Текст книги "Я увожу к отверженным селениям. Том 1. Трудная дорога"

Автор книги: Григорий Александров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 22 страниц)

– Ночи – короткие, а утра ждать долго. Не дома ведь.

Намаешься, пока дождешься. И солнышка не увидишь, – печально проговорила Аня, крепко прижимаясь к Рите.

Тусклый мертвый свет грязной лампочки, ввинченной под потолком, скупо освещал лица заснувших. Кто-то забормотал во сие, кто-то всхлипнул, кто-то позвал Коленьку – и все затихло.

ЭТАП

Третий день эшелон с заключенными стоял неподалеку от какого-то полустанка. Вагоны загнали в тупик, паровоз отцепили. Рита с нетерпеньем ждала той минуты, когда они вновь куда-то поедут. Куда их везут – не знал никто. Сперва пронесся слух, что на Дальний Восток, поговаривали о Печоре, кто-то упомянул о Колыме. Вчера вечером на ужин дали по большому куску селедки. Дневную порцию хлеба Рита съела

109

утром. Рыжую сухую селедку она жадно проглотила без хле ба. Всю ночь ей снилась вода. Рита просыпалась, подходила к заржавленному ведру. Дня три назад в нем на донышке плескались остатки воды. Она ощупывала его пальцахми, слов но ждала чуда, но ведро было пусто и сухо, как земля, не напоенная дождем. Воспаленным распухшим языком Рита об лизывала потрескавшиеся губы. Уже двадцать суток ее везли в товарнохм вагоне. Когда-то раньше в таких вагонах разме щали сорок человек или восемь лошадей. Теперь их было девяносто семь – больных, изнемогающих от жажды и оту певших от жары. Полдневное летнее солнце накалило желез ную крышу вагона. Рита задыхалась, судорожно ловила широ ко открытым ртох

1

затхлый горячий воздух, вытирала с лица обильный пот, пыталась думать о чем-то другом, только не о воде – и не могла.

Елена Артемьевна постучала в дверь, женщины вяло по могли ей, но к вагону никто не подошел. Елена Артемьевна с трудом забралась на нары и, прильнув лицом к решетке квадратного окошка, закричала: – Пить давайте! Люди больные. Y нас девушка одна уми рает без воды... Во-ро-бье-ва...

– Замолчи, сука! Я тебе глотку залью, – пригрозил кон воир, что расхаживал вдоль вагонов.

– Не имеете права! Вы обязаны дать нам воду! Хотя бы больным! – горячо доказывала Елена Артехмьевна.

– Отстранись от окна! Стрелять буду! – предупредил конвоир.

– Елена Артемьевна! Отойдите от окна, убьет... – со сле зами упрашивала Рита.

– Пить! Воды! Пить! – неслись выкрики из других ва гонов.

– Прекратить шум! – заорал конвоир.

Из соседнего вагона послышался голос. Кто-то говорил зычным оглушительным басохм. Каждое слово говорившего бы ло хорошо слышно.

– Гражданин начальник! Это неправильно, что вы не даете нахМ воду! Мы тоже люди!

– Я тебе всажу девять грамм в лоб, будешь знать, какие вы люди, – злобно пригрозил конвоир.

110

– Ты меня пулей не стращай, начальник! На передовой не кланялись мы... А мы – люди! Y нас в вагоне и фронтовики, и спекулянты, и прогульщики, и воры в законе... Но мы – люди! – убежденно закончил бас.

– Это ты политиков можешь не поить! – закричал моло дой пронзительный голос. – Они фашисты, а я – вор в зако не! Я – человек! Я – за советскую власть! Воды, начальник!

– истошно завопил «человек».

– Воды!

– Контрикам не давайте!

– Мы – уголовники, не контрики!

– Воды! Воды! – подхватили выкрик законников сотни голосов.

– Не плачьте, Елена Артемьевна... О чем вы? – растерян но спрашивала Рита.

– Я не плачу... Бог с тобой, Риточка... Тебе показалось...

– всхлипывая, ответила Елена Артемьевна.

– Не расстраивайтесь... Воду принесут... Задержка у них там... – успокаивала Аня.

– При чем тут вода, милая Анечка? Зачем она мне... Пере терплю... Только обидно очень, тяжело... – отрывисто отве тила Елена Артемьевна.

– Да кто ж вас обидел? Всем участь такая... – растерян но возразила Аня.

– Вы работали, Аня, ребенка растили. Я тоже, сколько могла, работала. Двух сыновей похоронила.. Не герой я... Не великий ученый... Знаю... Я просто человек... Дело свое люблю, жизнь... Хотелось внучат понянчить... Трудно невесткам без мужей... А меня – сюда... Генетик я... Не о генетике речь сейчас... Пусть безумствуют, сажают, убивают во имя своих идей... Пусть... А за что же так? Воры и проститутки – и те лучше нас... Одни мы виноваты...

– Не слушайте их, Елена Артемьевна! С недопонятая они так говорят, – успокаивала Аня.

– Правильное ты слово, Анечка, нашла: недопонятие. А

кто их этому недопонятию научил? Объясните, Варвара Ива новна.

– Умру я скоро... Не надрывайте сердца, Елена Артемьев на, – обреченно попросила Варвара Ивановна.

111

– Да и я пояса дуй вас не переживу, – поникла Елена Артемьевна, – а вину свою и в могилу унесу... Молчали мы, а ваши коллеги хуже того – писали... Сколько пасквилей на писано о таких, как я, вы и о тех, кто лучше и чище нас... Мы пьем из горькой чаши презрения... А сколько мы налили в эту чашу? И выпьют ли ее?..

– Не они писали... Заставили их... – слабо запротестовала Варвара Ивановна.

– А если честного человека заставят убить невиновного, разве он не убийца?

– Только в плохих книгах, Елена Артемьевна, люди до конца честными остаются... А в жизни – нет. Ум человека – такой иезуит, что он всему оправдание найдет. Писатель-иезуит Бузенбаум задает вопрос: «Можно ли священнику-иезуиту вой ти в публичный дом?» И он же отвечает: «Безусловно, нельзя.

Но если священник пришел туда с целью спасти грешницу, то, без сомнения, можно, даже если священник при этом оскоро мится». А можно ли солгать, когда судья спрашивает убийцу, действительно ли он убил? «Безусловно, нельзя, – отвечает Бузенбаум, – но если убийца сделал оговорку в уме, что свою ясертву он не убивал до рождения, то можно». И так до беско нечности – нельзя-можно. Так и люди нашего круга: по со вести – нельзя, а по высшим сообраясениям – можно... Вы правы были там, в камере... Дали мы свое согласие на убийство ребенка... С плачем, под палкой, но дали. И если бы...

Но Варвара Ивановна не успела договорить. Конвоир и двое его помощников медленно отодвинули дверь. В открытый проем хлынул свежий воздух. Женщины торопливо спрыгива ли с нар, вылазили из темных уголков: места на нарах хвати ло далеко не всем. Каждая из них, жадно облизывая пересох шие губы, спешила к открытым дверям.

– Выходи, кто тут скандалил насчет воды! – приказал конвоир.

Елена Артемьевна не успела выполнить его приказ. Ее опередила Безыконникова.

– Переведите меня в другой вагон! К уголовникам, – попросила Аврора.

– А в наш вагон ты не желаешь? – недобро усмехнулся конвоир.

112

– Я не могу здесь жить ни минуты! Переведите меня! – умоляла Безыконникова.

– Не можешь жить – помирай! – благодушно посове товал конвоир. – Отойди от дверей, некогда мне с тобой цацкаться.

– Гражданин начальник! Я восемь лет в органах прора ботала. С бандитами посадите – слова не скажу. Не могу я слушать вражескую агитацию. – Безыконникова говорила то ропливо, взахлеб. При каждом ее слове слюни летели во все стороны.

– Кто тут агитирует? – настороженно спросил конвоир.

– Вот она, доктор фальшивый! Она и за воду скандал подняла, – обличала Безыконникова Елену Артемьевну.

– Выходи, старуха! – потребовал конвоир.

Елена Артемьевна безучастно шагнула к дверям.

– Не слушайте ее! Аврора сама первая хулиганка! – за протестовала Аня, загораживая собой Елену Артемьевну.

– Безыконникова в тюрьме на дежурную жалилась.

– Ее из карцера на этап взяли!

– Жена Гитлера! – дружно обрушились женщины на Аврору.

Безыконникова затравленно озиралась.

– Кончай базарить! Не скажете, кто скандалил, – не дам воды!

В воздухе повисла тишина. Женщины робко поглядывали на конвоира: не шутит ли? Загорелое широкоскулое лицо стражника окаменело. В полусонных глазах застыла тупая ре шимость. Взгляды всех притягивала вода, ласково поблески вающая в ведрах. Если конвоир не даст воды... Женщины ста рались не смотреть на Елену Артемьевну, но она чувствовала, почти физически, томительное ожидание, охватившее весь ва гон. Люди ждали воды... Воды, купленной любой ценой. Никто из них не хотел ей зла... Но все они хотели одного: пить.

...Конвоиры изобьют Елену Артемьевну... Она старенькая...

Помочь бы ей... Как? Скажу, что я, – неожиданно решила Рита.

– Я скандалила за воду, – заявила Рита.

– Ты? – протянул конвоир.

– Я! – хрипло подтвердила Рита.

113

– Мне все едино, – согласился конвоир, – слазь, с на чальником поговоришь.

– Это неправда. Я скандалила. Отойди, Рита, от дверей!

– Елена Артемьевна схватила Риту за руку.

– И я , – с трудом выдохнула Варвара Ивановна.

– Все мы скандалили, пить охота.

– Безыконникова боле всех нас!

– Воробьева не виновата!

– Доктор тоже!

– Пошто воды не даете?

– Цыган лошадь приучал, чтоб не ела, – сдохла лошадь, не приучил.

– Воды! Пить! Воды! – требовали женщины, сгрудив шиеся возле дверей.

– Дам воды. А вечером все едино скандалистов дерну, – согласился конвоир и лениво махнул рукой своим помощ никам.

Заключенные-малосрочники, осужденные не более, чем на пять лет, разносили вдоль эшелона хлеб и воду. Получив раз решение, малосрочники подали в вагон два ведра воды.

– Мало!

– Еще давайте!

– Тут на раз напиться не хватит, – роптали женщины.

– Ты мне котелочек плесни, начальник, – потребовала чернобровая молодая заключенная, протискиваясь к дверям.

– Держи, Аська! Пей!.. Напилась?

– Yry... Дай отдышаться, начальник. Еще глотну.

– Ты-то как к контрикам попала?

– Так и попала, начальник, – загадочно усмехнулась Аська.

– Я ж тебя нынешней зимой вез. Ты ж воровка. Как же к фашистам в вагон попала?

– Оторвалась я, начальник, из лагерей. Попутали и два червонца влепили, – охотно пояснила Аська.

– Двадцать лет... Многовато. За что тебя так?

– В лагере мастырку сделала, начальник.

– Кому? Какую? – с любопытством расспрашивал кон воир.

114

– Не себе... Паскуде одной. А мастырка простая... Я грязи с зубов наскребла, натерла той грязью нитку, намочила ее в сырой воде и зашила под шкуру повыше локтя. От этого температура бывает, нарывы... Та тварь сама меня просила, чтоб в больницу лечь... Ну, я и сделала. А у нее руку отре зали... Потом акт составили... Дали той дешевке двадцать лет по пятьдесят восемь четырнадцать, как за саботаж. Она и меня по делу потянула, сказала, кто ей мастырку заделал. Пустили меня как соучастницу, через семнадцатую – и лагерный суд к моим десяти привесил пятерку. Пятнадцать лет долго ждать, начальник... Я рванула когти. Схватили .меня – и влепили два червончика. Если от звонка до звонка чалиться – в шестьдесят пятом выскочу на волю.

– А бежать не думаешь? – деловито осведомился кон воир.

– Кто не думает, начальник? – тоскливо призналась Аська.

– Ты у меня не вздумай баловаться.

– Я ученая, начальник. С этапа рвать когти – бесполез няк... С места уйду.

– Ты баба умная! – похвалил конвоир. – В прошлый раз один заключенный раздухарился, пол в вагоне прорезал – и на полном ходу меж путей спрыгнул. А поезд скорость наб рал – километров сорок. Раньше такое проходило, если не попадет под колеса, ляжет вдоль пути по ходу поезда – по везло ему. Эшелон пройдет над ним, а он встанет, отряхнется – и пошел себе... А теперь мы умные стали... На последнем вагоне – кошка, это вроде как грабли железные, они над самыми шпалами идут и прихватывают все, что на пути есть.

Того беглеца кошка подхватила за одежонку и поволокла до соседней станции. Километров десять по шпалам за собой та щила. На станции проверили кошку – одни ошметки от него нашли. Руки где-то в пути колесами отдавило, а голова такая побитая, что у нас его по акту принимать не хотели, докажите, говорят, что это ваш беглец. А как докажешь, когда тахм мясо-то всё с хморды слезло: ни губ, ни носа, ни ушей, кровь да гря-зюка.

– Слыхала, начальник, про кошки, знаю – есть они... С

этапа не оторвусь.

115

– А из лагерей обязательно рванешь?

– Сказала Настя, как удастся, – усмехнулась Аська.

– Это твое дело, я за лагеря не отвечаю, – равнодушно согласился конвоир.

– Переведи меня в другой вагон, начальник, – попроси ла Аська.

– Не могу, ты теперь контрик.

– Какой я контрик? Переведи, начальник, – канючила Аська.

– Начальник эшелона ничего сделать не сможет. Зеки по статьям в вагонах разбросаны... Уголовники – к уголовникам, фашисты – к фашистам...

– Петушки к петушкам, раковые шейки – к раковым шейкам, – подхватила Аська.

Конвоир хохотнул.

– В картишки сыграть охота? – сочувственно спросил он.

– И в колотье сыграть неплохо. Скучно здесь... Воды и то вволю не напьешься, – жаловалась Аська.

– А кто сегодня скандал за воду поднимал? – поинтере совался конвоир.

– Я – воровка, начальник... Закладывать не стану. Стук нет кто на меня, я его по делу возьму.

– Молоток, Аська! Ты честная воровка! Давай котелок, плесну еще водички, – предложил конвоир.

– Плесни, – охотно согласилась Аська.

– Вы удовлетворите мою просьбу о переводе к уголов никам? – это сказала Аврора, уже успевшая проглотить свою суточную порцию воды.

– Гони ее, начальник, – лениво посоветовала Аська.

– Вы не имеете права давать ей вторую порцию воды!

И разговаривать с заключенными запрещено! – разбушева лась Безыконникова.

– Заткни ей хлебало, начальник! – Аська побагровела от злобы.

– Новостей-то нет? Об амнистии не слыхать? – тихо спро сила Аня синеглазого малосрочника.

– Дезертиров освобождают. И прогульщиков, те, кто на военных заводах прогулял, – вполголоса бросил синеглазый.

116

– А нас-то не слыхать? – с робкой надеждой спросила Аня.

– Не слышал я, – признался синеглазый.

– Начальник! Почему так долго стоим? – поинтересова лась Аська.

– Воинские эшелоны срочно на восток идут. Пропускаем мы их, ждем.

– Куда они прут, начальник?

– Тут одна дорога, на Дальний Восток. А куда – не мне знать. Может, в Японию, может, в Китай, – пожал плечами конвоир.

– Вы выдаете врагам народа государственные секреты!

Вы не имеете права разглашать тайну о продвижении воин ских эшелонов! Я доложу на вас и на Аську вашу! Она шпион ка! Она собирает секретные сведения и продает их! – прон зительно закричала Безыконникова.

С лица конвоира медленно сползла краска. Какую-то долю секунды off смотрел на Безыконникову расширенными от уж а са глазами. Что делать? В соседних вагонах несомненно услы шали этот крик.

– Врешь, стукачка! Ты сама скандал поднимала о воде!

– завопила Аська и мертвой хваткой вцепилась в волосы Безыконниковой.

– Отпусти, Аська! – прикрикнул конвоир.

Аська неохотно разжала пальцы.

– Кто скандалил из-за воды? – строго спросил конвоир.

– Она! Безыконникова! Весь вагой подтвердит! – выпа лила Аська.

– Доложу начальнику охраны.

– На Аврору докладывай, начальник! – голос Аськи сор вался на крик.

– Кроме нее не на кого, – согласился конвоир, – ш-ша!

Чтобы мне без звука! Услышу что – на три дня воды лишу.

Закрывай двери! – распорядился конвоир.

– Не бойся, Рита, – прошептала Аська, когда шаги кон воира заглохли вдали. – Я с этим мусором по петушкам давно живу.

– По петушкам? – удивилась Рита.

117

– Дружим мы, – рассмеялась Аська, – он у меня на крючке...

– На каком крючке? – не поняла Рита.

– Трудно тебе будет в лагере: ничего ты не понимаешь...

Знаю я о нем кое-что... Побоится он на меня стучать – вот это и значит «на крючке». В случае чего мы с ним дотолкуемся...

– Чего ты сексотка подслушиваешь?! Под нары! – прика зала Аська Безыконпиковой.

Аврора бессильно скрипнула зубами.

– Я не посмотрю, что ты Аврора. Тоже мне – крейсер.

Я сама линкор! – лютовала Аська, наступая на Безыконникову.

– Не троньте ее, Ася, – тихо попросила Елена Артемьевна.

– А вы чего за нее вступаетесь? Жалеете? – удивилась Ася.

– Она человек обманутый, верит сама, что по правде поступает... Или сомневается в чем-то, самом сокровенном для нее, – задумчиво пояснила Елена Артемьевна.

– Эта обманутая всех продавать готова... И вас... и меня...

Она вам в лагере покажет! Там ее за доносы кормить будут.

– Не сомневаюсь, Ася... И все же не троньте ее. Y Авро ры злобы много накопилось.

– Так что ж, на пас ту злобу выплескивать? – глухо спросила Ася.

– За драку весь вагон воды лишат, – ни к кому не обра щаясь, сказала соседка Варвары Ивановны. Голос ее, глухой и тоскливый, прозвучал негромко, но Рита знала, что к словам этой седовласой женщины прислушивается даже неугомонная Аська.

– И то правда... Не тронь дерьмо, оно не воняет, – не охотно согласилась Ася.

– Почему вы вступились за Безыкопникову, Прасковья Дмитриевна? Жаль ее или...

– Испугалась? Чего мне бояться, Варвара Ивановна? Ше стой десяток доживаю. С моим здоровьем – больше восьми лет не протяну. Это вам любой врач скажет... Я и сама врач...

Мне ли не знать своей участи... Шутники наши судьи, чаро деи... – невесело рассмеялась Прасковья Дмитриевна.

– При чем тут судья? – недоумевала Варвара Ивановна.

118

– Они мне жизнь продлили, – пояснила Прасковья Дмит риевна.

– Вы шутите?

– Ничуть. Медицинские светила приговор мне вынесли: восемь лет от силы проскриплю и – ad Patres, к праотцам, в могилку... А осудили меня на двадцать пять... Семнадцать лет лишних подарили... Живи, старуха, помни нашу доброту. Ка кому Гиппократу двадцатого века такой подвиг по плечу? А

нашим судьям все легко. В молодости мне посчастливилось беседовать с Кони, великий юрист был. Помню, сказал он: «Я

как первоприсутствующий кассационных департаментов сена та могу, если согласятся мои коллеги, отменить несправедли вый приговор. Но как член Медицинского совета – а в те годы Медицинский совет был высшим врачебным учрежде нием в России – и буквы одной изменить бессилен из приго вора, что вынесут ваши коллеги. Смерть кассаций не прини мает». – Прасковья Дмитриевна замолчала и грустным взгля дом окинула собеседницу.

– А как же с Безыконниковой? – помолчав, спросила Варвара Ивановна.

– Ах, какая вы право... Не сердитесь, голубушка. Пони маю, что вы от печальных мыслей пытаетесь отвлечь меня...

За людей страшно... Кроме нас с вами, в вагоне еще около ста женщин, у них семьи, дети. Мне терять нечего, а им? Жалею Безыконникову? Как сказать... Такие фанатички, как она, нико го не пожалеют... Сколько людей плачут из-за нее! Она своих единоверцев не пощадила, на них доносы делала за то, что они мало сажают людей. Перестаралась... Однако Елена Ар темьевна ее правильно поняла. Безыкониикова – палач и жерт ва. Она свято уверовала, что борется за лучшую жизнь. И

ради этого лучшего готова сокрушить все и вся. Ей личные блага не нужны... Да и кто из фанатиков истинных карьеру свою делает? Честолюбие, власть над людьми, желание попасть в историю – это для тех, кто покрупнее ее. А у Безыконнико-вых – единая цель: светлое будущее... А то, что ради этого химерного будущего они разрушают настоящее, этого им не по нять. Отец и мать у Безыконниковой умерли. Сестру и братьев она помогла отправить в Сибирь, сама о том позавчера расска зывала, близкого человека у нее нет. Муж ей нужен беспо119

щадный и верующий. Такого не нашлось. Дети ей не нужны, да к тому же еще и без отца. Не потому, чтоб безотцовщину не сеять, такое старорежимное понятие ей чуждо, она боится, чтоб случайный отец ребенка не оказался из враждебного ла геря... А вдруг дедушка его лавочку при царе имел? Злобы у ней с избытком за неудачную жизнь, за мировую револю цию... Предают ее враги всяческие. Но главное, еще не осознан ное ею сомнение: что если она неправильно жила? Зря погу била своих родных?

– Вы считаете, что ей не чужды такие сомнения? Может она просто больна?

– Я внимательно за пей наблюдала, Варвара Ивановна, искала признаки психического отклонения – и не нашла.

Правда, отклонения есть, но фанатизм и полностью здоровая психика – несовместимы. Лойола умирал с голоду, пока в пещере писал свои «Духовные упражнения». Ницше страдал головными болями, но они не были душевнобольными в пол ном смысле этого слова. Другое дело фанатики-диктаторы, та кие как Грозный и те, что живут сегодня или жили совсем недавно. Эти люди больны. Но чем? Бред преследования и бред величия. Оба бреда порождены неограниченной властью, кото рую они возложили на себя, отняв у других, или кто-то воз ложил на них. Y рядовых фанатиков, верящих в своих вождей – такое заболевание крайне редко. Безыконникова как фана тик здорова. Однако, проследите за ее поступками. Что ею движет? Умру от своих, но за свою идею... Отчасти – да. Но почему же тогда она не верит своим. В тюрьме грозилась донести на дежурную, потом на корпусную, а уж после па самого начальника тюрьмы. Они враги? А конвоир, что побе

седовал с Асей? А начальник эшелона? Так не долго додумать ся, что и на самом верху враги. У Ефрема Сирина есть один рассказ об одном христианине. В начале он не поверил пропо веднику, а кончил полным отрицанием триединства Божьего.

Ефрем Сирин – убежденный христианин, епископ Низмоны, потом отшельник, толкователь священного писания, он очень хорошо знал, что неверие начинается с малого. Ибсеновский Брандт говорил: «Всё или ничего». Он не разрешил своей жене оставить последний венчик как память об их умершем сыне.

Брандт погиб, а мир не изменился. Безыконникова принесла

120

в дар идеям десятки чужих жизней и получила в награду каторгу. Она думает: «может быть со мной поступили непра вильно, ошиблись?» И она доносит не ради доносов, а чтобы подкрепить или развеять свои сомнения. Она не знает простой истины: если попала сюда – значит враг. Ей начинает казать ся, что доносы теперь не в моде. Рухнул мир доносов – рухнул мир Безыконниковой. Ее раздирает подсознательное чувство неуверенности, она стоит перед крушением своих идеалов. Елена Артемьевна поняла это и попыталась защи тить ее... Не сумела. Одними рассуждениями людей не убе дишь. Я напомнила о воде – и добилась своего.

– Пока ее сгложет червяк сомнения, она много успеет натворить.

– Согласна, Варвара Ивановна. Бороться с предателями убийством – не по мне.

– Им можно предавать? – глухо спросила Варвара Ива новна.

– Нам дозволено одно, им – другое, – спокойно отве тила Прасковья Дмитриевна.

– Поехали! Поехали! Ура! – радостно завопила Аська.

Звонкий металлический лязг буферов, резкий толчок, воз бужденные обрадованные голоса и убегающее из глаз одино кое дерево – его хорошо можно было разглядеть из окна вагона – убеждали, что на этот раз Аська была права. Эшелон уходил с запасных путей какой-то станции, названия которой никто так и не успел узнать.

– Вы обидели Риту, Елена Артемьевна, и Аню тоже... – заговорила Аська, когда эшелон на полной скорости под гро хот колес мчался в неведомую даль. Елена Артемьевна удив ленно посмотрела на Аську.

– Не хотите разговаривать со мной?

– Я устала, Ася...

– Я воровка, но я все понимаю. Мне Риту жальче всех вас.

– Почему же ты думаешь, что я их обидела?

– А тут и думать нечего... Рита за вас к мусору вышла.

Он бы ее так отметелил, все печенки отшиб. А вы за Аврору вступились...

121

– Не лезь к человеку. Видишь, нехчожегся ей, – попро сила Аня.

– Ничего вы не понимаете. Я Ритку жалею, потому что хмне самой досталось как ей. Y меня отец морячок был... Мы в Крыму тогда жили, любил он меня. В тридцать седьмом посадили его, а нас с мамой – в ссылку на Север...

– А тебе-то сколько было тогда? – перебила Рита Асю.

– Двенадцать. В тридцать восьмохм мама померла. Меня в приемник взяли.

– Били что ль там? Аль голодом морили? – с интересом спросила Аня.

– Не бил никто, и кормили так себе, жить можно... Вос петы покоя мне не давали: чуть что и сразу начнут: «Не за бывай, Верикова, что ты дочь врага народа». Девчонок на меня натравили. Дразнят. Фашистка, фашистка, кричат. Я к ним драться лезу, а воспеты опять свое: «Верикова, тебя осу дят, как и отца твоего – врага народа». Я столько по ночам ревела. Заснут все, а я реву, чтоб полегче стало. ПотохМ, помню, зимой вызвали меня и говорят: «Подпиши вот здесь, что ты отказываешься от отца». Вспомнила я его. Идет он в кителе, улыбается, а в руках подарок держит, он всегда из плавания с подарком возвращался. Я в слезы, а они – подпиши. По дошла я к той паскуде, что подписку отобрать хотела, и вце пилась ей в хлебальник ногтями. А ногти у меня длинные были, нестриженные, острые. В кровь ей хлебальник поганый раскорябала. Скрутили меня – и в хмалолетку. Год дали за хулиганство.

– Нешто таких маленьких судили? – усомнилась Аня.

– В малолетке поменьше меня были. С двенадцати под суд идут. Отчалилась я от звонка до звонка. Выскочила на волю, а куда идти – не знаю. В детприемник? Лучше сдохнуть, чем туда. На работу – не принимают. Как покажу справку освобождения – гонят в три шеи. На Украине один фраер добрый попался: хотел взять меня на работу...

– Раздумал? – перебила Рита.

– Биография моя не понравилась. Шепнула я, за что меня посадили. Он обеими руками замахал. Иди, говорит, поскорее, а то и мне статью припаяют. Ушла я. Подобрал меня вор в законе, Пава Инженер. Он – скокарь...

122

– Это что же, профессия такая, скокарь? – поинтересо валась Аня.

– Квартирный вор. В книжках скокарей называют до мушниками. Писатели феню не знают.

– Какую такую феню? – удивилась Аня.

– Ну феклу, – усмехнувшись, пояснила Ася.

– В толк не возьму, какую фешо писатели должны знать?

– Эх, Аня... Феня – это блатной разговор.

– Не перебивайте, пожалуйста, Аня, – попросила Пра сковья Дмитриевна.

– Я много книг, Ритка, прочла. Что про воров пишут – свист дикий. На толковишах они наших не бывали, как мы живем – не знают – и тискают горбатого. Брешут як цуцики.

Y меня папа украинец, он часто так говорил о брехунах.

– Ты про Павла Инженера доскажи. Он что и вправду инженером был? – не унималась Аня.

– Замки открывал хорошо. За это и кличку ему дали Инженер. Я долго прожила с ним... Почти год... Потом друго го встретила, потом еще, и еще...

– А с конвоиром-то ты где встретилась? – вполголоса спросила Аня, оглядываясь кругом.

– Не услышит Аврора. Она в том углу притырилась... В

позапрошлом году. Барыга он был. Шмотки темные ему мой мужик сдавал. Потом в армию его взяли...

– Мужика твоего?

– Нет, Аня... Мужик с поличным погорел... В штрафняке концы отдал... Мусора этого в армию взяли. Он в конвойную команду попал. В прошлом году по этапу вез меня. И теперь везет... Я слышала, как Прасковья Дмитриевна с Варварой Ивановной говорили... Поняла я кое-что...

– Ну и какой же ты вывод сделала, Ася? – с интересом спросила Елена Артемьевна.

– По справедливости говорила Варвара Ивановна. Боль ная Аврора... Здоровая... Риту за вас чуть не дернули, а вы за Аврору мазу держите...

– Заступаюсь? – уточнила Елена Артемьевна.

– Ну да, – согласилась Аська, – я нарочно подошла к мусору: за Риту отмазаться хотела. Аврора – падло. Такие

123

отца убили и мне подписку дать хотели... И вас, и всех сюда загнали... А вы говорргге, Аврора несчастненькая, бедная, не троньте ее... Риту – можно, Аня – пусть сдохнет. Весь вагон на воду кинут, а Аврора права? Воровка я, а Крейсер хуже меня. В сто раз хуже!

– Что ж, Аська права, – задумчиво сказала Аня.

– Крейсер! – грозно крикнула Аська.

Безыконникова подняла голову, но не двинулась с места.

Ася подошла к ней вплотную.

– Бить будешь? Бей! – закричала Аврора.

– Еще раз стукнешь мусорам – начисто сделаю. И ска жу, что сама расшиблась. Не поверят – за тебя больше пятеры мне не привесят. Двадцать пять схвачу, но сделаю тебя, – не повышая голоса, предупредила Аська.

Аврора молча, со злобой посмотрела на нее.

– Держись, сука! – закричала Аська.

Перед глазами Авроры блеснуло лезвие безопасной бритвы.

– Спа-си-те! – завопила Аврора.

Ни единого звука в ответ.

– Я по шнифтам мойкой полосну! Ослепнешь! Вытекут шнифты на пол. – Аська выразительно повела лезвием безопас ной бритвы перед глазами Безыконниковой.

– Не лезь ко мне! Не боюсь я твоей бритвочки, – вопила Аврора.

– Y меня и месорило есть. – Никто не заметил, когда и откуда в руках Аськи появился складной нож.

– Что тебе надо? – со страхом спросила Аврора.

– Будешь стучать? Запорю!

– Ася! Перестаньте! – крикнула Прасковья Дмитриевна.

Аська или не услышала ее слов, или сделала вид, что не услышала.

– Отвечай, мусор! – прохрипела Аська.

– Ася! Не надо! – попросила Рита. Она схватила Аську за руку и смело взглянула ей в глаза.

– Отойди, Рита, – злобно отмахнулась Аська.

– Не убивай ее, мне страшно, – лицо Риты покрылось лихорадочным румянцем. В глубоко запавших глазах светились мольба и страх, губы болезненно вздрагивали.

124

– Я ее не трону, Рита. Пока... – пообещала Аська, неохот но пряча нож. – Скажи спасибо Рите. Сделала бы я тебя, Крейсер.

Безыконникова с ненавистью смотрела на Аську.

– Ася! Подойди сюда!

– Сейчас, Прасковья Дмитриевна. Рита, отойди, я Крей серу пару слов скажу. Не трону я ее... Будешь стучать – ночью задавлю. – Аська приблизила свои губы к лицу Безыконниковой. – Будешь?!

– Не буду, – с трудом выдавила Безыконникова.

– И учти! Я тебе не они... До утра не доживешь!

– Учту, – с плохо скрытой злобой униженно пробормо тала Аврора.

125

Г л а в а 2.

ПЕРЕСЫЛКА

ОБЫСК

Лагерная пересылка, куда попала Рита после этапа, была разделена на две зоны. Если встать лицом к воротам, по пра вую руку лежала мужская зона, по левую – женская. Женщин, по двое из каждого барака, ежедневно водили в мужскую зону. ТахМ они получали хлеб и баланду на общей кухне, туда же уводили провинившихся – в карцер. Из мужской зоны, при желании, можно легко попасть в женскую. Безоружный самоохранник-малосрочник охотно пускал в женскую зону тех, кто мог заплатить пайкой хлеба, горсткой табака или, на худой конец, обещанием, что завтра его не забудут. Люби тели женской зоны крепко держали свое слово и самоохрана привыкла доверять им. Вдоль стен барака были настланы двух этажные сплошные нары. На их грязных неотесанных досках заключенные ели, пили и спали. Сквозь подслеповатые стекла немытых окон солнце редко заглядывало в барак. Женщины из соседнего барака с утра до вечера без дела бродили по зоне.

Они грелись на солнышке, вяло переругивались с самоохра ной, если та почему-либо не пускала к ним гостей из мужской зоны, а некоторые, таких было совсем нехмного, горланили блатные песни или дрались между собой. Политических заклю ченных из барака не выпускали ни утром, ни днем, ни ве чером.

– На прогулку не пускают, хуже, чем в тюряге, – удру ченно вздохнула Аська.

– Ты сегодня, когда за обедом ходила, не слышала чего?

– Амнистию ждешь, Аня? Нам амнистии не будет. Нож ками шевели... Рвать коготки надо.

– Дак разве убежишь от такой охраны? Вон тех баб по зоне вольно пускают и то никуда не деваются, – возразила Аня.

– Пересылка крепка, – согласилась Ася, – на глубинку пошлют, оттуда совсем трудно оторваться.

129

– Ты по-своему говоришь, Ася... Глубинка... Какая она?

– задумчиво спросила Рита.

– Километров за триста в тайге.

– Не так и далеко.

– Совсем близко... Ты, Рита, как ребенок.

– Рита права, мы проехали около шести тысяч километ ров. Триста километров – пустяк, – заговорила Елена Ар темьевна.