Текст книги "Я увожу к отверженным селениям. Том 1. Трудная дорога"

Автор книги: Григорий Александров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 22 страниц)

– Ты поверила книгам... А людям? Живым людям ты не веришь?

– Каким людям?! Тем, что в зонах сидят? Не верю я! Хоть умри они тут – а не поверю!

– Как же ты мне доверилась? Я – враг... Могла отравить тебя...

– Я и вам не поверила сначала... Виновата, Любовь Анто новна, а не поверила... Плюньте мне теперь в лицо! Заслужила я! Не хотела, чтоб Миша звал вас. Сама помру, без отравителей, – говорю ему. Он успокоил меня, пообещал, что ползоны на нет сведет, если со мной что случится. Говорил: «Враги друг за дружку крепко держатся, побоится доктор за подружек своих. Я ее припугну». Пугал он вас?

– Я бы не пошла к тебе, если бы мне угрожали.

– Обманул и тут барбос!

– Видишь, я и без угроз его тебе ничего плохого не сдела ла. Если б позвали другого врача, он бы тоже не отравил тебя.

Я живу с ними, Лиза, а ты... Неужели книгам веришь больше, чем людям?

– Не только книгам, Любовь Антоновна! Из жизни знаю, сколько враги зла сделали.

– Расскажи, Лиза.

– Я сама родом с Украины, в Черкассах родилась. Краси вый город. На Днепре стоит. Пристань большая... я с девчонка ми туда купаться ходила и пароходы встречать. У нас семья из пяти человек была: я, Колька, братишка мой меньший, ба бушка, ну и отец с матерью. Мы – русские, отец и мать и ба бушка в Иваново-Вознесенске родились. После революции его

253

Ивановым назвали. Вы слыхали, Любовь Антоновна, какой го лод был на Украине в тридцать третьем? Даром, что мне тогда двенадцатый год пошел, а я все помню... Пухли люди... кору ели... Бабушка с голоду умерла. Хоть и старенькая она, а жал ко... добрая была, работящая... Да не о ней разговор теперь...

Я-то большая, терпела голодуху, а Колька – маленький, седь мой год ему шел, вякает одно, дай да дай, мама! Раз мать рассерчала, хлеба-то взять негде, и крикнула на Кольку: «За молчи, треклятый! Хочешь жрать, укради, а меня не терзай!»

Мать-то в сердцах сказала, она сама копейки чужой не возьмет, а Колька и в самом деле подумал: пошел в булочную и прямо с весов хлеб схватил – и деру... Продавец перескочил через прилавок и гирей Кольку по башке...

– Убил?!

– Лучше б убил, чем так. Отходили Кольку... да с того времени припадки у него начались, что ни год, то хуже... Уехали хмы тогда в Сибирь: здесь не так голодно было. Обжились, хо зяйством завелись. А Кольку перед войной в Кузнецовку поло жили, это в Иркутске психбольница такая есть... по сегодня шний день там лежит... Под себя делает... Я приду к нему на свидание, наревусь всласть и как с похорон назад домой иду...

Мать я, свой сын есть, а не хмогу за Кольку простить.

– Мне жаль твоего брата, Лиза. Я сама дочь потеряла...

тяжело, обидно... Но при чем же здесь политические?

– А кто лее до голоду Украину довел? В тридцать седьмом, когда процессы начинались над ними, я ни одной газеты не пропускала. Признавались они, как хлеб миллионами пудов гноили, а братишка мой голодный хлеб уворовал и на всю жизнь калекой остался.

– Тебе не приходила в голову мысль, что многих людей оговорить себя заставили?

– Нет, Любовь Антоновна, тут я с вами не согласна. Кто это понапрасну на себя разведет?

– А если принудили?

– Всех не принудишь... Кошку можно научить горчицу лизать, если горчицей под хвостом у ней намазать. Одну кошку, Любовь Антоновна! Одну! Всем котам зад не намажешь.

– Согласна. Один человек не намажет. А если таких людей хМНОГО?

254

– Кому это выгодно? Власть у нас народная. Рабочие, колхозники у власти стоят, не станут они своих людей изво дить.

– Над рабочими, даже если они депутаты, тоже началь ство есть. Может, ему и выгодно?

– В чем ж е тут выгода, Любовь Антоновна?

– За Колю ты бы всю жизнь винила тех, кто наверху сидит, а теперь...

– Неужто такой обман возможен? Столько людей пере сажали, чтоб свои промашки скрыть? Почему тогда моих род ных никого не посадили?

– Судят не таких, как ты, Лиза. От неугодных избавляют ся, тех, кто наверху глаза намозолил, глухие места обживают: сюда по своей воле мало охотников приедут. С больной головы на здоровую сваливают. Одним выстрелом не двух, а трех зайцев убивают.

– Пускай таких людей, как вы, даром сажают... хоть я в это не верю. Как же тогда с колхозниками быть, с рабочими?

Мой Миша за пять лет, что я с ним живу, в четвертой зоне служит, всякие люди в политических зонах есть... Не только грамотные или начальство. Их-то за что засудили, если они не виновны?

– Скажу, Лиза. Одних по ошибке, других – за язык длин ный, с третьими – счеты личные свели, а четвертые – несо гласие с начальством высказали, таких, правда, мало, пятых, а их очень много, для острастки посадили, чтоб другие смотре ли на них и боялись.

– Не могу поверить, Любовь Антоновна. Если вы правы, то мой Мишка похуже бандита. А я тогда кто? Так и жить не захочешь... Поверь я вам, одна дорога мне – в петлю лезть.

– Забудем, Лиза, этот разговор. Мы с тобой ничего не из меним... Y меня к тебе одна большая просьба. Обещай испол нить ее и я у тебя в долгу неоплатном останусь.

– Что в моих силах, исполню, Любовь Антоновна! Твердое слово даю!

– Придерживай своего мужа. Не будем спорить, виноваты или не виноваты политические, но они – люди. Не давай ему срывать свое зло. Не хочу я, чтобы на старости лет совесть тебя

255

мучила. Узнаешь под старость правду, мутно на душе станет.

А ты женщина хорошая.

– Не сам он творит... Велят ему. А если что лишнее по дури или по пьянке дозволит – не спущу!

– Верю, Лиза! Спасибо тебе!

– Ой, что вы, доктор! Это я вам на всю жизнь благодарна буду. Только куда моему Мишке выдумать чего? Он при мне на обман не пойдет. Помните, вы в прошлый раз спросили меня, чего испугалась я? А я вам о беглеце сказала. Вы еще на Мишку напали и стали говорить ему, что ни один политичес кий не убивал и не насиловал. А было ведь такое...

– Было?! – упавшим голосом спросила Любовь Антонов на и сгорбилась. Она мельком взглянула на свои черные по трескавшиеся руки, на обветшалое заскорузлое от грязи платье и судорожно пригладила свалявшиеся, даво немытые волосы.

– Когда?!

– Нынешней зимой. В холод никто не бегает, а этот убе жал из мужской зоны. Политический. В избу залез, охотника порешил и жену его. Она на последнем месяце ходила.

– Это правда?!

– Пойдемте, я вас к любому охотнику свожу. Они соврать не дадут.

– Я тебе верю, Лиза! Боже мой! Чу-до-ви-ще! Убить бере менную женщину!

– Раньше охотники не так беглецов ловили, хоть и плати ли им хорошо. А с той поры – пощады не дают. Ни одного не пропустят.

– Они... правы... Они правы, Лиза! Правы!

– Вам не жалко своих?

– К нам в зону вчера женщину принесли. Я смотреть не могла... убитая, изувеченная, пес тело ей погрыз. Но если уби ли ребенка нерожденного, как же можно сказать, что охотники не правы? Мстят они! За правду свою мстят. Душно... Будто я сама человека убила... Все рушится... давит... Какая тварь!

Запачкались мы... не отмоешься...

– Успокойтесь, Любовь Антоновна! Он с голоду полез.

Ненароком убил.

– Нет ни ему, ни мне прощения! Замерзал... Умирал... Но

256

чтоб женщину беременную убить?! Какое же мы имеем право жаловаться на жестокость?!

– Не плачьте, доктор!.. Пошутила я...

– Не уговаривай, Лиза... Позови капитана, пусть уведет меня в зону.

– Выпейте воды, Любовь Антоновна! Извините меня! Я

соврала! честное слово, соврала.

– Соврала?! – повторила Любовь Антоновна и в голосе ее прозвучали недоверие и злоба. – Зачем?!

– Не подумавши... Интереса ради.

– Я прошу вас ответить, почему вы солгали мне?

– Я думала, что вы защищать своих станете. Кто ж знал, что так оно получится? – оправдывалась Лиза, протягивая руки к доктору.

ДЕЛО МАЛЯВИНА

«Меня изучают, как подопытного кролика... – лихорадочно думала Любовь Антоновна. На мгновение она ощутила корот кую острую боль в животе. —Только бы не заворот кишок...

я почти ничего не ела... отпустило... Она смотрит на меня как на животное: я грязная, оборванная, голодная... Потом бы со седке от скуки рассказывала: «Какие они голодные эти конт рики: жрут – не нажрутся... Грязные до ужаса... вшивые».

Или еще что-нибудь подобное... Она издевается надо мной!

Психологические опыты ставит: буду я защищать политичес ких или не буду? Стерпеть?.. Унизиться еще раз? Солгут мер завцы! Не выполнит капитан своего обещания! Может, он за тем и привел меня, чтоб потешить жену? Убедить ее в том, что мы чудовища? Она, наверно, полагает, что великую честь хмне оказала, что не погнушалась сесть за один стол с такой оборванкой, как я? Я ей скажу все, что думаю...»

– Прочь руки! – приказала Любовь Антоновна. Лиза ви новато отдернула руки. – Вы хуже... Намного хуже, чем я думала! Вы издеваетесь над женщиной, такой же, как вы сами.

Я в вашей власти и вы воспользовались этим! Полезли мне в

257

душу... Вы такая же, как ваш муж! Как собашник! Позовите начальника лагпункта! Пусть он отведет меня в зону и не забудет пристрелить по дороге. – Любовь Антоновна задыха лась. Она не заметила, как и когда схватила в руки пустой стакан и сжала его с такой силой, что у нее побелели пальцы.

Тонкое стекло хрустнуло и острые осколки вонзились ей в ла дони.

– Доктор! Вы порезались! Кровь текет! – испуганно за кричала Лиза.

– Не ваше дело! – яростно отмахнулась Любовь Анто новна, стряхивая на пол капельки крови. – Пол боитесь за пачкать? Скажите начальнику лагпункта, чтоб заключенных пригнал после работы. Они вам дом построили, они и пол по моют. Не утруждайте себя!

– Дайте руку, доктор! Я стекло выну!

– И так убьет ваш муж! Со стеклом!

– Любовь Антоновна! Я не виновата! Выслушайте меня!

Дайте только руку перевязать... Все расскажу! – Крупные сле зы катились по щекам Лизы.

– Сама перевяжу, – возразила Любовь Антоновна, дро жащими пальцами вынимая из крохотных ранок мелкие ос колки стекла.

Лиза метнулась в смежную комнату и через минуту подала доктору бинт, стерильную вату и йод.

– Вам помочь? – робко спросила Лиза.

– Без вас справлюсь. Рассказывайте!

– Я вам такое расскажу, что если узнают охотники, всех трех в землю живьем закопают.

– Не верите мне – молчите.

– Верю, а боязно. Трое только про тот секрет знают: я, Миша и надзиратель один. Охотники народ бедовый, жало ваться не пойдут: своим судом порешат и концов не сыщешь.

– Воля ваша.

– Скажу. Никуда от вас не денешься. Зимой, перед тем, как тому убийству случиться, у Михаила вышел разговор с надзирателем, Малявиным. Когда Мишка привел его, я удиви лась. Сколько помню, он надзирателей домой не таскал. Сам пьет или с охотниками, а тут солдата привел. Облаяла я их обоих, подавать на стол не стала и к себе ушла. Я в той комна258

те прилегла, а они тут выпивали. Сперва осторожничали, а потом как выпили побольше, Мишка и говорит Малявину: – Серьезный разговор к тебе есть. Обожди, посмотрю: спит ли Лизутка, – и зырк ко мне в комнату. Меня, известно, любопытство разобрало: о чем они договариваться станут.

Закрыла глаза, вроде бы сплю. Мишка вернулся к Малявину и говорит:

– Спит Лизутка. Спросить с тебя за позавчерашнее хочу.

– Что я сделал, товарищ капитан? – спрашивает Маля вин, а сам в голосе изменился.

– Слушай и не перебивай, – отвечает ему Миша. – Поза вчера ночью во время дежурства ты, Юлдашев и Воронцов вызвали на вахту заключенную Жаркову и понасильничали ее.

Ей еще и семнадцати пет. Была бы уголовницей, в малолетке бы ее держали. – Я как услышала про девчонку – обомлела, но сдержалась, слушаю, что дальше будет. Мне-то и раньше прихо дилось слышать, что надзиратели баб похабят, а вот про девчон к у – впервые. Надзиратели – молодые, здоровые, кормят их в глубинке, как на убой, а насчет женщин – голодные они, как псы некормленные...

– Без гадостей, Лиза, – поморщилась Любовь Антоновна.

– Михаил и говорит: «Доложу в управление – под суд от дадут тебя». Малявин раскипятился: «У нас не служба, а каторга.

Как заключенные живем. Только жрем от пуза, а баб по году не видим. К какой тут бабе пойдешь? К охотниковой жене? К

девкам ихним? Мужики живо ухайдокают за своих девок. До ложите на меня – вам позор, товарищ капитан, за то, что сол дат плохо воспитываете. Прошлым летом с работы вели заключенных, пятерых из автомата прикончили за то, что в лужу не легли. Вы у заключенных в котле одну картош ку гнилую оставляете. Я все на суду припомню!» Говор ливый барбос этот Малявин. Миша рыкнул на него: «Уби райся к такой матери! Завтра же дело твое в управление пойдет. Тебя как зачинщика пущу. А мне не грози! В управ лении не хуже твоего знают, что в глубинке делается. Тут во всех зонах половина доходяг. Что ж ты думаешь, они не пони мают, что к заключенным в котел рожки да ножки попадают...

Убитые сактированы, акты о их смерти тоже в управлении лежат. Катись отсюда!» Малявин рассопливился от страха:

259

«Простите, товарищ капитан, – хнычет он, – отблагодарю.

Мне из дома перевод скоро придет, не забуду вас». «Перевод переводом, – говорит Мишка, – а дело делом. Отрабатывай свою вину!» «Как отрабатывать, товарищ капитан?» – спраши вает Малявин. «Весна скоро, – поясняет Миша. – Побегут контрики. Без охотников их не поймаешь. Охотники тоже не очень-то идут. Скажешь ему о беглецах, а он тебе свое: «На медведей, однако, выгоднее охотиться, начальник: и мясо есть, и деньги будут. А за твоих башибузуков – крупы и денег мало дают. Опять же они – люди, живая душа, не трогают нас. Не гоже охотиться за ними...» Я на них с другого бока жму: «Так ты ж е обязан, – говорю, – советская власть велит!» «Однако я их не вижу, начальник. Увижу – словлю и приведу». На том и разговор кончается. Один охотник сказал мне: «Если б осер чали наши мужики на заключенных твоих – ни один бы из них не ушел. А деньгами, да крупой не приманишь мужиков. Кабы хоть один беглец убил охотника, а еще лучше – бабу его, или ребенка, скажем, вот тогда бы мы все поднялись». Ты Кузьму знаешь?» – спрашивает Михаил. «Знаю, – говорит Малявин, – самогонку с ним пил, пока деньги из дома были». Кузьма не местный, – говорит Михаил, – с тридцатого года здесь живет. Уважают его охотники больше, чем своего. У него на семьсот десятой командировке брат сводный срок отбывает.

Брат Кузьмы – контрик. Фамилии у них с братом – разные.

Кузьма через надзирателя одного задумал побег брату устро ить. Денег надзирателю дал и тот согласился завтра ночью помочь ему бежать. Мы уже три дня об этом знаем и молчим.

Вот если б завтрашней ночью пришел брат к Кузьме, хряснул его топором по башке, а потом и его самого кто-нибудь бы убил, все охотники на ноги встанут. Когда узнают про это, зубами беглецов загрызут. «Как же это может случиться? – спрашивает Малявин. – С чего этот контрик брата своего убивать станет? Чокнутый он? Пусть так. А кто же самого контрика убьет?» «А, к примеру, и ты всех троих», – говорит Мишка. И чувствую, на полной серьезности говорит. – «Зайдешь к Кузьме, выпьешь с ним, поболтаете, а как захмелеет, хлопнешь его, а с бабой проще простого справиться. Топор из зоны возьмешь, лагерный, потому что другого оружия тому фашисту взять негде. Самого фашиста – ломом или чем другим, что

260

найдешь у Кузьмы. Перед тем, как работать, перчатки оденешь, я тебе дам. Когда кончишь всю эту музыку, фашисту топор сунешь, чтоб отпечатки пальцев остались, и сразу же в барак к солдатам иди. Я скажу, что ты со мной все время был. Ника кого подозрения на тебя не упадет». «А если узнают?» – спра шивает Малявин. А голос дрожит, как у щенка шелудивого.

«Не скоро дознаются, – отвечает Михаил. – Мы только утром о побеге объявим. Пока поищем контрика – время уйдет. Кузь ма живет па отшибе. К нему не раньше вечера сосед какой заглянет, снег-то видишь какой. Следы заметет, ни один охот ник не разберется, что к чему. Допивай, Малявин, и пошли.

В дороге обсудим». Ушли они, а я и места себе не нахожу. Хо тела побежать к Кузьме, рассказать ему все и забоялась. Идти к нему километра три отсюда. Дорога не велика, но тайга, ночь.

Хоть и тихо, ветра здесь не бывает, а снег густой. Я вам слово в слово разговор их передаю. Запал он мне в душу. Всю ночь лежала одна, думала. Мишка вернулся утром. Я спросила его, где он ночь прошлялся, а он мне сказал, что в семьсот десятой побег был и он помогал своему дружку. Я как услышала про семьсот десятую, и ляпнула ему, не подумавши: «Так он ж е завтра в побег уйдет». «Кто он?» – спрашивает Михаил, а на самом лица нет. «Брат Кузьмы», говорю ему. «Ты все подслушала, такая-сякая», – кричит Мишка, и матом меня.

С кулаками полез. За пять лет, как мы вместе живем, впервые руку на меня поднял. Я – в плач. Побегу к Кузьме, – говорю ему, – посмотрю, что вы там натворили, бандиты окаянные.

Он меня и по-хорошему, и по-плохому уговаривал, а я ни в ка кую. Здоровый бугай! Связал меня по рукам и ногам, чисто телка какого, перед тем, как зарезать его. До вечера так дер жал. Я лежу, а он в окошко смотрит, чтоб не пришел кто.

Тут рано зимой темнеет: часам к четырем – ночь уже. К вече ру прибег за Мишкой надзиратель. Он вышел к нему на крыль цо, чтоб меня надзиратель связанную не увидел. Надзиратель передал Мишке, что его на вахту какое-то приезжее началь ство зовет. Мишка ушел, а я потихоньку развязываться стала.

Крепко связал он меня, умело, а все ж осилила я веревку его.

Одела шубенку, пимы обула и побегла к Кузьме. Бегу, а перед глазами Шура стоит, жена Кузьмы, и не так она сама, как живот ее. Мало я Шуру знала, раза три в гостях у них была,

261

а живот запомнила. Ребеночек же там живой, вот-вот родить ся должен. Вспомнила Петьку, сына своего, как мне его кор мить в первый раз принесли, маленький, сморщенный, плачет, а грудь сразу узнал: притих, сосет, сопит... Прижалась я тогда к нему и никого-то мне на свете, кроме Петьки, дороже нет.

И у Шурки такой мог быть. Десять лет жила она с Кузьмой, ребеночка у них не было, первого бы родила, поплакала бы, понянчила. Ох, не могу я, Любовь Антоновна, душит меня...

– Поплачь, Лиза, поплачь, может легче станет, – утешала Любовь Антоновна, украдкой смахивая слезы.

Лиза плакала взахлеб.

– Доскажу, доктор. Сниму груз с сердца, закаменело оно у меня. Одной муку терпеть тяжелыне. Хоть с вами поделюсь, больше-то не с кем. Прибегла я к Кузьме, а там народу полно.

Охотники молчат. Они у мертвого тела шуметь не посмеют, а лица у них – лютые, и такая злоба в глазах, что не дай Бог увидеть раз. Растолкала я их, как обеспамятшая. Смотрю – все трое лежат. Братана Кузьмы к дверям отшвырнули. Охот ники, я уж это потом узнала, лицо ему сапогами сплющили.

Кузьма особняком лежал. А Шура – поодаль от него. Припала я к ее животу, плачу, целую, ополоумела совсем. Ребенка, – кричу, – ребенка доставайте! Жив он! Сказала б я тогда, кто убил Шуру, да Мишка упредил меня, пронюхал или догадал ся, что я к Кузьме побегла, не знаю. Только влетел в комнату, сгреб меня в охапку и заорал охотникам, что на меня псих накатил, что больная я. На горбу домой уволок. Я уж так обес силела, что как мертвую нес.

– Ты его любишь, Лиза?

– С той поры на дух мне его не надо.

– Почему же живешь с ним?

– Поимейте милость, Любовь Антоновна, до конца доска жу. Через две недели после того дня я тайком уехала к матери.

Приехала, а дома отец с фронта объявился. Сорок шесть год ков к началу войны ему было, а взяли его в армию. Не воевал он по-настоящему, ездовым был. Простыл он, знать, и с легки ми у него совсем плохо. По чистой отца списали. Мать плоха стала, не заработает она. Колька в больнице, совсем несмыш леныш, ровно еще семь годков ему. Приду к нему, в больницах нынче плохо кормят, оголодал он и просит: «Дай, Лизка, дай!»

262

Суну ему хлеба ломоть, омулька, когда разживусь, он обе ими руками пихает все в рот, проглотит и заново просит. Слю ни пускает, плачет, длинный он вымахал, костистый, а в уме совсем поврежденный. Как я одна по нынешним временам напасусь на такую ораву?! За Петьку душа болит, а тут Коля и отец. Отцу жиры нужны, чтоб внутрях залить болячки. По карточкам-то дают – кот наплакал. С утра до ночи работала, а не подниму их четырех. Петька вкусненького просит, а где его, вкусное, взять? Михаил приехал, каялся, плакал, молил меня. Стыдно ему от друзей, смеются над ним, что я ушла, да и любит он меня. Клялся, что не по своей охоте на такое дело пошел. «Пойми, Лизутка, – говорит, – откуда бы мне знать, что у Кузьмы брат на семьсот десятой сидит? Сверху мне сказали, они же и придумали, как с ним лучше поступить. С

них тоже спрашивают за беглецов, особенно за контриков. Вот и вышло указание такое. Y меня хвост нечистый, за восемь лет работы всякое бывало. Не согласился бы я, самого бы в лагерь упрятали. Я же не честного человека, врага убил и по мощника его. Все равно бы Кузьму судили за помощь брату.

Почему следователь, что дело вел, не объявил охотникам, что Кузьма с контриком тем братья? Начальство знало, что они братья, я знал. А следователь слепой?» «Может, и вправду следователь не знал ничего», – спрашиваю я Михаила. «Если не знал, значит начальство ему не сказало, – говорит Михаил, – а не сказало, потому что не выгодно им. Не сам я это дело проклятое придумал! Не сам!! Разве мне нужно было нос совать в чужую командировку?! Своих забот хватает. Да и не своими руками я сделал все... Я к Шуре и к Кузьме пальцем не притронулся». «Ты научил, а Малявин сделал, – говорю я, – оба виноваты». «Заставили научить... Все равно Кузьму в лагерь бы посадили«, – твердит Михаил. А я ему говорю: «Ты одно заладил: Кузьму-Кузьму... вроде там никого другого не было. А Шуру и ее ребеночка тоже в лагерь бы посадили?»

«Сидят же с детьми, слышала, небось», – говорит Мишка.

«Сидят, да не убивают их детей. Как от груди мать отнимет ребенка – и в детдом забирают его». «Какая радость ребенку в детдоме?» – спрашивает Михаил. «Так что ж, – говорю ему, – лучше убивать его?» «А ты бы хотела, чтоб я в лагерь по шел? Начальство б само сказало воралц кто я есть, избили бы

263

они меня до смерти». Три дня уговаривал меня Мишка. Пере силила я себя, поехала. Петьку с собой не взяла, боязно: вдруг охотники про Шуру дознаются. Он у мамы живет, она за ним присматривает. Помогаю я семье. В прошлый месяц ездила к ним, шесть пудов солонины отвезла, медвежатины... Денег даю...

сытно живут они... Я и омуля за Мишкины деньги на базаре купила, отец-то больной совсем, не рыбачит. Вернулась сюда и до сих пор покоя себе не нахожу... ночью со страху часто просыпаюсь: не лезет ли охотник в окно – от них не убере жешься... они и среди белого дня убьют, не побоятся. После Шуры охотники взлютовали на политических. Y них вести как пожар лесной бегут. Вся тайга о Шуре знает. Теперь как прослышат, что политический убежал – все дела бросают и за нихМ в погоню. Живым в зону не приводят... никто от них не уйдет...

– Что ты наделала, Лиза? Сколько жизней невинных от няли – и ты молчишь! Как ты живешь с ним?!

– Не спрашивайте, доктор... Когда он в постель лезет ко мне – чисто гадюку холодную за пазуху суют... Не хотела я ребенка от него... Грех большой, Любовь Антоновна, а не хо тела...

– Ты веришь, Лиза, что политические убивают жен на чальников?

– Верила, пока вас не встретила. Думала, что со зла они могут все сделать. Охотников не тронут, а начальство не по щадят... Они ж тоже люди... Y политических столько злобы к нам накопилось, что выплеснись она наружу, всех бы нас за давила. А теперь поговорила с вами – и сомневаюсь в мыс лях своих прежних. Если б защищать стали своих, когда я про Шуру сказала... Не мучайте меня, Любовь Антоновна... Я и так о Шуре терзаюсь...

– А о людях? О тех, кого убивают?

– Их тоже... жалко... теперь... когда вас узнала. Только, может, вы одна такая?! – безнадежно вздохнула Лиза.

– В лагерях есть люди лучше меня.

– Страшно, если так. Я почему на Мишкино бандитство сквозь пальцы смотрела? Думала, поделом вору и мука... Спа сли вы меня. Вчера услышала, что избил он вас, вся ходуном заходила. Мишка и слушать меня сперва не захотел... Я ему

264

говорю, что уеду, а оп мне свое: «Не поведу доктора домой.

Доложат в управление – расхлебывайся...» Долго с ним по пусту спорили, сердце зашлось у меня. Потом говорю ему: «Не приведешь доктора – охотникам расскажу про Шуру».

«Не посмеешь: саму убьют!» – запугивает меня Мишка. «Знаю что убыот, – отвечаю ему, – а расскажу». Посмотрел он на меня, видит, что серьезно сказала, опять стращать стал: «Убью и зарою! В тайге не найдут... Скажу, что ты к родным уехала».

«Убивай!» – твержу ему. Не посмел, однако, тронуть. Любит он меня.

– Почему ты не успела предупредить Кузьму?

– Мишка сказал, что завтрашней ночью Кузьмин брат по бежит. Потом Мишка мне признался, что он нарочно Маляви на на одну ночь обманул. Когда вышли они из дома, Мишка ему сразу топор лагерный подсунул – спрятал он загодя то пор возле дома – и в ту же ночь Малявин порешил Шуру... И

Кузьму... И брата его...

КОЛЬЦО

– Капитан не может нас подслушать?

– Не сомневайтесь, Любовь Антоновна! Я услала Мишку.

Мы договорились с ним, чтоб он часа на два из дома ушел, когда вы придете. Иди, – сказала ему, – с глаз подальше, пока мы с доктором не поговорим. Узнаю, что подслушивал – я свое слово исполню... тогда тебе одно останется: убить меня. Мишка трусливый... Это он с вами геройствует... А как дойдет до дела – в кусты.

– Ты не слышала, Лиза, что случилось с Жарковой?

– Михаил говорил, что ее в скорости на больницу отпра вили. Я дома в то время жила, в точности не знаю. Может, Мишка и соврал... ему не в новинку.

– В нашей зоне девушка одна есть, Рита. Страшно мне за нее. Капитан обещал, а...

– Я постою за нее, Любовь Антоновна! Не дам ей про пасть.

– Капитан говорил, что пятерых в больницу отправит.

265

– Отправит, доктор! Жива не буду, но отправит! Я про слежу!.. И вы поезжайте с ними... Останетесь тут – и я не услежу за вами. Так сделают, что и не подкопаешься... Миш ка умеет... Уедете вы, одна я останусь с барбосом своим...

Одна... Просьба у меня к вам большая, не откажите, Любовь Антоновна.

– Если смогу – исполню.

– Можно я к вам в больницу приеду? Повидаюсь – и уйду тотчас. Пригляжу за вами. Начальник больницы давно с Мишкой дружит... Ни в чем на больнице мне запрета не бу дет... Откажете в просьбе моей – тяжко мыкаться мне самой...

Помру... Петька останется... Какой он без матери с таким отцом вырастет?

– Приезжай, Лиза... я буду рада.

– Какая вы сердечная! Да разве обрадуетесь вы мне... Еще одно прошу вас: полегче вроде первого, а не знаю как сделать.

– Говори, Лиза.

– Колечко золотое... Возьмите его назад!

– Оно не мое!

– Хозяйке отдайте! Трудное кольцо... И забросить его не могу, не хозяйка я, и держать при себе тяжело... Не кольцо, а топор... Изведусь я с ним! Попросите прощения от меня у той женщины. Продаст она его, купит поесть себе...

– Не продаст она кольцо... Память оно от мужа... У нее сыновья погибли, муж умер... одно кольцо от него на память осталось...

– Зачем же она отдала такую вещь заветную? Лучше бы самой потерпеть от барбоса моего! – горестно воскликнула Лиза.

– Не за себя отдала кольцо... Она бы лучше умерла, но с кольцом не простилась бы.

– Родственница у нее в зоне?

– Нет у нее родных. За чужую женщину отдала... чтоб старуху в больницу положили... умирает она, а ее на работу гонят.

– Господи! Какие вещи мой изверг приносит! Я брала.

Не для себя... Петьке... Кольке... Отцу... Брала... Отдайте, Лю бовь Антоновна, кольцо! Пусть с вами не свижусь больше, но отдайте!

266

– Не возьмет хозяйка его назад.

– Почему? Хотите сама приду в зону, прощения попро шу! Отдайте, доктор! Как Бога прошу! Виновата я кругом пе ред людьми!..

– Себе его взять не смогу, а Елену Артемьевну, хозяйку кольца, навряд ли сумею уговорить. Позавчера, когда я узнала о кольце, сказала Елене Артемьевне, что сама у капитана коль цо отниму. «Не возьму я его. Грязное оно! В таких руках по бывало». Вот что мне ответила хозяйка кольца.

– Не возьмет... – На Любовь Антоновну смотрели глаза Лизы, жалкие и просящие. – Уговорите ее! Ради Пети уго ворите! Y вас тоже дети были!

– Давай, Лиза!

– Вот оно! Все время при себе держала. Завтра приду в зону, спрошу вас, взяла ли она его... Постарайтесь за меня, Любовь Антоновна!

– Что смогу, то сделаю, Лиза...

– Спасибо вам! Трудно жить мне станет теперь без вас...

Как я на своего барбоса посмотрю?.. Раньше верила ему, что преступников он изводит... А нынче?! Вы такая... и еще жен щина та, что кольцо самое дорогое за старуху чужую не по жалела... Если б вы сразу сказали мне о кольце, когда выха живали меня в тот раз, Мишка б руку к нему не протянул.

– Пока я была у тебя, о кольце я ничего не знала. Пришла в зону, Елена Артемьевна сказала о нем. Я возмутилась, по тому что тоже просила капитана отправить ту старуху в боль-пт щу.

– И вы за нее просили?! Кто ж она такая?!

– Жена священника.

– Матушка попадья! – всплеснула руками Лиза. – Го ворил мне о ней Мишка... Вы боговерующая, доктор?

– Я в церковь лет двадцать не заглядывала.

– А Елена Артемьевна?

– Не знаю, но наверно тоже давно не была.

– И вы совсем-совсем в Бога не верите?

– Я верю в доброту людей. Верю в справедливость, в со весть людскую. Верю в высший разум...

– Вы книги божественные читали?

267

– Читала, Лиза... Люблю Евангелие, но люди не живут по нему.

■

– Почему ж е вы за попадью вступились? Другой бы док тор продуктов у Мишки попросил, или чтоб на работу его не гоняли. А вы о попадье хлопочете. Я с детства крестик но сила, молитвы знаю: «Верую», «Отче наш», «Живые помощи»

– непонятны они мне: вроде бы по-русски и нс по-русски совсем. В школе крестик сняла. Смеялись надо мной подруги и учителя донимали, выгнать из школы грозились. Я в душе уважаю боговерующих, но в вашем положении просить за по падью не стала бы: самой кусок нужнее.

– Я обязана помочь человеку... Долг у меня такой.

– Тоже скажете – долг! Хорошему врачу сунуть надо.

В войну все голодные. И врач есть-иить хочет. Я по отцу знаю: давала я за него докторам.

– Мало таких врачей, что берут. Есть, но мало, – горячо возразила Любовь Антоновна.

– Пусть будет по-вашему. Только я при своем мнении останусь... А еще за кого вы просили?

– В тот раз больше ни за кого. Сегодня – о Елене Ар темьевне говорила.

– За хозяйку кольца? Будь я даже на вашем месте и то б за нее попросила... И больше ни за кого?

– Почему же? Капитан имеет право отправить в больни цу пятерых...

– За кого еще, если не секрет?

– За Риту. Я говорила тебе о ней.

– И правильно сделали. Испохабят ее тут жеребцы ока янные, как ту девушку. Пускай отдохнет в больнице, попра вится. Вы о пятерых сказали, Любовь Антоновна, – напомни ла Лиза.

– Какие мы женщины любопытные... Все хотим знать. Я

просила капитана о Кате.

– Тоже девушка?