Текст книги "Я увожу к отверженным селениям. Том 1. Трудная дорога"

Автор книги: Григорий Александров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 22 страниц)

– Не тяни резинку! Гнус сожрет. Выбери сам людей, – посоветовал молодой ефрейтор, ударив себя ладонью по лбу.

Старший сержант, ругаясь и отплевываясь, вывел пять женщин. Среди них Рита увидела Ефросинью.

– Много пятерых-то... Норму кто за них отработает? – спросила Катя.

– Норму?! – взвился старший сержант. – Свинья желто мордая! Вам сегодня не зачтется то, что вы на дороге сдела ли. Дадите тут сто двадцать три процента, получите горбыли.

Не дадите – на триста грамм посадят. – Глухой ропот, как

185

болезненный стон, вырвался из груди многоликой толпы. Се рые глаза соседки Риты горели злобой, а почерневшие натру женные руки судорожно сжимали топорище тяжелого колуна.

– Наколоть дров для костров! – прорычал начальник конвоя. – Остальные пилить бревна на метровые поленья. При ступить к работе!

– Матушка Ефросинья! Сколько мы с тобой не виделись!

Здравствуй, родная! – с насмешливой издевкой заговорил со баковод, обнажая в улыбке ровные белые зубы. – Иль не рада мне? Целый месяц в разлуке были.

– Чо шнифты пялишь на молодого парня?! Женить на себе задумала? Женись, Митяй! Попы народ охмуряют, загре бешь кучу денег! – развеселился начальник конвоя.

– Женюсь! Боговерующим буду! – под дружный смех конвоиров пообещал собаковод.

Ефросинья повернулась к нему спиной, перекрестилась и взяла топор в руки.

– Пускай дровишек сперва наколет. Не трожь ее, – попросил рябой курносый ефрейтор.

Визг пилы и глухой стук топоров разорвал вековечную таежную тишину. Рита пилила в паре с Катей. Если работая на дороге она думала, что гнус съест ее, то здесь она утратила способность мыслить. Ей казалось, что лицо, облепленное гну сом, превратилось в сплошную незаживающую рану, что вос паленные глаза закроются, чтоб больше никогда не открыться.

– Свежую кровь гнус любит, – прошептала Катя. – Облепили они тебя, не дай Бог. Потерпи маленько... Денька через два пропадут они. – Рита хотела предостеречь Катю, но к своему удивлению услышала, что стук топоров и лязг пил почти умолк.

– Глянь-ка, Ритка, какую комедию ломают бесстыжие, – гневно прошептала Катя. Шагах в десяти от того места, где Рита пилила дрова, дымился небольшой костер. Перед ним на круглом обрезке бревна сидел собаковод. Чуть поодаль стояла Ефросинья. Вокруг них полукругом столпились конвоиры. И

лишь один, ефрейтор, тот самый рябой, что просил не трогать Ефросинью, отошел в сторону.

– Матушка Ефросинья! Соглашайся замуж за меня! Я – боговерующий! Хочешь, забожусь? – собаковод набрал пол186

ную грудь воздуха и громко выругался, – в бога, в Христа, в богородицу, в рот и в нос и двенадцать телег боженят и в каждого божененка, что ростом с маковое зернышко.

– Вот дает! – восхищенно восклицали конвоиры.

– Подженюсь – на руках заношу, мертвечиной кормить стану. Троих беглецов за месяц убил, что не виделись с тобой.

Любишь человечинку, матушка попадья? – продолжал изде ваться собаковод.

– Ты ее с Рексом познакомь! – посоветовал старший сер жант.

– Не пойдешь за меня замуж – кобелю тебя отдам! Он у меня заслуженный, три медали имеет! Подженишься, Рекс, на матушке Ефросинье? Женись, псина, разбогатеешь! – бала гурил собаковод, ласково поглаживая любимого пса.

– Песнями завлеки матушку! – подлил масла в огонь молчавший до этой минуты конвоир.

– Споем, Ефросинья! – оживился собаковод и, скорчив постную мину, загнусавил речитативом: Отец наш благочин ный пропил ножик перочинный и тулуп овчинный.

– Омерзи-и-и-телыю, омерзи-и-ительно, омерзительно-о... – мощным басом подхватил молодой конвоир, ударивший утром Риту.

– Подпевай, матушка! Рекс рассердится! – предупредил собашник и снова завыл. – А для попо-о-о-вской глотки, лишь кусок селе-е-дки, да стаканчик во-о-дки.

– Удиви-и-и-телыю, удиви-и-тельно, удиви-и-тельио... – тон ко, по-бабьи, запищал старший сержант, давясь от смеха.

– Матушка! Голоса твоего не слышу! – рассерженно орал собашник. – Обижают нас, Рекс! Куси свою супругу законную! Фас!

Пес ощетинился, глухо заворчал и, чувствуя, что отпущен на длинный поводок, прыгнул к ногам Ефросиньи. Из жаркой собачьей пасти блеснули острые клыки. Рекс поднялся на задние лапы, а передними уперся в грудь Ефросиньи. Морда его была вровень с ее лицом.

– Пой, матушка! Рекс – мужик строгий, – грозно пре дупредил собашник, оттянув пса к себе.

– Убейте меня, – взмолилась Ефросинья. Она широко, по-русски, перекрестилась и подняла глаза кверху. Губы ее

187

что-то беззвучно шептали, но что, Рита расслышать не могла.

– Не запоешь, Рекс одежонку сорвет! До вечера гнуса покормишь! – орал взбешенный собашник.

Рябой ефрейтор круто повернулся к нему.

– За что измываешься над старухой? – срывающимся голосом закричал он.

Конвоиры на минуту опешили. Первым пришел в себя старший сержант.

– Седугин! Вы не имеете права делать замечания стар шему по званию!

– А вы не имеете права издеваться над заключенными!

– гневно возразил Седугин.

– Рекс! Тащи матушку за запретную зону! – зашелся в крике собаковод, спуская с поводка верного пса.

Мускулистое собачье тело взметнулось вверх. Глухой удар и Ефросинья упала на землю. Она закричала пронзительно и громко, а руки ее беспомощно потянулись к собачьей морде. Могучие челюсти сомкнулись вокруг кисти левой руки.

Острые белые зубы жадно грызли тело.

– Забери пса! Обоих пристрелю! – дуло автомата смотре ло в грудь собашника, указательный палец Седугина лежал на спусковом крючке. Собашник с силой дернул Рекса за пово док и вместе с ним испуганно попятился назад.

– Брось оружие, Седугин! Под трибунал пойдешь! – за гремел начальник конвоя.

– Заступаешься за контру?

– Из-за них нас сюда прислали!

– Они людей на воле травили!

– Убивали!

– Жгли!

– Гнуса кормим из-за них! – дружно зашумели кон воиры.

Седугин затравленно оглянулся и всюду видел глаза кон воиров, осуждающие и враждебные.

– Смотрите, братцы, что он делает! – воспрянул духом начальник конвоя, почувствовав всеобщую поддержку. – Бы товиков самоохрана водит на работу. Из малосрочников. Не будь контриков, и нас бы сюда не пригнали. Кого охранять?

188

Лес? Он не сбежит. Другие солдаты в городах служат, к бабам бегают... А мы?! Тайга! Гнус! Света нет! Нового человека не увидишь! А кто виноват?! Они! Фашисты! С попадьей пошу тить хотели, а Седугин за автомат! Загремишь теперь в Лагерь!

– Ты отправишь? – криво усмехнулся Седугин.

– Военный трибунал! Оружие на товарищей поднял. За кого! Ее муж всю жизнь людей обжуливал. Дурманом бо жественным торговал! Чего уши развесили, контрики? За ра боту.

Заключенные поспешили выполнить приказ старшего сер жанта. До вечера работали молча. Собашник незаметно ушел.

Конвоиры сидели у костров, мрачные и обозленные. Старший сержант бесцельно ходил взад и вперед, изредка приподни мая накомарник. Седугин, нещадно дымя самокруткой, пы тался заговорить то с одним, то с другим конвоиром, но они отворачивались от него. Ефросинья вместе со всеми пилила бревна. Окровавленную прокушенную кисть руки она украд кой прижимала к платью. На ее грязном платье расплывались темнокрасные пятна. Начальник конвоя запретил делать пере вязку.

– В зоне перевяжешь! – коротко крикнул он.

Солнце скрылось за высокими деревьями. Синий вечер, напоенный ароматом душистой хвои, неслышно подкрады вался к земле. Начальник конвоя вынул из кармана часы, вдоволь полюбовался ими, насмешливо, с чувством превосход ства посмотрел на конвоиров и приказал: – Строиться! Инструменты на плечо! Каждый захватит по полену!

– Инструментов много! Не донесем дрова! – выкрикнул женский голос.

– Ко мне, кто кричал! – приказал старший сержант.

Никто не шелохнулся. Отчеканивая каждое слово, началь ник конвоя в третий раз за день прочел неизменное правило.

Пока шли лесной просекой, конвоиры только покрикивали на заключенных. Когда колонна вышла на большую дорогу, на чальник конвоя приказал:

– Лечь!

Роняя тяжелые поленья на ноги соседок, женщины упали на землю лицом вниз.

189

– Встать! – заключенные, торопливо хватая с земли ин струмент, с трудом поднимая поленья, встали. – Лечь! – Ефросинья замешкалась. Катя с силой дернула ее за руку и они обе упали. Над тем местом, где только что стояла Ефро синья, низко просвистела пуля. – Встать! – женщины под нялись. – Лечь! – колонна продолжала стоять. – Не подчи няетесь законным требованиям конвоя?! – зловеще спросил старший сержант.

– Не изгаляйтесь над нами! – услышала Рита женский крик.

– Предупреждаю! Пререкания с конвоем, невыполнение требований конвоя приравнивается к побегу. Лечь! – многие женщины легли. Однако человек пятнадцать, и среди них была Рита, продолжали стоять.

– Привести оружие в боевую готовность! – задыхаясь от злобы, приказал старший сержант. Конвоиры сноровисто и скоро, как на ученье, сняли автоматы и отвели предохрани тели. «Вот и все, – успела подумать Рита, – лечь не хочу!

Десять лет... Каждый день вот так... Не лягу!»

Седугин отпрыгнул в сторону.

– Я пристрелю тебя! – крикнул он, направляя дуло сво его автомата в голову старшего сержанта. Лицо начальника конвоя посерело, губы дрогнули, глаза заморгали часто-часто, руки опустились вниз.

– Дурачье! – заговорил Седугин, не повышая голоса. – Расстреляете сразу пятнадцать человек – затаскают. Это вам не одного убить при попытке к побегу. Не слушайте этого психа ненормального. Ста-а-рший сержант! Он на гражданке сапоги чистить будет!.. Их убьете? И меня вместе с ними?

Судья – тайга, а медведь – прокурор? За политических не накажут? И за меня простят? Так думаете? Отпустят. Простят.

А польза какая? Медаль на мягкое место повесят? Стреляйте в меня! Стреляйте в матерей своих! Они вам в матери годят ся... Стреляйте, коль вы звери, а не люди!

Конвоиры глухо заворчали. Двое из них, не ожидая ко манды, закинули автоматы за плечи. Один опустил автомат дулом вниз. Четверо нерешительно мяли приклады в руках.

Палец Седугина оставался на спусковом крючке.

190

– Автоматы на плечо! – сиплым осевшим голосом прика зал начальник конвоя. – Встать! Колонна, шагом арш!

Шестьдесят пять женщин и девять конвоиров тронулись в путь. Заключенные знали, что их ждет в лагере. Один из кон воиров, молодой, здоровый и сильный, шел навстречу неве домой судьбе.

ЕФРОСИНЬЯ

Прошло двадцать четыре дня с того вечера, когда Риту привезли на шестьсот семнадцатый лагпункт. В неведомых Ри те волшебных городах и селах отрывной календарь расска зывал людям, что сегодня второе воскресенье первого осенне го месяца, что со дня рождения младенца Иисуса, подарив шего миру закон любви и прощения, прошло тысяча девять сот сорок четыре года восемь месяцев и пятнадцать дней.

Впервые за пять недель Рите, как и всем заключенным, выпал свободный день. В незастекленные окна бараков врывался удушливый горький ветер. Со вчерашнего вечера горела тай га. Светло-рыжие языки горячего пламени жадно слизывали зелень ветвей, сжигали деревья и траву. Туча густого дыма окутывала лес, растекалась над землей, по-гадючьи заползала в каждую щель. Огонь убивал все живое на своем пути, грозил и самому начальнику лагпункта, и мечущейся в беспамятстве Ефросинье.

– Пятый год в тайге. А такой пожар впервой вижу, – заговорила Катя, напоив Ефросинью.

– Дышать трудно... Раньше тайга горела? – спросила Рита.

– Пожарче горела, но все боле летом, а чтоб такой по жарище осенью – не упомню. Тут в это время дожди за всегда шли. А недели через две заморозки стукнут... Очнулась, кажись... Зовет... – всполошилась Катя. Ефросинья смотрела проясненно и осмысленно.

– Помогите встать, дочки... Посидеть охота, – попросила она.

Рита и Катя посадили больную и прислонили ее к стене.

19]

– Елена Артемьевна, неужто и пособить нечем? – глухо спросила Аня, жалостливо, по-бабьи шмыгая носом.

– Чем я могу помочь, Аня? Любовь Антоновна, скажите хоть вы слово. Вы – терапевт, а я... Кто я? – обратилась Елена Артемьевна к маленькой сухой старушке, с вечера не отходив шей от больной.

Любовь Антоновна вздохнула и отвернулась. Она долго молчала, смотря куда-то вдаль поверх голов сидящих перед ней женщин.

– Мне неудобно повторять вам прописные истины, но та кова участь врача. Y Ефросиньи Милантьевны аритмичный пульс недостаточного наполнения. Температура около сорока, точно не скажу. На фоне жесткого дыхания в легких прослу шиваются сухие хрипы, их можно услышать и без стетоскопа.

Рана на руке воспалена, выделяет гной. Язык обложен сплош ным желтым налетом. Тошнота, рвота, сухость во рту, мутная моча. Ефросинья Милантьевна истощена, у нее нездоровая пе чень, язва желудка и... не буду продолжать. Что пользы, если я перечислю все ее недуги. Главное – помочь больному. Но как? Y меня есть лекарство? Травы, на худой конец? Может, меня послушает лекпом? Вы видели его вчера, а я с ним разго варивала. Порядочный врач санитаром его не возьмет рабо тать...

– Он до лагеря в пивной вышибалой был, – равнодушно, ни к кому не обращаясь, проговорила синеглазая молодень кая девчонка, вчера приведенная в барак вместе с Любовью Антоновной.

– А ты не врешь, Лида? – не поверила Аня.

– За вранье деньги не платят. Мы – земляки с доктором вчерашним. Дядей Кириллом его зовут. Городок у нас неболь шой, я там почти всех местных знала, а уж его... Папаня мой до войны закладывал шибко, наберется он, заскандалит, а дя дя Кирилл по шее ему накошмыряет и на улицу выкинет.

Папаня пьяный никого не слушал, меня только одну, я сама его из пивной забирала, потому что маманю гнал он. Y дяди Кирилла жена пивница, бабой Марущачкой звали ее, а он вроде как помогал ей. В войну папаню на фронт забрали, а дядю Кирилла оставили, он кривой на один глаз, выбили ему по пьяному делу. Он и сам потом зашибал не меньше папани.

192

В позапрошлом году задрался он с одним сапожником и убил его. Засудили дядю Кирилла, а он тут доктором заделался.

Была б я пивницей, как баба Марущачка, меня б старшей над всеми докторами поставили, – вздохнув, закончила Лида.

Любовь Антоновна улыбнулась краешком губ, Аня пожала плечами, Елена Артемьевна отвернулась, Катя задумалась о чем-то своем, Рита печально молчала.

– Твой дядя Кирилл и так старший, – заговорила Катя, – он на мужской командировке доктором и к нам ходит.

Убил человека – и бесконвойник. Шатается свободно и го рюшка ему мало. А мы... Водички изопьешь, Ефросинья? Схо ронила я тебе малость.

– Побереги ее, не хочется... – отказалась Ефросинья.

– Как бы ее завтра на работу не потащили, – опасливо прошептала Катя.

– Не говори глупости! – сердито оборвала Елена Ар темьевна.

– Зимой нонешней, кому дядя Кирилл освобождение не давал – отказчиком считали, – спокойно возразила Катя.

– А как отказчиков наказывали? – сглотнув подступив ший к горлу ком, спросила Рита.

– В карцер сажали, там морозильник зимой. Здоровый пять ден понудит – калекой выйдет.

– А больные?! – вырвалось у Елены Артемьевны.

– Их ногами вперед из карцера выволакивали и за зоной хоронили. Помню я одну женщину, она ноги себе поморозила, идти не могла, ее за руки к саням привязали и поволокли на работу.

– Но почему же он Ефросинье освобождение не дал?

– Вы как дите малое, Елена Артемьевна. Кирилл – му жик добрый... Он десять освобождений даст бытовикам, за нас его бьют крепко. А потом опять ж е задаром и кобель не лает. Дядю Кирилла задарить надо. А чем его одаришь? Бахи лами, – Катя мельком взглянула на резиновые бахилы, огром ные и неуклюжие, и невесело усмехнулась.

– А из чего бахилы делают – заинтересовалась Лида.

– Из капусты, – басом ответила Катя.

– Не обманывайте меня, я не ребенок.

193

– Не маленькая... сама вижу. А спрашиваешь, как девоч ка трехлетка, что у .матери дознается, откуда дети берутся.

Разуй глаза и погляди. Бахилы делают из покрышек автомо бильных. Идешь по земле и след оставляешь, как грузовик...

Конвою это сподручно. Тяжелые они, большие...

– Неужели такого больного человека на работу погонят?

– Погонят, Елена Артемьевна... Я сама видела, и не раз, – обреченно вздохнула Любовь Антоновна.

– Вы – доктор, вот и скажите им, что она больная, – выпалила Лида.

– Мне и фельдшером запрещено работать. Если б я че ловека обокрала или убила – тогда пожалуйста, милости просим. Восемь лет я на общих работах. В чем виновата, сама до сих пор не знаю. Держат в лагерях, значит так надо. Два раза писала в центр, просила разобрать мое дело. Ответ один: «Для пересмотра дела оснований нет». Тройка всегда права.

– Неужто не разберутся? Так на вечные времена и бу дете вы во врагах ходить?

– Разберутся, Рита, да нас в живых тот разбор не заста нет... «При жизни нужен добрый ужин...» Майков... Любила я его когда-то... Кажется, что это было в прошлой жизни, до рождения.

– Пойдем, Рита, я тебе на ушко два слова скажу, – позвала Елена Артемьевна. Они отошли к двери. Женщины сгрудились на нарах, подальше от входа, и поблизости не было видно ни одной. Елена Артемьевна обняла Риту за шею и зашептала ей прямо в ухо: – Y меня кольцо есть обручальное... Я его даже для Бо реньки не продала. Память одна единственная осталась. Не нашли его при обысках. Я спрятала хорошо. Ты поговори с Лидой, может, она сумеет Кирилла уговорить, чтоб Ефросинью от работы освободили. Отдам я кольцо... Бог с ним...

– Не получится у меня, Елена Артемьевна... Не умею я, – чувствуя, что вот-вот она расплачется, Рита замолчала.

– С Катей посоветуйся, попозже, а я еще с Любовью Анто новной побеседую. Она давно в лагерях, должна знать, как такие взятки дают. Когда-нибудь я тоже научусь взятки да вать... До каких мерзостей доходим... Вы с Лидой одногодки, она тебя скорее послушает.

194

– Поговорю, Елена Артемьевна.

– Пошли, а то заподозрят нас.

Они вернулись на место. Катя оживленно расспрашивала Лиду.

– Вас только двоих вчера пригнали?

– Нет. Девять человек. Меня и доктора в ваш барак, а тех, семерых, по другим развели. Вы еще с работы не верну лись, когда я пришла.

– Чего вчера к дяде Кириллу не подошла?

– Забоялась. Я ему до войны за папаню камнем голову расшибла. Грозился поймать меня... Тюремным отродьем про звал. Y нас в семье никто в тюрьме не сидел... я первая...

– За что же тебя? – равнодушно спросила Катя.

– За язык. Я до анекдотов охочая. Смешное люблю. С

парнем одним встречалась, а он мне анекдот рассказал. Я тем анекдотом с подружками поделилась. Кто-то на меня письмо в милицию без подписи послал. Следователь спрашивал, от ко го первого я анекдот услышала – не призналась я. Скрыла.

На суде говорили, будто я сама сочинила его. Не умею я со чинять, хоть зарежь, не умею. Хотя бы дождь пошел...

– Поди ко мне, – тихо окликнула Ефросинья, шаманив Риту пальцем. Рита вплотную приблизилась к больной.

– Помру я скоро... Без исповеди... Без святого причастия...

без покаяния... Грехи-то мои некому отпустить... Страшно по мирать без отпущения... – отдыхая после каждого слова, гово рила Ефросинья. – Денька три... протяну еще... Кабы собашник... псу не скормил меня... Доведется помирать в бараке...

ты баптисток попроси, чтоб они псалмы царя Давида перед смертью моей почитали... Отступились баптисты от церкви...

От отцов и учителей наших... предания святые хулят... богоро дицу и молитвы отцов не чтут... Священное писание по памяти читают... Хоть и грех от баптисток слушать, а хочу я слова

Божьего хоть от кого перед смертью услыхать...

– Я скажу, Ефросинья Милантьевна... Только, может, вы их лучше сами попросите?..

– Нельзя мне, Рита... Совращать станут в веру баптист скую... Неправильная она... В истинной вере родилась, в истин ной вере и уйду из мира... Возьми адрес... брат мой по нему живет... Вырвешься живой отсюда, отпиши ему обо мне... —

195

Ефросинья сунула в руку Риты клочок бумаги, перекрести лась и со слабым вздохом попросила: – Положи меня... невмоготу сидеть...

Небо нахмурилось. Ветер, злой и холодный, гулял по ба раку. Стемнело.

– Хоть бы тряпок каких, окна заткнуть, – зябко поежи лась Аня.

Рита, помня свой уговор с Еленой Артемьевной, молчала, ожидая, когда Аня заснет.

– Чо молчишь? Я же слышу, что ты не спишь, – обижен но продолжала Аня. – Я тебе один секрет скажу, только чтоб никому ни слова.

– Может, не надо? Услышат другие.

– Спят они все.

– А на нижних нарах?

– Тоже спят.

– Откуда ты знаешь?

– По дыханию слышу. Я чуткая на ухо... Я бежать уду мала.

– Бежать? – испуганно ахнула Рита.

– Тише, людей разбудишь...

– Дождь пошел, Аня...

– И вправду пошел. Прибьет огонь, завтра на работу пой дем.

– Откуда ты хочешь уйти?

– Из зоны.

– Как?

– Завтра моя очередь быть кострожегом. Я в тот раз приметила в заборе одну доску, гвозди еле держатся... Как не прибили ее – отодвину и уйду.

– А часовые на вышках?

– Они не увидят... там самое темное место. Дрова тепереча сырые, после дождя горят неярко.

– А если заметят?

– Пристрелят, только и делов... тут хуже помирать... По смотрела я на Катю. Не хочу такой из лагеря уходить, хоть и жива останусь...

– Тайга кругом... сама говорила, что до пересылки двести пятнадцать километров. Как по лесу пройдешь? Звери там...

196

Не уходи, Аня... погибнешь... – шептала Рита, сжимая руку подруги.

– Звери-то они лучше начальства нашего. От волка аль от медведя на дереве схоронюсь... Сытые они не трогают че ловека. От иродов наших и под землей не спрячешься, не только что на дереве.

– В погоню пойдут, Аня. Катя говорила, что беглецов редко живыми приводят.

– Слышала. Ты думаешь, Ефросинью Милантьевну жи вую оставят? Коль освобождения не дадут?

– Но ты не больная.

– Здоровье не железное, сломится.

– Ну, убежишь ты... А потом куда? Домой нельзя: аре стуют и сюда пошлют.

– Лишь бы вырваться... Y меня тут недалеко с тридца тых годов дядька живет. Фамилия у него другая. То, что род ственники мы, в селе забыли. Да и милиция не знает. Некому сказать им.

– Ох, Аня, боюсь я... Не наделай хуже себе...

– Помяни мое слово, Рита. Убыот и меня, и тебя здесь.

Не убыот – сами умрем... Или, и того хуже, как Катя высох нем... Боязливая ты... Я удумала позвать тебя, вместе идти...

Восемь паек хлеба насушила. Одну Катя дала, две – Ефросинья, и своих пять. Я на ногу ходкая... За неделю двести верст от махаю.

– То в поле, а тут болото, лес... Подумай, Аня...

– Я уж думала... Помру на воле и ладно. Схоронят по-человечьи, не то что тут... Забоялась идти – не иди... Я имела думку помощи у тебя испросить...

– Я помогу, Аня.

– Опасливо, Рита... За помощь такую жизнь твою поре шат... Кабы вместе пошли...

– Скажи, Аня.

– Толку-то, как скажу... Я хотела, чтоб ты вместо Ефро синьи, у нее завтра черед костры жечь, вышла на соседний костер, притушила б его малость. Пока они дознаются, мы б в лесу были...

– Я пойду, Аня.

– Лучше Катю возьму... Она уже давно вызвалась... Бе197

жать не побежит – слаба, а помощь даст. Они кострожегов утром считают... До утра далеко отшагаю... Спи.

Рите очень хотелось спать, но заснуть она не могла. «Аня открылась мне... Катя верит ей... Чего же от Ани таиться?..

Поговорю с Катей», – решила Рита. Она осторожно потрясла Катю за плечо, прикрыв ей ладошкой рот.

– А? Чего? – приглушенно пробормотала Катя.

– Это я, – прошептала Рита.

– Ты? Я спросонья не поняла... Чего тебе?

– Катя! За золотое кольцо Ефросинью от работы осво бодят?

– Не дури голову, – сердито отмахнулась Катя. – Какое кольцо? Я золота отродясь не видела.

– Y Елены Артемьевны есть, она отдаст его лекпому, чтоб он Ефросинью от работы освободил.

– Разве ж так делают? За кольцо самого начальника купим. Он в больницу Ефросинью направит.

– Как ж е ты поговоришь с начальником?

– Это уж не твоя забота... Дождь как из ведра хле щет... Завтра прибавку к хлебу не дадут... Поспим до подъема.

Утром, когда всех выгоняли из барака, Ефросинья не под нялась. Надзиратель дернул ее за ногу, попытался стащить с нар, но увидя, что она, не поднимая головы, слабо шевелит руками и стонет, махнул рукой.

– У начальника спрошу, как с ней быть.

– Женщина умирает. Я как врач...

– На каком лагпункте лекпомом была?

– Я – доктор медицинских наук, профессор кафедры...

– Ты мне не выламывайся со своими кафедрами. Гра-а-мо-о-тные... В собаку плюнешь – в прохвесора попадешь. Об сказывай, на какой командировке, лагпункте, если по-русски не понимаешь, помощником смерти была?

– Я в лагере не работала врачом. Но позвольте вам за метить...

– Не позволю всякой контре себя на заметку брать. Не в лагере – помалкивай в тряпочку. Надавали себе званиев...

выше самого капитана прыгнуть хотят. Я сам ученый, засран ка ты эдакая, – надзиратель повернулся спиной.

198

По бледному лицу Любови Антоновны пробежала судоро га. Она что-то попыталась крикнуть уходящему строевым шагом надзирателю, но Катя схватила ее за руку.

– Помолчите, доктор. Вы не первый год в лагере... слы шали небось от них всякое, – уговаривала Катя, с ненавистью глядя вслед охраннику.

– Хуже будет, – робко проговорила Рита.

– Хуже! Хуже... Врач не в силах защитить больную.

Чего же еще хуже может быть! Убьют меня?!

– В зоне не убыот, а за зоной все случиться может, – заговорила Катя, – подъем какой-то чудной... Я такого лет пять не видела: не шумят «вылетай без последнего», не бьют.

Мы – чисто барыни, прохолаживаемся разговорами, а нас и пальцем никто не трогает. Пошли на кухню. Авось, Бог мило стив, помогаем Ефросинье...

– Вы на это надеетесь? – с радостным волнением спро сила Любовь Антоновна.

– Дождь какой... И ветер... Намерзнемся, пока одежонку теплую дадут... Может, к ноябрьским праздникам подобреют?

– вслух рассуждала Катя.

Наскоро выпив баланду, Катя смело зашла на кухню.

Увидев ее, скучавшая без дела повариха вскочила с места.

– Куда прешься, волосатик?

– Дело есть, – коротко ответила Катя.

– Какое такое дело на кухне? Дома лаптем щи хлебала, а тут культурная вся. Де-е-ло есть... – злобно передразнила повариха.

– Не горлань, Люська, – осадила ее Катя.

– Говоррц если что стоящее, – присмирела Люська.

Она шмыгнула носом, пряча под редкими ресницами плуто ватые выцветшие глаза.

– Одну бабку, матушку Ефросинью, от работы освобо дить надо. Поговори с начальником, отблагодарим его.

– Стану я из-за какой-то тряпки грязной капитана бес покоить! – Люська презрительно скривила губы.

– Почище тряпки вещь найдется...

– У тебя?

– У меня, аль у кого другого... – загадочно усмехнулась Катя.

199

– Говори, Катька, развод на носу.

– Кольцо обручальное... чистого золота.

– Кажи! – глаза поварихи хищно блеснули.

– Вот тебе! – Катя поднесла к носу Люськи внушитель ный кукиш. – Дурнее себя ищешь? Поговори с капитаном, тогда и покажу.

– А я что за это буду иметь?

– Начальник тебя не забудет.

– Полкольца отдаст? – ехидно спросила Люська.

– Черпак полегче колуна... Масло к нам в котел не дохо дит... Им идет, – Катя кивнула головой в сторону вахты, – ты и сама балуешься маслицем... картоху жаришь. За то, что прознала про кольцо, с кухни тебя до весны не сгонят. Не шепнешь капитану, я с другим поговорю.

– Это с каким же другим? С Инкой из хлеборезки? Ка питан близко ее к себе не подпускает. Провонялась она.. Лю доедка!

– Мне все едино, кто Инка. Может, и с ней поговорю, – Катя сделала вид, что уходит.

– Обожди! – заискивающе проговорила повариха. – Ты намек дай, у кого кольцо, чтоб я капитану сказать могла.

– А начальник найдет его? Тебе с черпаком быть до вес ны, а Ефросинье в отказчиках? Далеко оно спрятано... Вконец опаскудилась ты! Не по-честному ведешь себя!

– Я тоже хочу ясить! Мне нелегко на кухне удерясаться!

Терпят, пока полезная им. Это ты к общим работам привыкла!

А я ясенщина деликатная, на воле завзалом в ресторане ра ботала!

– Мне-то что... – пожала плечами Катя.

– Не уходи! Давай кольцо пополам поделим! За него в помощницы ко мне пойдешь. Скажи: где оно?

Катя молча пошла к выходу, Люська торопливо засеме нила вслед за ней.

– Обожди, Катенька! Ты меня не так поняла! Я хотела лучше обеим сделать. Инка хуже меня!.. Она к капитану при стает, а он на нее ноль внимания.

– Пошла ты к .......... матери!

– Я могу донести на тебя! На вахте печенки отшибут!

– Беги и доноси, – согласилась Катя.

200

– Я не такая!.. Сколько я людям помогала!..

– Не задаром небось!

– Задаром и чирей не вскочит. Время такое трудное, все взять хотят.

– Пойдешь к начальнику? – сухо спросила Катя.

– За кого ты меня принимаешь? Я к тебе со всей душой...

Но кольцо-то не твое.

– Не мое.

– Y баптисток тоже золотишка нет... Вши у них одни!

– Ты вши-то их считала? Аль на зуб пробовала?

– Ух, ты! – Люська колыхнулась всем своим тучным телом в сторону Кати, но, глянув на ее лицо, отпрянула. – Я ж так просто, пошутила.

– Недосуг мне с тобой лясы точить. Развод начался.

– Верю, Катенька, в кольцо. Оно не твое! Доры Помидо-ровны какой-нибудь. Вдруг она зажилит его? Меня с кухни погонят за обман! Или золото не настоящее... Медяшка! уме ют теперь подделывать...

– Золото самое правильное! За обман я отвечу! Говори на меня, не отопрусь! Кровью вахту захаркаю, а на своем постою.

– С какого дня освобождать Ефросинью?

– С нынешнего. И чтоб на больницу отправили! Хворая она... в чем душа держится.

– Ты на развод поспеши! Я побегу на вахту, позову капи тана. Когда кольцо отдашь?

– Вечером.

– В случае чего, нам с тобой попадет... Капитан идет!

Везучая ты! – на ходу говорила Люська. С проворством, для ее грузной фигуры необычным, повариха поспешила вслед за капитаном. Она догнала его, вытянулась, как бравый старшина перед генералом, отчеканила имя и статью и что-то добавила шепотом. Капитан махнул рукой, после, мол, не приставай, но тут же коротко переспросил о чем-то Люську. Она усиленно замотала головой. Кате показалось, что она божится и готова, только не смеет, бить себя кулаком в грудь. Начальник лаг пункта пошел по направлению к баракам. Катя подошла к Рите, уже стоявшей в строю.

– Кажись, не погонят Ефросинью на работу...

201

– Ты уверена?

– Так оно и будет, Рита. Капитан своей выгоды не упу стит... Любовь Антоновну ведут.

– Куда ее? – встревоженно спросила Рита.

– Непонятно что-то. Сам капитан ведет и надзиратель позади.

– Я подойду, спрошу.

– Стой, дурная! Ей спрос твой не поможет. А тебя... – предостерегла Катя, с силой удерживая Риту.

Любовь Антоновна, капитан и надзиратель зашли на вахту.

Дверь за ними захлопнулась. Минут через пять оттуда вышел лейтенант. Рита внимательно оглядела вахтенный коридор, точнее ту часть, что она могла увидеть со своего места. Но Любови Антоновны и капитана там не было. В коридоре стоял надзиратель, тот, что вместе с капитаном вел Любовь Анто новну. Он глубокомысленно и сосредоточенно жевал, изредка приглаживая волосы. Уже за зоной, когда разобрали инстру менты, Катя облегченно вздохнула.

– Сегодня не погонят Ефросинью.

– Куда увели Любовь Антоновну?

– Разве угадаешь куда? Приведут ее, Рита, – успокаивала Катя, но голос ее звучал неуверенно.