшая одежда так плотно прилегала к телу, что содрать ее, кажется, можно было только вместе с собственной кожей.
«Вот это влип, – думал поммех, продолжая работать онемевшими от усталости руками. – Если покричать, едва ли услышат: от сейнера и от пляжной сторожки отнесло далеко в сторону. А хоть и услышат, пока разберутся, где я и что со мной, спасать уже будет некого. Значит, каюк тебе, Витюня». И от сознания обреченности его, может, впервые в жизни охватил такой ужас, что покинули последние силы. Над водой у Витюни держалась одна голова. Все остальное внизу. И с такой силой тянуло в глубь моря, что не было никакого спасения.
Витюня уже открыл рот, чтобы позвать на помощь, как вдруг впереди себя увидел что-то вроде темного шара. Сообразил, что это буй. Тот самый пляжный буй, заплывать за который купающимся строго запрещается. Это было спасение для поммеха.
Тяжело дыша и отдуваясь, Витюня долго висел на буйке, обхватив его руками, словно самого дорогого друга. Потом не спеша стянул с себя сапоги, одежду и, все это закрепив за голову буйка, легко добрался до берега.
Когда Витюня мокрый, в одних трусах предстал перед дежурным на спасателе и рассказал о случившемся, тот только присвистнул от удивления. Но гнаться вслед за баркасом на своем катерке отказался. Да и за кем погонишься, когда от баркаса давным-давно ни слуху ни духу...
Часть этой истории Осеев вытянул из поммеха тут же, на спасателе, а остальное – поммех расскажет уже потом, после путины, когда все уляжется, успокоится, станет рыбацкой историей.
Худощавый, остроглазый парень доставил рыбаков на своем спасателе на сейнер. По пути прихватили с буйка мокрую одежду Витюни.
И тут же сейнер снялся с якоря, вспыхнул прожектор на спардеке.
– Показывай, охламон несчастный, в какую сторону ушел баркас! – кричал Осеев на Витюню, разворачивая сейнер.
Слух о случившемся поднял на ноги всю бригаду. Половина ее толпилась на ходовом мостике. Остальные – на баке и на корме. Климов влез на мачту и сидел там, не отрывая от глаз бинокля. Луч прожектора перебрасывался с одного места в другое, вырывая из темноты пляжные буйки, прибрежные камни, пологие и обрывистые берега, дробился о гребни невысокого морского наката.
В голове у Погожева – настоящая катавасия. Порой ему казалось, что все это сон. Стоит проснуться – и все тотчас же исчезнет. То вдруг отчетливо представлялась вся возможная трагичность случая, и мурашки пробегали по коже. Тогда он думал: «Черт с ним, с баркасом. Пусть взыщут с нас его стоимость. Нам с Осеевым, конечно, строгача не миновать. Но это полбеды. Главное, жив Витюня. А мог запросто утонуть. Вот тогда бы заварилась каша».
На спардеке – темнота и гробовое молчание. До рези в глазах вся бригада всматривалась в ночное море. У каждого были нервы на пределе.
Осеев покосился в сторону Витюни, все еще голого, дрожащего, и буркнул:
– Иди оденься... охламон несчастный. Там у меня в шкафу, в кармане куртки, должна быть чекушка. Половину отлей, а остальное поставь на место...
– Он еще и сто граммов заслужил! – не выдержал, возмутился кто-то из рыбаков.
Эти слова прозвучали так неподдельно, в них было столько чистосердечного удивления, что невольно вызвали улыбку. По спардеку прошло оживление. Нервное напряжение немного спало. Рыбаки вполголоса заговорили, обсуждая случившееся.
Осеев полез в карман за сигаретами, и сразу несколько рук потянулись к пачке. Вспыхивали огоньки зажигалок.
Сейнер то шел вдоль берега, то забирал мористее, обшаривая лучом прожектора и справа, и слева, и впереди себя. Но все безрезультатно.
На горизонте, где-то за Северным Одесским мысом, оранжевой полосой рассвета зарождался новый день.
– Может, пройдем вдоль берега до Черноморки, – предложил Зотыч. – Если баркас не ушел далеко в открытое море, он должен быть где-то там.
И опять изо всех сил напрягали зрение. Луч прожектора выхватывал из серой предутренней мути утлые причалики, торчащие из воды колья ставниковых неводов, обрывистые склоны берега. Пробежав до знакомого им мыса Большой Фонтан, возвращались ни с чем.
Уже было совсем светло. Навстречу бежали первые пассажирские катера, обдавая утреннее море веселой музыкой и криками сопровождающих их чаек.
– А вдруг он и вправду ушел к туркам или румынам? – спросил Климов, обведя взглядом присутствующих на спардеке рыбаков. Он давно уже спустился с мачты, потеряв всякую надежду обнаружить баркас первым.
– Не может... Горючего не хватит...
Это отозвался Витюня. Голос его можно было с трудом узнать: хриплый и сбивчивый. Прежней остроты и самоуверенности как не бывало. Внешний вид у Витюни тоже далеко не шикарный: словно его всю ночь жевали, а под утро выплюнули. В другое время так бы сказал он сам о себе. Но сейчас Витюне было не до острословия. Стоял он, прижавшись голой поясницей к поручням ходового мостика, сцепив пальцы рук до посинения. Одеваться Витюня так и не ходил. И не выпил предложенные кэпбригом сто граммов водки.
Чем выше поднималось солнце, тем меньше оставалось у рыбаков надежды на встречу с баркасом. Кто знает, где его искать, если все предполагаемые места были тщательно обследованы, и не по одному разу.
– Надо еще раз поискать мористее, – предложил Кацев. И, круто обернувшись к Витюне, обрушился на поммеха: – По крайней мере, хотя бы по звуку мотора помнишь, в какую сторону ушел баркас?
И тут на защиту Витюни неожиданно встал Климов:
– «Помнишь», хотел бы я посмотреть, много ли запомнил бы ты, попав в его положение?..
– Нэ жди, нэ увидишь, – мрачно буркнул помощник капитана, не взглянув в сторону радиста.
Эта ночь не прошла бесследно даже для такого атлета, как Сеня Кацев. Нервно подергивая усы, он водил красными воспаленными глазами по спардеку, словно выискивая жертву. С таким усердием отутюженный и повязанный модным узлом, широченный цветастый галстук сполз вниз и болтался где-то набоку, как тряпка.
– А шо, если баркас перевернувся и затонув? – несмело произнес Леха. В душе он немножко даже был рад, что приключилось такое именно с Витюней, его первым изводителем. Но, с другой стороны, побаивался, как бы не стали высчитывать деньги за утерянный баркас со всех членов бригады, а значит, и с него тоже.
Какое-то время на спардеке стояла полная тишина, каждый думал: что же делать дальше? Где искать этот дьявольский баркас?
– Нет, если искать, то только мористэе, – категорически заявил Кацев. – Будь он у берэга, давно бы его обнаружили. Если не мы, так другие...
Это Сенино «другие» и толкнуло Погожева на мысль. Он сказал:
– А если обратиться к диспетчеру порта? – И, переводя взгляд с Кацева на кэпбрига, добавил: – Если кто-то нашел его, обязан сообщить. Баркас-то на полном ходу. Такими вещами зря не разбрасываются. Значит, тут что-то не чисто...
Но Осееву долго объяснять не надо. Он с полуслова уловил мысль Погожева, круто развернул сейнер и направил его к причалу.
– Витюня и Сеня, а ну быстро... Да оденься ты, охламон несчастный, сколько тебе говорить! А то ведь хватит ума в таком виде переть...
3
Вот уже воистину: нет ничего хуже, чем ждать и догонять. Витюня и Кацев только что скрылись на берегу, а рыбаки от нетерпения не находили себе места на сейнере. «А вдруг и оттуда вернутся ни с чем? Тогда выход один – поворачивать восвояси. Потому что без баркаса на путине делать нечего». И Погожев отчетливо представил, как Гордей Иванович, откинувшись на спинку стула, некоторое время будет молча ощупывать его своими колючими глазами. Затем медленно, будто вбивая в него каждое слово, скажет:
– Спасибо, товарищ Погожев, подняли идейно-политическое сознание наших рыбаков на недосягаемую высоту. Выше и быть не может... Удивительно, как это вы еще сейнер не потеряли, мать вашу туда, сюда и обратно!.. – и пойдет честить, чем дальше, тем больше распаляясь и поливая нелицеприятными словами.
«Но дело не в словах председателя, – зло отмахнулся Погожев от навязчивых мыслей о последствиях всей этой истории. – Надо где-то немедленно доставать баркас. Или хотя бы шлюпку. Разбиться в лепешку, но достать!» И он старался припомнить, кто из его знакомых работает в Одесском порту. К кому бежать, перед кем становиться на колени.
Те же мысли одолевали Осеева. Он сокрушенно говорил:
– Баркас, да еще с мотором, ни за какие коврижки ни у кого сейчас не выманишь. Скумбрийная путина – каждая посудина на счету... Черт, надо же такому случиться. – И он, уже который раз, поглядывал на часы и недоуменно пожимал плечами: – За это время можно всю Одессу обежать и обратно вернуться. Что они там, уснули, что ли? Не дай бог, и этих еще искать придется...
Задержка Кацева и Витюни тревожила и в то же время обнадеживала рыбаков. Они не спускали глаз с берега. Каждая мелькнувшая меж кустов рубашка не проходила мимо их внимания. Но Витюня с Кацевым словно сквозь землю провалились.
– Може, их там арештовали? – проговорил Леха. – А то шо бы им там робить-то...
– Заткнись, кастрюля, не каркай, – шипит кто-то из рыбаков на кока.
– Схожу-ка я туда, Иваныч, – решительно сказал Погожев кэпбригу и направился в каюту, чтоб прихватить с собой документы.
– Погоди, Георгич. Подождем еще немного, – остановил его Осеев.
Витюня с Кацевым появились совсем с другой стороны, откуда их даже в мечтах не ждали.
Вначале на бегущий со стороны Черноморки баркас на сейнере никто не обратил внимания. Мало ли их вдоль берега шныряет. Только вдруг видит Погожев, как вытягивается лицо Климова не то в улыбке, не то в мучительной гримасе, рот раскрывается и закрывается, как у выброшенной на берег рыбы, и лишь клокочет кадык и дергается вверх-вниз по вытянувшейся шее. Первое, что пришло Погожеву в голову: не рехнулся ли их стихотворец от переживаний? Но Климов тыкал пальцем в сторону бегущего баркаса и неестественно писклявым, перехваченным голосом выкрикивал:
– Он, братцы!.. Наш!.. Наш баркас, братцы!.. – И сломя голову бросился принимать конец с баркаса.
Баркас чуть ли не на руках всей бригадой подняли на палубу сейнера.
Еще не пришедшие в себя от радости, Витюня и Канев наперебой рассказывали обступившим их товарищам, что баркас был обнаружен на рассвете вышедшими «на срезку» ставникового невода рыбаками Черноморки. И все это время находился у них на причале. Как и предполагали, полная исправность баркаса озадачила рыбаков. И они сразу же по возвращении на берег сообщили о своей находке.
Витюне все еще не верилось, что баркас нашелся и водворен на свое место. Он трогал его обитые автомобильными скатами борта, зачем-то заглядывал под корму на гребной винт и, осуждающе покачивая головой, разговаривал с ним, словно с живым:
– Ну, братец, всякие я видал хохмы, но какую ты мне устроил – и во сне не снилась...
Глава восьмая
1
В Хлебной гавани сейнеров понабилось, как сельдей в бочке. Они стояли у причалов впритирку один к одному: херсонские, кавказские, вилковские, таманские. Суда рыбколхоза «Дружба» были тоже здесь. Кроме Платона Малыгина. Который сразу же, как только развеялся туман, прямо от причала Черноморки ушел в Тендровский залив.
– Платона не провэдешь, – говорил Сеня Кацев. – Мы тут вторые сутки толчемся в духоте и тесноте, а его бригада преспокойненько пасется на крэветках и глосике.
Но дело тут было не в креветках и не в глосике. Потому что занятие это любительское и весь улов тут же пускался на камбуз. Уйдя в Тендру, Малыгин, как говорится, сразу убивал двух зайцев – уводил своих рыбаков подальше от злачных мест и всевозможных соблазнов, а главное, появись скумбрия, его бригада оказывалась ближе других к рыбе.
В Хлебной гавани уже несколько суток подряд стоял дым коромыслом: встречи, объятия, смех, перебранка.
Диспетчер бегал по пирсам – кого-то уговаривал, другого просил, третьего грозился выставить из гавани.
Погожев с Осеевым поехали в город на переговорную, связались по телефону со своим городом. Слышимость была плохая. И связь то и дело прерывалась. Нервничали на том и другом конце провода. Они сообщили председателю о местонахождении колхозных судов, о невеселой промысловой обстановке. О случае с баркасом умолчали. Хотя знали, что слух об этом в конце концов все равно дойдет до председателя. Возможно, они сами скажут ему об этом. Но только потом, после путины. Если улов будет хорошим, им все скостят. А если плохим, то – семь бед – один ответ.
– С болгарами поддерживайте связь, – наставлял их по телефону Гордей Иванович. – Завтра возвращается из командировки Селенин, и я сразу же направлю его к вам на помощь...
– В чем помогать-то, – вешая трубку, хмыкнул Осеев и пожал плечами. – Разве что кумань доедать...
Возвращались с переговорной пешком. Чтоб поразмять ноги. Шли не спеша, глазея на витрины магазинов и театральные афиши.
– В театр бы сходить, – вздохнул Осеев мечтательно. – Сколько раз доводилось стоять в Одессе, а в театре так и не бывал. Только внешне и видишь его, когда по Одессе мотаешься. А говорят, вся прелесть внутри.
– А что, это мысль! – подхватил Погожев. – Давай сегодня же вечером и организуем поход в театр. Культурно-массовые денежки у нас до сих пор не тронуты.
– А часто мы их трогаем? – хмыкнул Осеев.
– Ну и плохо.
– Конечно, плохо, – согласился Осеев. – Только вот помотаешься с нами по путинам, сам убедишься, что использовать их по назначению – дело не простое.
– Ну, а сейчас что нам мешает?
– Вот и давай действуй, Андрюха, – сказал Осеев. – Это ведь по твоей части, как заведующего клубом. Я, например, за театр двумя руками голосую.
2
На причале Погожев обошел все свои сейнера, весело покрикивая:
– Ну, братцы, кто в театр? Налетай записываться, сейчас за билетами посылать буду.
Потом вручил радисту деньги и бодро скомандовал:
– Жми, Володя, прямо в кассу театра. Туда и обратно на такси. Да смотри, чтоб места были приличные.
Погожев был доволен: видишь ли, «столько раз доводилось стоять в Одессе, а в театре так и не был», – вспомнил он слова Виктора. «Ничего-о‑о, сегодня побываете. Сегодня я вас познакомлю с товарищем «Евгением Онегиным». И даже замурлыкал себе под нос: «Что день грядущий мне готовит...»
Но «грядущее» рушило все его планы с театром – Климов вернулся без билетов.
– За неделю вперед все билеты проданы, – развел руками радист. – Я даже к главному администратору пробился. Так, мол, и так, хотелось бы и нам, рыбакам, побывать у вас в театре. А он говорит: если бы один-два билета – нашел, а пятнадцать – не могу.
Приодетые, выбритые, кое-кто даже при галстуках, толпились рыбаки на палубе осеевского сейнера, не зная, что им делать дальше.
– Теперь стоим вот как дураки, такие выбритые и чистенькие, даже самим противно! – рассмеялся Осеев.
Но Погожеву было не до смеха. Взбудоражил людей, наобещал, а получился пшик. Позвонить бы вначале надо было в театр, разузнать о билетах.
– Может, в кинуху махнем? – предложил Климов, явно только чтоб выручить Погожева. – На Бессарабке идет мировой фильм. Про любовь.
– Тоже мне, организаторы, – бубнил Торбущенко. – Сейчас отдаю швартовы и двигаю в Тендру. Кино и там посмотрю, если захочется. По телевизору.
– Вижу, свадьба не состоится, – вздохнул Осеев. – Да и настроения уже нет. Особенно после такого убедительного выступления Торбущенко... Эх, обленились мы, братцы, испохабились. Пошли, Андрей Георгич, в каюту. На сон грядущий пару партий в шахматы сгоняем.
– Во, теперь во всем виноват Торбущенко, – рассерженно заклокотал Костя. – Сами завалили театр, а я виноват...
Погожев думал о другом, о брошенной Осеевым фразе. Почему «обленились»? Эти люди так вкалывают на лову, что дух захватывает. И в шторм, и в зной, и в холод. Лишь бы рыба была...
Потом, лежа в постели, они с кэпбригом допоздна говорили об этом. В иллюминатор смотрела черно-синяя морская ночь, в расплывчатых желто-грязных пятнах портовых огней. По надстройке шуршал теплый летний дождик. Свет в каюте был погашен.
– Может, и к лучшему, что не пошли в кино. А то бы на обратном пути вымокли, – сказал Погожев.
– Вот и ты нашел оправдание, – фыркнул Осеев. – Разве мы так мокнем под ледяными брызгами на тюлечной путине в Азовском море? Или на хамсовой – в Керченском проливе!..
– Сравнил. То – работа. А это – отдых. Отдых должен доставлять эстетическое наслаждение.
– Не спорю. Только дело не в этом.
– Тогда в чем же? – спросил Погожев и представил, как внизу на диване Виктор в ответ пожал плечами.
– Дома, – продолжал Погожев, – все срывы клубной работы мы списываем за счет того, что рыбаки редко бывают наедине с семьями. И в дни передышек им надо дать наверстать упущенное...
Погожев чувствовал, что его философствование начинало походить на оправдание не таких уж редких завалов клубной работы. Чувствовал, но уже не мог остановиться. Видимо, потому, что дело было не только в нем. «А в ком же еще? Или в чем?»
– Согласен, – сказал он, помолчав, – некоторые наши клубные вечера не интересны. Но не все же! Помнишь, прошлым летом, в День рыбака устраивали выезд в лес? Как все ратовали за эту поездку! А в итоге и половины записавшихся не собралось. Автобусы шли полупустыми. Было стыдно перед шоферами... А встречи со знатными людьми. Где ты еще с ними можешь встретиться?
– Как «где» – перед телевизором, – отозвался снизу Виктор. – Телевизор захватил всех, от мала до велика. Моя теща не пропускает ни одной передачи. Даже физзарядку для детей смотрит. Всех своих подружек растеряла, с которыми раньше до полуночи судачила на крылечке... Что скрывать, я и сам зачастую ужинаю перед экраном. Красота! Сижу себе, похрустываю малосольными огурчиками, а передо мной Уланова танцует. Или Людмила Зыкина поет.
Некоторое время они молчали, каждый уйдя в свои мысли. Потом Погожев спросил:
– Ты что, против телевидения?
– Как я могу быть против, если для меня даже ужин не ужин без телевизора, – ответил Виктор. – Лучше давай спать, завтра с утра двинем в Тендру. Хоть душу отведем на креветках. Ты ведь их тоже любишь...
Погожев слышал, как Виктор повернулся на другой бок, сладко зевнул и вскоре начал похрапывать.
По надстройке сейнера шуршал дождик. Где-то рядом раздавались голоса людей и надсадное рычание подъемников. Отрывисто вскрикивали теплоходы.
Погожеву не спалось. Он лежал, уперев широко открытые глаза в потолок каюты, и мысленно продолжал разговор, начатый с кэпбригом. «Возможно, я не подхожу для клубной работы, не спорю», – соглашался он, стараясь разобраться во всей кутерьме одолевавших его вопросов. Ему вспомнилось, как еще до войны, мальчишкой, он любил бывать в клубе моряков, какие там устраивались вечера, какие шли кинофильмы и как было тесно от набившихся людей в фойе и зале. Он был тогда мал и его не всегда пускали в клуб. Но когда он туда попадал, чувствовал себя на десятом небе от счастья. Сейчас даже ему самому не верилось, что так было в действительности. Сейчас удивить людей нелегко: полет в космос, высадка на Луну, спуск в океанские бездны воспринимаются в порядке вещей.
За последние четверть века техника шагнула далеко вперед. А что нового появилось в клубной работе? Что? Погожев порылся в памяти и ничего особого так и не нашел.
«Возможно, со временем клубы вообще изживут себя, – подумал Погожев. – Оно к тому и идет, с появлением телевидения. Теперь у каждого на дому свой клуб». Погожев не знал, жалеть ему об этом или радоваться – должность-то его тогда накроется.
«Тьфу, какая чертовщина лезет в голову», – Погожев мысленно обругал себя и заворочался в постели.
Он еще некоторое время лежал на койке, теперь уже думая о путине, думал о телефонном разговоре с председателем и об инженере по лову Селенине, который не сегодня-завтра заявится им на помощь. Осеев прав, в чем он им поможет, если скумбрии нет?
«Если бы не туман, можно было бы сразу от Змеиного пройти вдоль берегов Болгарии», – подумал он. И тут же поймал себя на мысли, что его тянет туда не только скумбрия, но и желание взглянуть на те места, где он когда-то чуть-чуть не сложил свою голову.
В иллюминаторе забрезжила мутноватая предрассветная серость. Дождь перестал.
Когда на сейнере Торбушенко зарокотал главный двигатель, Погожев не выдержал и сел, свесив с койки голые ноги.
– Проснулся? – спросил снизу Виктор. – Тогда вставай, будем сниматься и двигать в Тендру. Слышишь, Костя уже отходит.
Палуба встретила их бодрящей рассветной свежестью. Повсюду были видны следы ночного дождя. На небе редкие кучевые облачка. Мир только пробуждался. Первая чайка лениво махала крыльями, высматривая добычу в мутных водах бухты. На пирсе стайка грязных растрепанных воробьишек терзала кем-то оброненный и размокший под дождем кусок хлеба.
– Как спалось, Фомич? – приветствовал появившегося на палубе стармеха Осеев. – Давай заводи, старина, машину, сейчас затопим курсом на Тендру.
На голом теле кэпбрига надета давно потерявшая свой первоначальный цвет, легкая хлопчатобумажная куртка. Борта куртки распахнуты. Густая курчавая растительность на груди Виктора отливала маслянистой синевой.
Заработала машина сейнера. Ни чайка, ни увлеченные хлебной коркой воробьи на шум дизеля не обратили внимания. Впрочем, чайка уже не одна. Их было несколько, то и дело бросающихся к воде и вновь взмывающих вверх с поживой в клюве.
– Отдава-ай концы! – скомандовал с мостика кэпбриг.
Вахтенный выскочил на пирс, сбросил с кнехта швартовы, и, уже вдвоем с Погожевым, они дружным рывком втянули сходни на корму сейнера. Сейнер медленно отошел от причала. Следом за ним из скопища рыболовецких судов выбирался сейнер Сергея Сербина. Высокий, стройный, хорошо сложенный и с неизменной трубкой во рту, кэпбриг Сербин заметно выделялся на ходовом мостике.
Погожев махнул ему рукой: мол, давай догоняй – и увидел, как расплылось в улыбке лицо Сергея.
Хороший человек и рыбак толковый этот Сережа Сербин. Только вот характером не вышел. Насколько честолюбивые, колючие, как ржавые гвозди, а иногда излишне вспыльчивые остальные кэпбриги, настолько покладистым и спокойным был Сербин. Из-за своего чересчур сговорчивого характера он семь лет ходил в помощниках капитана. Все не решались поставить кэпбригом. Только в прошлом году рискнули назначить на эту должность. Настоял Осеев. Кое-кто из членов правления подначивали Виктора:
– Выдвигаешь себе в соперники кэпбрига послабее характером. Чтоб легче было обскакать в соревновании.
Дело в том, что до Сербина, как и сейчас, осеевцы соревновались с этой бригадой. Но тогда командовал ею старый и опытный рыбак дядя Леша, которого давно пора было отпустить на покой.
Осеев слушал подначки товарищей и в тон им поддакивал:
– А как же. Если хитрить, так уж хитрить... А в общем-то, зря Серегу обижаете. Вы не хуже меня знаете, какой он до сейнера и рыбы. А характер мы ему поставим. Возьмем на буксир.
Но «взял на буксир» Серегу Сербина не Осеев, а Костя Торбущенко. И привел в Одессу.
Когда Погожев вчера отчитывал его за это, Серега в ответ только тер ладонью свой высокий красивый лоб и обезоруживающе улыбался. И Погожеву невольно вспомнились слова Гордея Ивановича: «Злости бы тебе, Серега, и стойкой принципиальности». Помнится, когда Сербин вышел из кабинета, он возразил председателю насчет злости. А вчера, честное слово, возрадовался бы, если б тот обозлился. Но с уст Сереги не сходила улыбка. Он все так же виновато тер лоб и говорил:
– Но рыбы-то, Андрей Георгич, там не было. Костя связывался по рации со своим дружком Петко Стойчевым. Я сам слушал их разговор. А потом мы с Костей вышли на связь.
– И он уговорил тебя зайти в Одессу?
– Но рыбы-то там все равно не было.
– Зато была договоренность на правлении, идти всем к Змеиному.
– Конечно, не надо было заходить, – соглашался Сербин. – Но Костя...
– Что тебе Костя! – грубо оборвал он тогда Сербина. – У тебя своя голова на плечах. Ты кэпбриг, а не денщик Торбущенко. – И, пристращав его правлением, озадаченным ушел к себе на сейнер...
